- -
- 100%
- +
— Дуня, Дунюшка, ласково звал он её. — Вставай!
Распахнув глаза, увидала девушка над собой лицо Молота.
— Вставай, Евдокия Антиповна, петухи уж который раз прокричали.
Дуня приподнялась на локте, краем глаза заметив, что брат крепко спит, села, потянулась сладко вложила схватилась за широкую ладонь Молота. Потянул дядька - поставил девицу на резвые ножки.
— Эх, Дуня, Дуня, - вздохнул Молот и вытянул из её распустившейся косы травинку. – Краса ты ненаглядная, так и проспишь долю свою девичью. Охнуть не успеешь, а и повезут тебя, молодую, в мужнин дом.
Дуня переступила с ноги на ногу, и покатился по земле горшочек со снадобьем. Девушка быстро подхватила его и просияла.
— Вот же! Бабушкино подаренье! - воскликнула она и осеклась. - Давеча не поблагодарила тебя, дяденька Терентий, за то, что заступился. Уж и не знаю, зачем ты сказал, что шел за мной. А ну как батюшка осерчал бы? - она чуть наклонила голову – лучи проснувшегося солнышка не давали взглянуть в глаза Молота. - А ведь ты и не боишься его. Так ли? Отчего ты не уйдешь? Золото у тебя есть, выстроил бы кузню, жил бы - поживал. Неужто по сердцу тебе лихоимством промышлять?
Никогда доселе не отваживалась она вот так говорить Молоту. Помнила его сызмальства, всегда рядом был, нужда была - успокоит, свистульку из прутика смастерит, яблочко с ветки сорвет.
— С меня какой спрос, - невесело покачал головой Терентий. — Вот замуж тебя выдам, да и осяду в Косогорово. Отчего бы и впрямь на деревне кузню не завести? Заживу своим домом, куплю сафьяновые сапоги, да и пойду вдоль околицы сам гоголем выхаживать: «Га-га-га, утушки серые-белыя, выходите полюбуйтеся на меня да на добра молодца! - улыбнулся Терентий.
Дуняша залюбовалась на старого своего воспитателя - каков он красавец, даром что седина по волосам разметалась. Сильный да ладный, не страшный совсем.
Терентий почуял девичьи мысли, разом брови нахмурил
— А ну, что за подаренье?
И Дуня вспомнила про горшочек.
— Вот, у церквы — она врала, и яркий румянец отчего-то заливал ее щеки, стыдилась она неправду Молоту говорить, но как тут признаешься. — У бабушки старенькой выменяла
— На что? - спросил Молот.
— Так на то — Дуня растерялась. - Пирожка с собой взяла. С куриными потрошками пирожок, давеча стряпала. Вот ей и дала. А она баяла, что снадобье шрамы заживляет. Вот Евсеюшке намажу. И тебе, дяденька. Давай-ка руку! Глядишь и заживет и твоя рана, да братнина посеченная спина.
- До свадьбы не подживет, - усмехнулся Молот, закатывая рукав и глядя, как ловко девушка смазывает подсохшую коркой рану. - Нынче батюшка твой за свахой поедет, а та подружек привезет.
Обмерла Дуня.
— Каких подружек, дядька Молот?
— А тех, что твое девичество оплачут, - горько усмехнулся Терентий. — Жених торопит, говорит, мол, и приданого золотом возьму, опосля подушки да перины довезёте. Отдайте, мол, девушку скорее.
— Пугаешь, дядька! – Дуня выпустила мощную мужскую руку, и Терентий принялся раскатывать рукав. – Батюшка сказывал, что сговорились на Покров. Кто же летом свадьбу играет? Страда ведь.
— А что тебе страда? – губы Молота чуть дрогнули. – Нам не сеять и не жать, токмо с девками гулять. Да и жених твой – человек торговый, захотел через две седмицы, стало быть, Дуня, через две седмицы быть тебе мужниной женой!
— Это скоро, дяденька Терентий, - губы Дуни задрожали. – Не могу я замуж пойти до Покрова.
Молот подошел близко, тронул девушку за плечо, как давеча бабушка-травница.
— Нет твоей воли отцу перечить, сама ведаешь. Коли не пойдешь за Силу Иваныча, так Алтынник тебя не пожалеет, как и до сего дня не жалел. Ты у него – рубль серебряный, разменный. – тут Терентий присел, чтобы вровень с Дуниным лицом стать. – Одно слово твоё, и увезу тебя со двора, да только поедешь ли?
Дуня смотрела в глаза Молота и видела наперед свою судьбу.
— Не поеду, дядька, слово дала.
— И сердце не послушаешь?
— Одно сердце и слушаю, только его и слушаю, - единственная слезинка упала с длинных девичьих ресниц. – Замуж так замуж.
Глава 6. Виновница
Вскоре и сам Алтынник сообщил дочери о приезде гостей. Дуняша слушала и кивала, а сама думала о том, кто лежал сейчас недвижимый в избушке старушки-травницы. А ведь она и имени его не знает, и сословия. А ну как он давно обвенчан, и детишки у него по лавкам сидят?
— Слышишь ли? – брюзгливо спросил Антип замершую с ухватом в руках дочь. — Чего столбом стоишь? Евдоха?!
— А? – девушка вздрогнула. — Как же, батюшка, мигом обернусь!
Антип покачал головой и махнул рукой: ехать пора, к обеду обернуться бы.
Пока во дворе все были занятыми сборами, к Дуняше подошел Молот, руку показал – ни следочка от раны не осталось.
— Сойдет метка-то твоя от снадобья? – Терентий едва коснулся пальцами девичьей щеки. – помажь, глядишь и сойдёт.
Не веря своим глазам, Дуня поворачивала руку Молота, старалась рассмотреть. Много шрамов у дядьки Терентия, а свежих – ни одного.
— Вот спасибо тебе! – просияла она счастливой улыбкой и, схватив с полки заветный горшочек, побежала к амбару.
Вышедший следом Молот встретился взглядом с Алтынником.
— Куда это побегла?
— Снадобье вишь-ка, целебное у нее. Выменяла у бабки за пирожок. Небось Евсею на спину всё и изведёт.
— Дура, как есть дура, - зло сплюнул Алтынник. – Себе бы рожу сперва вымазала. Дура! – атаман повернулся к телеге: - Едем! Засветло обернуться надо!
***
Евсей постанывал, когда Дуняша дотрагивалась до его подсыхающих ран. Она закусила губу от волнения: белоголовка согнала гниль, а бабушкино снадобье и вовсе сотрет уродливые красные полосы с широкой братниной спины. - Что, нынче станут тебя учить уму-разуму, - сдерживая вскрик, сквозь сомкнутые зубы прошипел Евсей. – Задурят бабы тебе голову, застращают. Ужо погоди, вот встану от твоей заботы как есть добрый молодец – и разгоню всех свах да плакальщиц.
— Не нужно, братец, - Дуня заглянула в горшочек – снадобье она выскребла всё, до последней капельки. – Чуточек не хватило, вот здесь на плече ранка еще. Погоди-ка. – она поскребла ноготком по шершавым стенкам и, скатав крошечный комочек, растерла по багровому следу. – Ну вот, к вечеру, должно, и болеть перестанет. А там и встанешь. Добрый молодец! – девушка тихо рассмеялась. – Тебе бы самому жениться, гляди, скоро скукожишься как старый гриб, и никто не полюбит! — Эх, Дунька! – протянул мечтательно Евсей. – Не нашлась еще такова девица, чтобы меня, жеребчика горячего, объездила да охомутала! Мне царевну подавай, чтоб прошлась по улице, а люди головы сворачивали. — Да где ж тебе в деревне царевну сыскать! – залилась хохотом Дуняша. – Ой, уморил! Царевну, чай, на сеновал не затащишь!
— А я и не потащу, - тихо ответил брат. – Я её, лебедушку, на шелковые перины уложу. Гагачьего пуха подушечку под головушку подложу Да ты поверила что ли? Вот дурёха ты, Дунька! – засмеялся Евсей.
Только Дуня видела, что не весело ему. От баб и девок отбоя нету, а вот, смотри-ка, подавай ему одну единственную!
— Я дом приберу, кашки с мяском тебе принесу, а сама на луг, за травкой!
— Не прячь очи, - тихо попросил брат. – Как травку-то кличут?
Дуня закрылась рукавом – так полыхнули огнем щёки.
— Что ж ты, Дунька, честь свою не блюдёшь? Не муж, так отец пришибёт ведь.
— Нет на мне вины, - твердо ответила девушка. – Я скоренько обернусь.
Бежала она до знакомой кривой сосны что есть духу, едва увидала Чернушкины ушки, улыбнулась: — Встречаешь? Свинья качнула рылом, хрюкнула и понеслась вперед.
На этот раз изба на курьих ногах встретила ее крылечком, спустившимся до самой земли. Взбежала девушка на него, в дверь постучала. Отворила гостье ведунья, в дом впустила.
— Явилась - не запылилась, - хитро прищурилась бабка. — Ну, давай питье хворому варить, да поить его будешь!
***
Успела Дуняша вернуться до отцовского возвращения. Кинулась к кадке – а и тесто уже подошло. Поставила пироги и похлебку в печку, только присела, а уже заскрипели ворота – гости на двор пожаловали.
Высыпали с телеги бабы говорливые, зашумели, запричитывали, заохали, старый хутор оглядывая. Антип покрякивал, отшучивался, но в разговоры не лез: бабье дело мужика не касается.
— Ну, голубушка, где твоя горенка? – спросила сваха в рогатой кике с красной тесьмой, скидывая с плеч большой платок.
Дуня и словечка вставить не успела, как завалилась гостья в закуточек за печкой, пологом прикрытый. Отец и мужики в избу не зашли, осталась девушка одна посреди бабьего хоровода.
— Ты меня Марфицей, кузнецовой женой кличь. Сваха я посадская! – женщина, презрительно поджав губы, осмотрелась. – Не богат двор, не богат. И невеста без роду. Ну да не беда. Показывай сундуки!
— А у меня он один и есть, сундук-то, - громко сглотнув, ответила Дуняша. – Матушкин ещё.
— Тащи! – хохотнула сваха и подруги ее подхватили: - Тащи-тащи! Показывай!
Не хотелось Дуне чужим людям показывать, да пришлось вытащить из-под лавки матушкин сундучок.
— Говорил Антипа Степаныч, что приданого не собрала невеста, - обидно засмеялась сваха, - да кто ж знал, что его всего-то с наперсточек! Разве ж такое годится?! Ни рубашки. Ни платочка! А ведь сила Иванович – жених завидный. Дом белокаменный с подворьем, выезд в четыре лошади, два лабаза с крупою да мукою, а уж лавок и не считано! И чего он углядел-то в тебе? Не дородна, не высока, - тут Марфица хлопнула Дуняшу по животу. – Детушек родишь ли? Эх, кабы не я, сидеть тебе квашней. А ну, подруженьки, тащите мешки! Нынче такова невеста, что более никогда не сыщется. Видано ли дело: девка, да без приданого!
Такого Дуняша не видела даже на городских торжищах – парча да шелка, сарафаны да платки узорчатые, ленты да накосники жемчугом расшитые. Запестрело в глазах, закружилась голова, а сваха все болтает языком без устали. Дуняша не ногах не устояла, на лавку опустилась, и кажется ей, будто глаз недобрый щеку жжет, ту самую, что кнута отведала. Повернула голову – а одна из девиц, подруженек свахиных, зло смотрит, бровь вскинула.
Вскоре Марфица в избу Антипа позвала. Пальцы загибала, указывала, что оставит невесте, да сколько за это денег возьмет. Кивал Алтынник, оправдывался: мол, девка без матери растет. Всё хозяйство на ней, за приданное и взяться некогда. Дал свахе кошель тугой, во двор позвал, где сотоварищи его над костром похлебку в котле варили.
— Не побрезгуйте, гости дорогие отведайте охотницкой добычи – куропаточки да перепелочки! – улыбался Антип.
Вышла на крыльцо Дуняша, к бревенчатой стене прижалась спиной, грудь растирает. Тяжко дышать, будто камень давит. Вечерний прохладный ветерок лицо обдувает, думы одолевают.
— Что, сестрица, умаялась? – спросил Евсей, и Дуня чуть не подпрыгнула.
— Ты что же, оправился? Не болит? – он схватила брата за плечи. – А ну, повернись!
Евсей послушно развернулся спиной, и Дуня задрала ему рубаху до шеи, пытаясь в сумерках рассмотреть шрамы. Гладила рукой, щупала, да не находила.
— Ну, углядела чего? – смеялся брат, отходя в сторону. – Как корова языком слизала. Вот тебе и бабушкино снадобье!
Дуня не могла не засмеяться, глядя на Евсея. А тот, подтянув наборный кожаный поясок, расправил плечи и молодецкой поступью направился к женщинам. Сестра, глядя ему вслед, покачала головой: вот уж вышагивает, аки гусак перед гусынями. Так и отыщет вою царевну, и женится, и деточки пойдут, и станет Евсеюшка им песни петь да к небу подкидывать.
А она, горемычная, в чужом доме хозяйкой станет. Он у Силы Иваныча, небось, поболее отцовского хутора. С утра до вечера одни заботы! Дуняша вздохнула и пошла за пирогами в избу, раз уж гостям у костра трапезничать сподручнее. Из общей гурьбы отделился Молот и направился за девушкой. Помог, вынес угощение гостям, как служка дворовый. В мужнином доме не будет у нее ни братца, ни дядьки Терентия. Мороз пробежал по коже, до того страшно было заглядывать в будущее.
Тихонько усевшись на старую колоду, Дуня смотрела, как хмелеют мужчины и женщины от привезенного отцом пива, как громче становятся их голоса. Марфица вдруг крикнула:
— А что, Антипа Степаныч, не сыскать ли твоему бычку телочку под стать?
Алтынник повернулся к свахе, встал, поправив кушак, поманил за собой. Дуняша улыбнулась: ну вот, и точно братца оженят. А Евсей и не слышит будто, хохочет, на баб хитро поглядывает. Откинувшись спиной на стену, Дуня прикрыла глаза. Усталость смежила веки, и задремала разбойничья дочь. Сколько спала, не поняла, комары лицо заели да смеялся кто-то тихонечко за углом, вот и проснулась.
— Ох, Антипушка, соколик, - Дуня узнала задыхающийся голос свахи. – Экий ты ненасытный. Остынь ужо! Вдруг кто услышит, - гостья снова тихонько засмеялась, и девушка быстро встала с колоды, вжалась в стену. Зачем? Не ответила бы.
Заговорил отец. Он задыхался, будто бежал долго.
— Ох, сладка ты Марфа! Горяча, кобылка! А то давай вернемся?
— Перестань, - не сразу, с тягучим стоном ответила Марфица. – Скажи-ка лучше, станешь об этом годе сына женить?
— Да надо бы, - вздохнул Алтынник. – Коль прибились к этой землице, то и дом ему выстрою. И внукам моим будет где ножками потоптать. Да только где ж я ему невесту сыщу? Живём на отшибе, с деревенскими не якшаемся.
— То моя забота, - отозвалась сваха. – Знаешь ведь село недалече? Дальние Столбы?
— Как не знать!
— Живет там девица – мельника дочка. Засиделая вековуха. Всем хороша! А уж как по воду пойдет, словно лебедушка плывёт! Может и видел её? – в голосе Марфы прозвучало беспокойство. - Возле овражка за церквой изба-пятистенка, во дворе еще сруб стоит – второй дом поднимают. Так видел аль нет?
— Не, не видал. А чего ж вековуха? За душой нет ничего?
— За душой у нее, Антипушка, не токмо отцовская мельница, а и табун лошадок, да стадо коров, да лабазы, да маслобойня, да сама мастерица, каких свет не видывал. И дочка единая у родителей. Последышек. Сыновей-то, слышь-ка, одного за другим черная хворь прибрала. А девка вот осталась.
- А чего не берут, коли так?
— А она, соколик ты мой, меченая, как Дунька твоя. Да одна беда: у Евдокии Антиповны скоро с лица корочка сойдет, и белая ниточка по щеке протянется – не заметишь, а у Софьи Михайловны уж до самой смерти отметочка – пятно родимое.
Дальше Дуня слушать не стала, пробралась стороной, обошла избу, да в амбар юркнула. Глядит, а Евсея нет, улеглась на его место, да под мерный храп Молота и уснула.
***
По утренней зорьке повез Антип гостей в Дальние Столбы. Марфица напросилась муки прикупить. Особая, мол, мука в том селе. Дуня усмехнулась. Никак отцу невесту показать хочет. А Евсей и не знает, поди, загулял.
До обеда хлопотала Дуня по хозяйству, а думы ее только об одном, да об одном. Возвернулся отец, накормила она его, напоила, да и спать с устатку положила, а сама бегом к бабушке-травнице.
Бежала через луг, через Волчий ручей. Так дорожка короче к кривой сосне приведет. Только речушку перепрыгнула, а на перерез ей всадник на сером коне скачет, мерзкими словами ругается. Кудреватый рябой мужик, тот, что кнутом её огрел. Заледенели губы, сердечко заколотилось. Не уйти ей от верхового, не убежать – всё одно догонит и прибьёт! Или старосте деревенскому отдаст, а тот в царский приказ свезет. Видела Дуня, как лихим ребятушкам ноздри рвали да пальцы рубили. По всему видеть, и ей того же не миновать.
— Забью, - орал мужик, нагоняя, щелкнул кнут, чуть беглянку не задел.
Куда не кинется, везде дорогу заступает серый конь, а мужик кнутом стегает. Вот спрыгнул на землю, ближе подходить стал. Дуняша кулаки сжала, гордо подбородок вздернула.
— Ты чего добрых людей пугаешь? Пусти, мне домой надобно!
— До дому я тебя сам провожу, - осклабился мужик, - а ты мне отплатишь за обиду!
— Да какая же обида, добрый человек, - попыталась было Дуня отговориться, но совсем рядом с лицом снова щелкнул кнут.
— Что, стервь, забыла меня?! Ничего, уж я тебя научу уму-разуму! – незнакомец подходил всё ближе, развязывал кожаный пояс, мокрую от пота рубаху задирал. — Сестрица нынче заехала, видела тебя, говорит, на хуторе у Косогорово, Марфица-сваха, мол, к венцу тебя собирает. И коса русая, и лицом красива, и меточка моя на щечке! Уж теперь-то я отпробую спелой ягоды!
Дуня пятилась назад, нащупывая ногами кочки да ямки, боясь споткнуться. В холщовой суме шарила, да и нашарила! Вытянула на свет клок черной шерсти, вспомнила бабушкины слова, да и бросила за спину, не глядя.
Рябой наступал, толкнул Дуню в высокую траву, свет застил, ухмылялся зло. Вдруг конь серый заржал, да и поскакал прочь, словно волка увидал. Глядит девушка: бледнеет лицо у мужика, брови вверх поднялись, рот открылся, подхватил рукой штаны, да и назад отходить начал. Вскочила Дуня, оглянулась, а позади неё чёрный кот стоит, да не простой – выше лошади. Улыбнулась разбойничья дочь старому знакомцу, повернулась к обидчику:
— Только сунься, велю своему котейке голову тебе отгрызть!
Глава 7. Ядвига
Бабушка-ведунья смотрела хитро, но Дуня в глаза ей не глядела, сдерживала улыбку: улепётывал мужик как трусливый заяц. Черный кот проводил её к избушке, и на порог взошел уже в старом обличье, но девушка нет-нет, да и поглаживала его с благодарностью. Не обманул, выручил. Дуня тяжко вздохнула и кинула быстрый взгляд в закуток. Раненый незнакомец стал будто бледнее, не шевелился.
- Нынче отереть его надобно. Смотри, вот духмяная вода, тряпицу смочишь и всего от макушки до пяток, - проворчала хозяйка. – Не то сгниет спина, как есть сгниет!
— Всего? – Дуняша вытаращила глаза. — Как же, бабушка, срам-то какой!
Травница засмеялась.
— Ладно, твоя работа до живота, а моя от живота.
Вдвоем они с трудом приподняли большое сильное тело, и Дуня быстро отерла взваром широкую спину, сменила подушку, а потом, когда уложили не знакомца, и бабка отошла в сторону, принялась смачивать грудь. Водила рукой, чувствуя, как алеют щеки, как хочется отчего-то прильнуть ухом, послушать, бьётся ли сердце. Но и сейчас, глядя на бескровное лицо и отросшую бородку и усы, чувствовала переполняющую радость. Жив!
Сколько так сидела – не помнила, пока бабка не заворчала:
— Ить дыру протрёшь, негода! Бери ложку, пора нашего молодца поить.
Солнце поднялось высоко, пора было возвращаться, но Дуняша медлила. Расчесывала гребешком кудрявые волосы, касалась глаз, словно ждала, что распахнутся синие очи.
— Даже имени твоего не ведаю, - вздохнула она.
— На что тебе имя? – старуха толкла в ступке сухие ягоды. – Дышит, и ладно. Долго лёжнем пролежит, не услышит, не увидит тебя, горемычную. Покуда не придет его пора.
— Отчего же, бабушка, я горемычная?
— От того, девонька, что сердечко твое проснулось. Спало бы, и тебе никакой беды не было бы. А теперича болеть будет так, что захочешь вынуть его да в речку кинуть, - старуха покачала головой. – У кого не стучит ретивое, те и не горюют, не радуются, да и не живут будто. Так-то!
- Странное ты говоришь, бабушка, - Дуня взяла веник и смела в кучку сор травяной. – Сердечко мое и до сего дня стучало.
— Дуреха ты! Стучало! А ныне-то? Ныне? А? Болит? Огнем горит?
— Горит, бабушка.
— Так-то! А вот как взамуж заберут тебя, что делать станешь? Увезут тебя в город, а оттель до моей избушки пол денёчка пути. А? Слово давала. Мол, крепче камня, слово твоё. Что делать станешь? Во второй-то раз бросать парня больнее во сто крат будет. Горемычная ты и есть. Ступай, девонька, пора тебе. Ступай.
Все думала о бабкиных словах Дуняша. Думала, когда домой бежала, когда кур кормила, когда дом прибирала да пироги ставила, думала, когда день за днём, всю седьмицу, бегала по чаще за Чернушкой, и уже не страшили ее сучья да коряги, да волчьи глаза. Более всего одно пугало разбойничью дочь – неминучая разлука с тем, без кого теперь не только дышать, но и жить не могла.
Антип все чаще отлучался в город, Евсей тоже припадал днями, а если дома бывал, то ходил тихий, а иной раз возьмет чурбачок и резать по дереву начинает. Вроде и выходит зверь какой-никакой, да злится парень, оземь чурбачок кидает, ругается сам на себя. Дуня всё видела, да никак не выходило с братом словечком перемолвиться: то купленное приданое по сундукам раскладывать, то одежду на солнце жарить. Свадьба скоро, а она не поспевает в две руки. Молот на подмогу приходил. То поднесет, то унесет, и все в глаза Дуне заглядывает, хмурится.
Да только всё одно бежала девушка через луг, через Волчий ручей, через чащобу до избушки бабушкиной. Прибежит, платок с головы стащит и ну по ясному лбу гладить дружка своего сердечного.
Вот осталось до свадьбы всего ничего, ноет сердце у Дуни, но выпросилась у отца, пустую отговорку придумала, побежала к бабке. Прибежала, кота по головушке шелковой погладила, свинку Чернушку за ухом почесала, да и села на лавку, руки опустив.
— Чего девонька пригорюнилась? – спросила старуха, а Дуня взгляда от закутка не отводит.
— Все как говорила ты, бабушка, сердце на кусочки рвется, будто терзают его голодные собаки, каждая в свою сторону тянет, мочи терпеть нет. Та и осталась бы тут, с ним, и смотрела бы с утра до ночи на лицо его, да отпаивала бы, - Дуня горестно вздохнула. – Завтра собирать меня к венцу приедут. Оплачут моё девичество, в баню отведут, а поутру и обрядят. Страшно, бабушка, как подумаю, что придется его покинуть, ажно коленочки трясутся.
— Мужа, стало быть, не боишься? А свёкра со свекровью? А ну как злые люди попадутся?
— Что мне злые люди, коли я сама злая?
И тут старуха погладила Дуняшу по голове, да и обняла по-матерински:
- И я была молода, и любила доброго молодца, совсем как ты. Только жила я далеко отселе, и звали меня Ядвигою, купеческой дочерью. Многие к моему отцу приходили замуж звать, а он все побогаче жениха выбирал. Хотел прирастить свои земли его наделами. Польский шляхтич мимо проезжал, затеял охоту в наших лесах, да и заметил меня. Предложил отцу сумму немалую, да не замуж звал - на потеху себе. Клялся, что за каждый шаг монеты к ногам бросать станет, что в жемчугах по колено ходить стану...
— А ты, что же, бабушка?
— А я, девонька, давно свое сердечко отдала хорошему человеку – гончару Иванке. Уж какие он кувшины, крынки да корчаги делал! Из дальних краев к нему ехали за товаром. Слава мастера далеко гремела. Узнал Иванко, что шляхтич на меня глаз положил, пришел ночью и позвал за собой. Давай, говорит, убежим в дальние края, где никто нас не найдёт. Собрала я в узелок, что могла, да и сиганула в окошко. Любимый меня поймал, на лошадь посадил, да и поскакали мы куда глаза глядят.
— Дальше, дальше что было?
— Сперва мужика напои, а потом спрашивай, скоро солнышко за лес спрячется.
Забегала Дуняша по избе, заторопилась, со всеми бабкиными поручениями справилась, села в изголовье волосы черные кудрявые причесывать, со стороны на сторону перекладывать.
— Так что же, зажили вы с Иванкой своим домом? Убежали?
- Пора тебе, нечего рассиживаться! Ступай!
Не стала девушка перечить, повязала округ головы платочек, поклонился, сошла с крылечка, а старухин рассказ в памяти все перебирает. Так дума за думкой и дошла до дома. Вечером подошел к не Терентий Молот, ласково руку взял, раскрыл ладошку и положил в нее старую затертую ладанку червленого серебра.
— Скоро своей семьей заживёшь, не такого жениха тебе бы надобно, да что ж поделать. Вот тебе, Дунюшка, подарочек от меня, - тихо проговорил он. – Он мне дороже любого золота да каменьев самоцветных. Береги его как зеницу ока, ни за какие посулы не отдавай!
— Благодарствую, дяденька Терентий, - сжала в кулачке подарочек Дуня. – Сберегу.
Всю ночь не спала девушка, все думала, как бы ей из города отлучаться, да к милому пробираться. Только ничего на ум не шло. Еще петухи не пропели, а Дуня уже бежала по холодной росе к избушке на курьих ножках, бабка Ядвига уже ждала ее на пороге, будто знала. Пока Дуня хворого обмывала да отпаивала, молчала старуха, а как управилась с делом девица, так дала ей горсть сухой рябины.
— Непростая ягода. Пригодится.
Дуня сунула подарочек в рукав.
— Я, бабушка, от слова не отступаю, но и как быть не ведаю. Везут меня в город, в палаты каменные Силы Ивановича. Как мне оттуда вырваться, ума не приложу.
— Далеко не уедешь, - хмыкнула старуха. - Беги, по твою девичью красу уже сороки слетаются, - сказала и дверь избушки перед Дуниным носом закрыла.
Едва успела домой добраться, а уже разряженные гости на пороге. Песни поют, смеются, а Дуне по-волчьи выть хочется. Началась кутерьма, отвели ее в баню, обсмотрели-общупали, в семи водах вымыли. А рано поутру принялись плакать да причитывать, да Дуняшу одевать.
Евсей с бабами заигрывал, а Антип в дело не мешался, но свой подарок дочери сделал – сережки с бирюзой бесценною, каковых, говорил, и у царицы нет. Наполнился двор людьми, а Дуню в горнице держат, покрывалом красным накрыли, чтоб не сглазили.