- -
- 100%
- +
Бот тряхнуло, потом ещё раз, и вскоре началась болтанка, а в лобовое стекло ударили клочья серых облаков.
– Сбавь обороты. Не дрова везёшь. – Капитан похлопал Наики по плечу.
– Быстрей проскочим – быстрей всё увидим.
– Не забудь «Невидимку» включить.
– У них что – радары есть?
– У них глаза есть…
– Есть, капитан! Будет сделано, капитан!
Бот вынырнул из облачности буквально в полукилометре от земли, как раз там, где океанские волны бились о скалистый берег.
– Забирай вправо, – распорядился капитан.
– Сама знаю, – огрызнулась Наики, сосредоточенно вглядываясь в сухую каменистую поверхность, на которой изредка попадались низкорослые скрюченные деревца.
Они летели буквально в сотне метров от земли на минимальной скорости, но никаких следов жизнедеятельности разумных существ пока не наблюдалось.
– Смотри, – Егор указал на линию горизонта, над которой стелилась полоса чёрного дыма.
Наики увеличила скорость, и буквально через пару минут они увидели, что по наезженной грунтовой дороге медленно ползёт колонна устрашающего вида стальных машин на гусеничном ходу. Из клёпаных башен торчали короткие стволы пушек огромного калибра, и над каждой из машин возвышалась труба, откуда валил густой чёрный дым, в котором трепетали на ветру закопченные знамёна, где на жёлтом поле были изображены красные стилизованные фигуры крылатого мужика с бородой, целящегося из лука. Справа от колонны, с наветренной стороны, чтобы не глотать дым, шла колонна солдат с обнажёнными загорелыми торсами и дробовиками на плечах.
– Мальбрук в поход собрался. – Капитан усмехнулся, глядя на эту демонстрацию военной мощи. – Тебе не кажется, что жизнь у местных – так себе?
– Кажется, – ответила Наики. – Давай-ка послушаем эфир.
– Ты думаешь, радио здесь уже изобрели?
– Не думаю. Знаю.
Капитан и сам уже разглядел сквозь дым, что на одном из «танков» вместо орудийной башни стоит ажурная конструкция, которая не могла быть ничем, кроме антенны.
– Дыжмин сывъят ктала дыян хайлтанута… – Обладателя уверенного мужского голоса явно не смущал треск атмосферных помех. Речь была яркой, импульсивной, богатой интонациями и явно убедительной для тех, кто её понимал.
– Запись включила?
– Обязательно.
– Интересно, что профессор скажет?
– У него господин Соуч есть. Вместо мозгов…
– Зачем ты так? Не знаешь же толком, что он за человек.
– Я о нём ничего дурного сказать не хочу. Он мне даже понравился. Просто… Чем умнее техника, тем бесполезнее становится человек. Меня это иногда напрягает.
– Нашла место…
– Извини, капитан. Действительно. Не сейчас.
– Давай-ка возвращаться. На первый раз достаточно.
– А может, пролетим над дорогой на север? Куда-то она ведёт.
– Хорошо. Только недолго.
– А долго и не понадобится. Скорость у них – пять километров в час, топливо, судя по всему, – сырая нефть, КПД – ничтожное. До заправки точно недалеко.
Действительно, не прошло и пяти минут, как впереди обнаружилась ступенчатая пирамида, сложенная из красноватого песчаника, а неподалёку от неё – несколько десятков стальных кубических ёмкостей для горючего. На плацу у подножия пирамиды занималась строевой подготовкой рота солдат в кольчужных рубахах, стальных шлемах с широкими полями, вооружённых точно такими же дробовиками, как и у тех бойцов, что были на марше. Едва бот завис над пирамидой, они выстроились в две шеренги, образуя живой коридор, ведущий к лестнице, что поднималась к площадке на вершине сооружения. Из покосившегося глинобитного барака, стоявшего неподалёку, двое мускулистых парней вывели тощего паренька с наголо обритой головой и сопроводили его сквозь строй. Следом вышел пожилой человек в красной мантии и последовал за ними. Когда парня подтолкнули, чтобы тот поднимался по лестнице, шестеро барабанщиков начали отбивать дробь. Но несчастный самостоятельно подниматься на пирамиду не желал, и двое охранников его буквально волоком потащили вверх. Лишь степенно идущий человек в мантии придавал этому странному ритуалу видимость торжественности.
– Что это, капитан? – Наики и сама догадывалась, что происходит внизу, но верить в это не хотелось.
– Либо казнь, либо жертвоприношение.
– А может, языка возьмём? Заодно и спасём человека.
– Думаю, нам не стоит вмешиваться в ситуацию, сути которой не понимаем. Может, это убийца, вор или насильник. Может, он заслужил смерть.
– И ты дашь ему умереть?
– Здесь наверняка каждую минуту умирают сотни людей. Если не тысячи. Всех не спасёшь.
– Нам информация нужна?
– Конечно.
– Так давай! Снизимся до двух метров над этим мерзким капищем. Всё равно они нас не видят. Я шокер прихватила на всякий случай! Конвой вырубим, парня заберём.
– Нет!
– Почему?
– Потому что это приказ.
– Тогда полетели. Не хочу это видеть. – Она потянула на себя ручку управления, и бот, задрав нос, резко пошёл вверх по спирали. Резкий рывок летательного аппарата вызвал завихрения воздуха, которые подняли пыль и песок, сдули вниз, тех, кто поднимался по лестнице, и разметали строй солдат, стоявших на плацу.
– А вот так ты точно могла кого-то убить.
– Тебе же всё равно.
– Одно дело – не мешать им убивать друг друга, и совсем другое – самим нести смерть.
– Подумаешь, кто-то там получил пару переломов. Зато они могли это принять как знак, что их боги не хотят этой жертвы.
– Ты уже и за их богов что-то решать взялась?
– Выруби уже это радио! – потребовала Наики. – У меня от него голова трещит.
– Через минуту само замолкнет. Сигнал за нами не угонится.
– Шутишь?
– А что остаётся делать…
Глава 3
Никто доподлинно не знает, в чём смысл жизни и есть ли вообще у неё смысл. Зато бессмысленность смерти очевидна настолько, что большинство людей, даже осознавая её неизбежность, отказывается в неё верить.
Ликуд Байрак, философ, гражданин вселенной, XXVI век26 дня месяца Абу. Площадь Возрождения, Катушшаш.
Итак, митинг начался. Под пение фанфар на мостки вышел бел-пахати, управляющий северным округом Катушшаша, и, подняв ладони, начал утихомиривать ликующую толпу. На это, согласно традиции, должно было потребоваться не меньше десяти минут. Значит, до её выхода оставалось больше получаса, и было время ещё раз десять повторить заготовленную речь.
Когда Флора в условленное время пришла с готовым текстом в шестой отдел секретариата Великого сагана, её вполне радушно принял розовощёкий и доброжелательный чиновник, пригласил присесть, в её присутствии внимательно прочёл бумагу, удовлетворённо цокнул языком, вынес её в приёмную и отдал секретарше перепечатать в четырёх экземплярах под копирку. Вернувшись, он предложил выпить настоящего чая, что сейчас, в военное время, считалось роскошью.
– Флора! Вы создали поистине исторический документ! Так точно, так кратко и ёмко отразить суть текущей ситуации дано немногим. Я просто восхищён. Вот, например, это место. Э-э-э… Да! «Никто не вправе пытаться разрушить тот мир чистоты и гармонии, который мы в едином порыве хотим противопоставить надвигающемуся хаосу». Великолепно! В точку! Когда-нибудь, дорогая Флора, я буду гордиться, что мне посчастливилось с вами общаться. Да! Сахарку. Пожалуйста. Сейчас я попрошу принести рогалики. Нет. Извиняюсь. Арабела занята. Перепечатывает вашу выдающуюся речь. Я бы сам сходил до буфета, но, увы. Не могу покинуть пост в урочное время. Не имею права. А вот чаю налью. Сам. Не буду отвлекать мою замечательную секретаршу, а то ошибок наделает.
Флора, обжигаясь, проглотила горячий чай, даже толком не ощутив его вкуса. Ей хотелось как можно быстрей покинуть этот кабинет. И то, что написанный ею текст вызвал такое бурное одобрение канцелярской крысы, казалось ей оскорбительным. Одно утешало: предстоящее выступление на митинге повышало её общественную значимость, а значит, могли вырасти шансы найти новую работу. Хотя бы в той же Высшей школе искусств, где обучались студенты-стукачи, благодаря которым она и влипла в эту историю. А что! Не бросай в небо камень – может и по голове шмякнуть…
Толпа успокоилась и приготовилась внимать первому оратору. Бел-пахати выждал ещё насколько секунд и начал свою речь:
– Друзья! Сограждане… Сегодня мы провожаем достойных граждан Катушшаша, наших братьев и сыновей, в действующую армию. Скоро, очень скоро они наденут солдатские мундиры, возьмут в руки оружие и отправятся туда, где решается судьба не только нашей благословенной Империи, но и всего мира! Да! Я ничуть не преувеличил значимости того, что сейчас происходит на фронтах. Сейчас нам, как никогда, нужна победа над полчищами озверевших врагов, которые не щадят ни женщин, ни стариков, ни детей, которые мечтают сровнять с землёй наши города и селенья…
Он говорил уверенно и твёрдо, что никак не вязалось с его тщедушным видом. Резервисты, которых было сотни три, стояли прямо напротив трибуны стройными рядами, и даже то, что большинство были одеты в лохмотья, не заставляло усомниться, что они, как положено, выполнят свой долг и жизни за Родину не пощадят. А какой смысл надевать приличную одежду, если ещё перед погрузкой в эшелон всё их гражданское тряпьё полетит в большой костёр, разведённый на привокзальной площади? На выходе из бани, что расположена рядом с паровозным депо, им выдадут новенькое обмундирование – и прощай гражданская жизнь. Среди резервистов были мужчины самых разных возрастов – от подростков до пожилых граждан, и ещё среди них затесалось несколько юных девушек, явных добровольцев. Всё-таки два десятилетия непрерывного промывания мозгов сделали своё дело.
Она испугалась собственных мыслей, как будто их мог подслушать стоящий рядом шурта или, что ещё хуже, пристроившийся за спиной переодетый в штатское сотрудник Службы Общественного Спокойствия. Почему-то их легко было выделить из толпы по одному только вечно сосредоточенному выражению лица. Может быть, им также легко читать по лицам граждан, не завелось ли в их головах какой-нибудь крамолы? Нет, надо успокоиться, загнать страх туда, где его никто не найдёт – на самое дно души, в пятки. Что за жизнь? Чтобы в голову не лезло ничего лишнего, пожалуй, можно ещё раз перечитать машинописный текст с её выдающейся речью. Верхом издевательства было заставлять её это писать. Дали бы готовый текст, и мучений стало бы вдвое меньше. Нет – втрое. Вчетверо. Впятеро! Может, совесть не так бы мучила. Лучше быть слепым орудием тирании, чем соучастником её преступлений. Да! Неплохо сказано. Может с этого и начать? Кому надо – тот поймёт. Нет. Нет! Страшно! Героизм – не её стихия…
– …все мы! В едином строю – и те, кто в тылу куёт победу, и те, кто грудью идёт на врага. Слава Империи! Слава Его Величеству, да продлят боги его благословенную жизнь на многие тысячи лет!
Теперь могучий сводный хор местной консерватории, городского военного гарнизона и полиции при поддержке всех собравшихся исполнит боевой имперский марш «Разящий меч и прочный щит». А кто не поддержит, тот рискует провести ночь в кутузке…
Стальной клинок – разящий мечУдарит по врагу.Должны мы Родину беречьИ в ливень, и в пургу!Вперёд-вперёд полки идут,Трепещет злобный враг.Не преградят наш славный путьНи горы, ни овраг!Слова застревали в горле, но надо было выдавливать из себя всю эту абракадабру. Бел-пахати, возвышаясь над толпой, ритмично раскачивался из стороны в сторону, держа руки перед собой, как будто пытался дирижировать.
Пусть в наших жилах кровь кипит,Душа горит огнём.Не сокрушить наш прочный щит —Мы с ним или на нём!Мы не страшимся бранных сеч,Готов врага добитьСтальной клинок – разящий мечИ наш могучий щит.Ей теперь больше всего хотелось, чтобы пение наконец-то закончилось. Не пугало даже то, что ей сразу после того как стихнет последний аккорд предстоит выйти на сцену и, прежде чем начать речь, посмотреть в глаза толпе.
– А сейчас приветственное слово нашим славным резервистам скажет доцент кафедры археологии Института древней истории Кетта, магистр исторических и общественных наук Флора Озирис!
Раздались дружные ритмичные хлопки, те, кто стоял перед помостом в передних рядах, расступились, как по команде, образуя коридор, ведущий прямо к наспех сколоченным деревянным ступеням. Она неторопливо и степенно, как инструктировали, двинулась вперёд, пряча в нагрудный карман жилета бумагу с текстом своей речи. Промелькнул испуг, что за скомканный документ, столь ценный и важный, по головке не погладят. Но эту мысль она решительно отогнала, и с каждым мгновением её воля крепла, осанка становилась прямей, а каждый следующий шаг – твёрже и уверенней.
Ахикар, бывший студент, а ныне подполковник Ночной Стражи, лично подал ей руку, помог подняться на подиум и шагнул в сторону, оставляя её наедине с чего-то ждущей толпой и громоздким микрофоном. Стихли аплодисменты, и над площадью повисла тишина, нарушаемая лишь посвистыванием и хлопаньем крыльев чёрных дроздов, гнездящихся под козырьками крыш окрестных зданий.
– Дорогие мои, – начала Флора негромко, но с каждым словом речь её становилась всё уверенней и чеканней. – Дорогие мои сограждане и соотечественники! Сегодня мы переживаем одновременно и горький, и счастливый день. Мы расстаёмся с нашими родными, нашими возлюбленными, с теми, кто был нам опорой в повседневной жизни. Война есть война, и, возможно, назад, к своим семьям, вернутся не все. Но мы должны в полной мере осознавать: для тех, кто уходит, сегодня наступил момент истины, который открывает перед ними возможность испытать себя, испытать любовь к близким и преданность нашему общему делу. Привязанность к родным неотделима от любви к Отечеству, которое сейчас, как никогда, нуждается в защите. Все мы знаем, что на нас обрушилась мощь всего остального мира. Коварные правители и обманутые народы, ослеплённые блеском презренного золота, в самом существовании нашей прекрасной Империи, где и власть, и мы – обычные граждане, не утратили приверженности к вечным ценностям, видят угрозу своим презренным интересам. Сейчас много говорят о том, что в душах правителей северных стран не осталось ничего человеческого. Это не так… – В толпе раздался беспокойный ропот, а те, что стояли в первых рядах испуганно отвели взгляды. – Это не так! В них и не было ничего человеческого! Более того, я не уверена в том, есть ли вообще у них души! Всем нам известны вопиющие примеры их бесчеловечной жестокости. Они уже превратили в зловонную отравленную пустыню некогда цветущие северные территории Кетта, десятки тысяч мирных жителей стали жертвами их беспорядочных газовых атак, обстрелов и авианалётов. И я скажу то, что каждый из нас слышит в биении своего сердца: никто не вправе пытаться разрушить тот мир чистоты и гармонии, который мы в едином порыве хотим противопоставить надвигающемуся хаосу! Вам же, дорогие мои сограждане, идущие в бой, я хочу сказать главное. Знаю, любой из вас готов умереть за Родину и за Императора. Но не в этом ваша цель. Ваша цель – победить! И, если это возможно, сберечь себя, чтобы дать жизнь новым поколениям, дать жизнь детям, которым в юные и зрелые годы не придётся воевать, которые будут заниматься мирным строительством, поднимать науку, культуру и производство. Вы должны победить и выжить, чтобы воспитать в ваших детях и внуках ту же душевную чистоту, ту же преданность нашим общим целям, ту же верность стране и благословенному Дому Ашшуров, что и вы храните в ваших сердцах.
Здесь, в финале, ей советовали прослезиться, но слёзы не шли, хотя на душе было по-настоящему гадко. Она выдержала паузу и, когда площадь разразилась восторженными воплями, а также бурными и продолжительными аплодисментами, начала медленно пятиться, скрываясь за спинами сановников, стоящих на помосте. Едва она исчезла из поля зрения публики, её схватил за локоть тот самый розовощёкий чиновник, что бурно одобрил текст её речи.
– Великолепно, – вполголоса сказал он и, не отпуская её локтя, повёл за помост, где стоял брезентовый павильончик со столиками, бесплатными прохладительными напитками и сладостями. – Я просто потрясен. А знаете, я ведь рисковал. Да, рисковал! Своей репутацией и даже должностью. Мне только час назад сказали, что решено вести прямую трансляцию на Имперском радиоканале. Да, моя дорогая! Вас слышала вся страна. Вся Империя вам рукоплескала. Теперь вы знаменитость, да и я вправе ждать скромного поощрения. Предлагаю это отметить. – Он налил стакан холодного лимонада из бутылки, стоявшей в тазике со льдом, и протянул его Флоре. – Сегодня вечером приходите в «Оазис». Я угощаю. Да. Нет. Не приходите. Я за вами заеду. Домой. У меня своя повозка. Согласны?
– Послушайте… – Флора сделала глоток. – Как вас зовут?
– Априм. Просто Априм…
– Послушайте, Априм. Вам не кажется, что я уже старовата и для вас, и для того, чтобы вообще ходить на свидания?
– Я… Извините. Я только хотел отметить… – Он явно волновался. – Я знаю, сколько вам лет, но выглядите вы прекрасно. Просто прекрасно.
– Спасибо, но…
– Никаких «но»! – Казалось, он внезапно обрёл уверенность в себе. – Моё руководство намерено сделать вам предложение. Какое именно – решится ближе к вечеру. Так что будем считать это деловой встречей.
– Но почему в самом дорогом ресторане? Не думаю, что вам так уж хорошо платят.
– За мой кошелёк не беспокойтесь. Всё будет оплачено. Представительские расходы. – Чиновник снова засмущался. – И при вашем новом статусе не стоит ходить в дешёвые забегаловки. Не приветствуется. Так – решено! Я за вами заеду. А сейчас отправляйтесь домой. Отдохните. Не прощаюсь. А теперь извините. У меня ещё двое выступающих.
Он ушёл, не оглядываясь, а Флора ещё некоторое время не решалась выйти из-под навеса. Ей почему-то казалось, что уже никогда не удастся затеряться в толпе, что теперь каждый встречный будет тыкать в неё пальцем, по ночам мальчишки будут швырять камни в её окна, а соседи перестанут здороваться.
Но, казалось, никто не обращал на неё внимания, когда она прошла за спинами стражников, стоявших в плотном оцеплении, и нырнула в первый попавшийся переулок, ведущий в сторону от площади. И тут она увидела того, кого меньше всего ожидала встретить. Профессор Ларс Гидеон, автор бессмертного труда «Имперские корни древнего Кетта», сидел на поваленном набок мусорном бачке и постукивал тростью о булыжную мостовую, понуро опустив седую голову.
– Профессор, как вы здесь оказались? – поинтересовалась Флора, но тот никак не отреагировал. Пришлось повторить громче: – Ларс, что вы здесь делаете? Вы же должны быть в поезде!
– А-а… Девочка моя. Здравствуй, дорогая. – Он даже улыбнулся в ответ, только улыбка получилась невесёлой. – Я не поехал.
– Почему?
– Я же говорил… Ахикар не советовал мне садиться в этот поезд.
– Ахикар?
– Да. Я его пару раз выручал, когда он был студентом. Думаю, и он предостерёг меня от чего-то крайне неприятного.
– От чего?!
– Не знаю, милая, не знаю. Он не стал объяснять. Думаю, он и так сказал мне больше, чем имел право.
– А здесь-то вы как оказались?
– Пришёл тебя послушать. В листовке, что раздавали вчера на всех углах, так и было написано: призывников будет напутствовать доцент кафедры древней истории Флора Озирис. Ты хорошо выступила, девочка. Очень хорошо. Искренне. Без страха. Без лишнего лизоблюдства. Всё на грани. Всё в пределах…
– Спасибо, профессор, но не думаете ли вы, что я этим горжусь?
– Помоги-ка мне подняться, а то ноги не слушаются.
– Может, извозчика?
– Не проедет он сюда, да и денег у меня на него нет. – Ларс левой рукой опёрся на её ладонь, а правой на свою трость. – Доберусь. Мне тут не слишком далеко.
– Я вас провожу.
– Не стоит, милая, не стоит. Я ещё о-го-го… Сюда пришёл и обратно дойду. – Он сделал первый шаг. – Главное – отдыхать почаще. За часок, глядишь, и доковыляю.
– Толпа уже расходится. Давайте подождём несколько минут.
– С моей скоростью, пока до угла дойду, все патриоты десять раз разбегутся. Прощайте, милая. – Он двинулся прочь из переулка шаркающей походкой, тяжело опираясь на трость. А ведь всего-то три дня назад профессор был вполне бодр и тростью пользовался больше для того, чтобы потрясать ею в пылу спора о датировке каких-либо древних артефактов…
Флора дождалась, когда он скроется за углом, и медленно пошла вглубь переулка, хотя понятия не имела, куда ведёт этот узкий проход между домами. Главное – здесь было безлюдно, а значит, некому бросать на неё осуждающие презрительные взгляды. Здесь бы и отсидеться до темноты, до самого комендантского часа, когда на улицах не останется никого, кроме патрулей Службы Общественного Спокойствия и Ночной Стражи. И пусть тащат в кутузку. Зато будет железная отмазка, когда этот розовощёкий Априм будет выяснять, почему её не оказалось дома, когда он за ней приехал на своей хвалёной повозке, запряжённой как минимум парой лошадей.
Переулок оказался проходным, и вскоре она вышла на бульвар царя Эришума IV, даровавшего в своё время народу Кетта конституцию. К счастью, никто на Флору не обращал никакого внимания, знакомых на пути не попалось, и уже через час она вошла в свой подъезд. Когда-то этот дом считался престижным жильём, где проживали толстосумы, аристократы и высокопоставленные чиновники. Но накануне штурма Катушшаша имперскими войсками во дворе разорвался крупнокалиберный снаряд, обвалив часть стены в южном торце здания, а студенческое общежитие, где она тогда проживала, огнём артиллерии просто сравняло с землёй. Богатеи съехали из аварийного дома, и туда временно поселили уцелевших выпускников университета. И вот это «временно» длится уже более двадцати лет. Впрочем, жаловаться грех. Есть просторная комната с балконом, кухня, ванная и сортир, отделанные жёлтым мрамором. А то, что горячую воду дают раз в неделю и электричество подключают лишь вечером на четыре часа, можно пережить. Зато с газом проблем нет. Хоть круглые сутки чай кипяти. В окрестных посёлках и этого нет. А в некоторых провинциях никогда и не было. Не до всякого места успела дойти электрификация…
Чай… Чая, конечно, нет. После того, как армия Федерации отравила почвы в северных провинциях, настоящий чай стал большой редкостью, и пачка стоила половину месячного жалования среднего работяги. Зато есть сухой порошок корня дягиля. Ничем не хуже. Даже полезнее. Ещё в кухонном шкафчике лежит пара армейских галет и половина упаковки сахарина. Так что до вечера дотянуть – не проблема.
Флора поставила чайник на плиту, присела у окна на табурет, и в этот момент «проснулась» чёрная «тарелка» проводного радио. Вот оно-то никогда не подводило – вещало строго по расписанию. Отказаться нельзя. Выключать запрещено. Можно убавить громкость, но это не приветствуется. Народ должен быть в курсе свежих сводок с фронтов, деяний имперских и провинциальных властей, направленных на благо народа, и, конечно же, знать всё о происках коварных врагов – как внешних, так и внутренних.
Уверенный голос диктора прорывался сквозь треск помех в каждый дом, чтобы подданные величайшего и наимудрейшего императора всех времён Одишо-Ашшура XII не ощущали себя одинокими, чтобы чувство единства нации было у них в крови.
«…войска Северо-Западного фронта силами двух пехотных армий при поддержке трёх бронекорпусов прорвали оборонительные линии противника в районе городов Куссар и Каниш и продвинулись на пятьдесят фарсахов в глубь вражеской территории. Таким образом, половина Республики Урук и почти всё княжество Ашой навеки воссоединились с нашей Империей. Враг потерял несколько прифронтовых аэродромов, и теперь вражеской авиации не хватит дальности полёта, чтобы наносить бомбовые удары по нашим мирным городам и сёлам, расположенным к югу от Катушшаша…»
А саму столицу Кетта как бомбили, так и будут бомбить. Успокоили. Молодцы. Правда, пять лет назад войска Федерации подошли к городу на расстояние четырёх фарсахов, и по северным окраинам лупила дальнобойная артиллерия. Сейчас ещё ничего… Сейчас жить можно.
«…Великий саган имперской провинции Кетт сегодня утром посетил военный госпиталь в южном пригороде. Почтенный Нимруд Ушана с глубоким удовлетворением отметил, что в данном лечебном учреждении квалифицированная медицинская помощь оказывается не только солдатам и офицерам, получившим ранения в боях с коварным врагом, но и мирным жителям прилегающих кварталов. Конечно, это огромная нагрузка на лекарей, констатировал Великий саган, однако, по его мнению, сейчас вся Империя работает ради победы с гигантским напряжением сил и трудовой подвиг каждого труженика тыла будет по достоинству оценён, когда остатки вражеских полчищ будут сброшены в ледяные воды Северного океана…»
Да, о скорой победе речи ведутся все двадцать лет, прошедшие со времени аннексии Кетта, но едва ли она приблизилась хоть на шаг. Да и нужна ли она – эта победа? Пока империя втянута в войну, власти не смеют здесь слишком уж закручивать гайки. А что будет после победы?! Нет, об этом лучше не думать…