- -
- 100%
- +
Слушать его без стакана водки тоже было невозможно. Мелкое пособие, а не человек.
– Зачем?
– Пусть разденутся, ляха бляха!
Цветаеву аж зубами заскрипел, но удержался, чтоб не ляпнуть какую-нибудь гадость, например: «Постель – не повод для знакомства!» Несомненно, Жаглин страдал. Лица не нём было, глаза были пустыми как у животного, а на скулах ходили желваки. А ведь он убьёт его, понял Цветаев, точно убьёт.
Цветаев досчитал до тридцати и сказал:
– Ну что, идём, что ли?
– Идём, – простонал Жаглин, сжимая кулаки.
Цветаев больше не мог выносить его мучений и устремился вперёд. В мгновение ока они вознеслись на десятый этаж и замерли перед дверью, тяжело дыша.
– Так, – сказал Цветаев, – я стучу, говорю, что твоя Зинка, залила соседей.
– Кого залила? – Жаглин вздрогнул, как лошадь, на которую сел овод.
– Нижний этаж!
На самом деле, за обитателей дома можно было не беспокоиться, в этим районе никто не жил, кроме Зинки Тарасовой, разумеется.
– Хорошо! – согласился Жаглин и со всё тем же равнодушным выражением на лице ударил ножищей в дверь.
Дверь не заставила себя долго ждать: рухнула со страшным грохотов внутрь квартиры, и сразу же раздался истошный вопль.
– Убивают!!!
Как в калейдоскопе, выскочила и пропала голая Зинка. У неё оказались огромные груди с розовыми сосками и толстые бедра. Лобок она не брила. Должно быть, Жаглин любил пышные форма. Вслед за ней возник большой голый человек, и Цветаев сразу понял, что это не американец, а самый настоящий грузин, с иссиня-чёрными щеками и такими длинными ресницами, которым позавидовала бы любая красавица. Грузин целился в него с Жаглиным из большёго чёрного пистолета, но почему-то не стрелял: то ли забыл снять с предохранителя, то ли вообще не дослал в ствол патрон. Жаглин, который стоял впереди, стал лихорадочно доставать оружие. Цветаев понял, что их сейчас убьют. Разбираться было некогда. Он поднырнул под руку Жаглин, оказался перед грузином и с правой приложился с такой силы, что боль от удара отдалась до самой пятки. И только после этого грохнул выстрел. Всё завертелось под Зинкины вопли: «Убили!», потом оказалось, что грузин повержен, что Жаглин дожимает его коленом, что голая Зинка вцепилась ему в волосы, а сам Цветаев абсолютно не слышит на левое ухо.
– Уби-ли-и-и-и!!!! – вопила Зинка. Уби-ли-и-и-и!!!! – и с такой силы дёргала Жаглина за голову, что, казалось, вот-вот оторвёт её.
Цветаев между делом приложился ей в уха всего лишь одни раз, Зинка сковырнулась и улетела в кухню, остались торчать только грязные пятки.
– Ляха бляха! – спокойно высказался Жаглин, массируя шею, – думал, задушит, стерва!
Бордовые росчерки у него на шее наливались кровью.
– Взяли! – скомандовал Цветаев.
Они схватили грузина за руки и, сминая ковры и дорожки, отволокли в большую комнату. Снова, как привидение, возникла Зинка. На этот раз она догадалась накинуть халат, он не успела его застегнуть. В разрезе то и дело мелькали большие груди с розовыми сосками и мохнатый лобок.
Она снова прыгнула на Жаглина, как дикая кошка на дерево.
– Убью-ю-ю!!!
Жаглин сбросил её с себя и нечаянно опрокинул шкаф с сервизом. Посыпались полки, стёкла. Зинка развернулась было в сторону Цветаева, но он показал ей ладонь, которой ударил её, и она замерла:
– Отстаньте от него, подонки! Он мой, мой, мой!!!
– Убери её! – крикнул Цветаев, возясь с грузином, который стал приходить в себя.
Жаглин сделал с Зинкой что-то такое, что она мгновенно заткнулась, схватил её в охапку и с хищным выражением на лице утащил в другую комнату. Что он там с ней совершал, было неизвестно, но отсутствовал он достаточно долго, чтобы Цветаев начал злиться.
Он сорвал с окна шторы и связал грузину руки за спиной в локтях. Грузин открыл глаза и произнёс:
– That with me?[11]
Был он волосатым, как обезьяна, и вялый уд не претендовал на что-то исключительное, из чего Цветаев сделал вывод, что грузин берёт обходительностью, коньяком и цветами.
– Ты в раю, пиндоса, – сообщил ему Цветаев, отдуваясь.
Сказалась малоподвижная жизнь и периодическое обжорство.
– Я не пиндоса, – на чистейшем русском ответил грузин и окончательно пришёл в себя.
Потом разглядел Цветаева, который стоял напротив окна, и дёрнулся с такой силой, что затрещала ткань. Ему почти удалось вырваться, и Цветаеву пришлось ударить его ещё раз. Грузин обмяк, как мешок с трухой. Тогда Цветаев поискал глазами и обнаружил портупею засранца. Портупея была сделана из натуральной кожи, грузин не мог её разорвать.
Явился запыхавшийся Жаглин. На его морде красовалась следы от ногтей, а на руке с гипсом блестели золотые часы.
– Где тебя черти носят?! – спросил Цветаев.
Жаглин скорчил мину, которая говорила: «Отстань!» Цветаев сказал:
– Это грузин, а не пиндоса.
– Что?! – крайне удивился Жаглин и перевернул грузина на спину.
– Ну что? – ехидно полюбопытствовал Цветаев. – Убедился?!
– Точно, грузин, ляха бляха! – с разочарование произнёс Жаглин, изучая при этом почему-то его вялый уд и к вещему своему удовлетворению не находя его достойным уважения.
Грузин пришёл в себя, веки с длинными, как у девушки, ресницами затрепетали.
– Кто вы? – спросил он, открывая глаза.
– Какое тебе дело, собака, кто тебя убьёт? – спросил Жаглин и пнул его.
– No, it is not. I am not Georgian, I…[12]
– Что он сказал? – удивился Жаглин и посмотрел на Цветаева.
– Понятий не имею, – посмотрел на него Цветаев. – Ты кто такой? – спросил он, обращаясь к грузину.
– Я американец, – сообразил грузин.
– А нам по барабану! – вдруг заорал Жаглин. – Ты приехал нас убивать и трахать наших баб!
– No, it is not, not to sex![13] – выпалил грузин.
Несомненно, он понял, что запахло жаренным, и попытался отделаться тем, что является американцем.
– Так я тебе и поверил, ляха бляха! – угрожающе нагнулся над ним Жаглин и заржал, как конь.
– Так кто ты такой, – спросил Цветаев, – американец или грузин?!
– Американский грузин.
– Сын Саакашвили! – снова заржал Жаглин.
– No, it is not, not Saakashvili! – сообразил грузин.
– Имя, фамилия?!
– Барри Гоголадзе, – услужливо ответил грузин.
– Суррогатный грузин! – высказался Жаглин.
– Барри, что ты здесь делаешь? – серьёзным тоном спросил Цветаев.
– On the basis of the thirteenth article of Genevan Convention you must apply with me humanely[14], – выдал Барри Гоголадзе.
– Чего-о-о?! – страшно удивился Жаглин. – Ты ещё над нами издеваешься, ляха бляха?!
– Кто ты такой вообще?
– В смысле?..
– «Чвашник»?!
– Я не знаю, что такое «чвашник»…
– Частная военная армия! – хором и с плохо скрываемой яростью объяснили ему. – Ляха бляха!
– Да, – признался Барри Гоголадзе, – только у вас неправильное представление о нас. Мы…
– Заткнись! – посоветовал ему Цветаев.
– Заткнись! – добавил Жаглин.
– Хорошо… ладно… – покорно согласился Барри Гоголадзе и «натянул» на лицо постное выражение.
Он понял, что за Зинку его убьют точно, а за «чвашника» могут просто хорошенько настучать по голове.
– Надо на него штаны надеть, – заметил Цветаев и посмотрел на Жаглина, мол, что будем делать? Но Жаглин ничего не подсказал, ход мыслей у него был совсем иным.
– Ты взял, ты и надевай, – брезгливо ответил он.
– Отволочём в любую пустую квартиру, – предложил Цветаев, – а потом Тошу приведём. А?..
– Ага, – иронично заметил Жаглин, – так он тебе и придёт. Пророк в лучшем случае обложит матом, а в худшем – посмотрит с презрением, мол, не можете нормально работу сделать!
– И то правда, – согласился Цветаев и внимательно посмотрел на Барри Гоголадзе. – Не волочь же на себе такого борова.
Он представил, как они потащат голого Барри Гоголадзе через весь район и как Пророк скорчит недовольную мину. Надо было на машине ехать, да Жаглин: «Рядом, рядом».
– А я о чём!
– Тогда грохнем здесь!
У Барри Гоголадзе от услышанного расширились зрачки. Он стал часто дышать.
– Нет, – заявил Жаглин, – я хоть и скотина, но убивать его здесь не могу.
– Почему? – удивился Цветаев.
– Зинка… – отвернул морду Жаглин.
– Что «Зинка»?.. Блин!
Учить тебя жизни надо, решил Цветаев.
– Зинка расстроится… – нехотя буркнул Жаглин.
– По-моему, она уже расстроилась, – насмешливо заметил Цветаев.
– Одно дело в квартире, а другое – на улице… – возразил Жаглин. – Забрызгаем всё.
И Цветаев понял, что Жаглин хочет помириться с Зинкой и снова, как прежде, ходить к ней в гости. Дурак, решил он, ничему не учится.
– Тогда, что, отпустим?.. – предложил Цветаев, хотя не верил даже самому себе.
– Легко, – быстро согласился Жаглин, – только вначале кастрируем!
– Кастрируем?! – Цветаев весело посмотрел на Барри Гоголадзе. – Ха! Он не согласится!
– А кто его, идиота, спросит?! – удивился Жаглин. – Дай нож.
– Ещё чего, марать инструмент. Иди на кухню, возьми потупее.
– И то правда, – обрадовался Жаглин.
Цветаев подумал, что Пророк будет крайне недоволен переездом на другой конец города и что вся эта затея с американцем уже провалилась.
У Барри Гоголадзе наконец прорезался голос:
– Что вы задумали?!
Он глядел на них безумными глазами.
– Где-то здесь я видел «скотч», – буднично произнёс Жаглин и принялся искать его.
– Стойте! – закричал Барри Гоголадзе. – Я не военный, я строитель. I am a builder.
– Чего ты строишь? – поинтересовался Жаглин.
– Я не строю, а восстанавливаю, – с надеждой в голосе отозвался Барри Гоголадзе.
– Что ты восстанавливаешь? – терпеливо спросил Жаглин.
Он нашёл «скотч» и держал его в руках.
– Вашу площадь независимости.
– «Нетерпимости», – поправил его Цветаев невольно подумал об Орлове, связывая почему-то его и эту площадь.
– Она давно уже не наша, – возразил Жаглин, возвращаясь из кухни с огромным ножом. – Выбирай, или мы тебя кончаем в лесочке, или отделываешься лишением «друга».
– А-а-а… – тихо заверещал Барри Гоголадзе. – Я строитель из фирмы «Сентикс» в Далласе!
Естественно, подумал Цветаев, выбор труден, ещё труднее решиться на что-то конкретное. Мысль была сюрреалистичной по сути, но не по содержанию.
– А не надо по нашим бабам шляться, – нравоучительно сказал Жаглин. – Я бы лично выбрал смерть, правда? – он посмотрел на Цветаева. – А то жить без «друга», это какое-то не то.
– Согласен, – кивнул Цветаев. – Действуй!
– Не надо кастрировать, – слёзно попросил Барри Гоголадзе, – я вам деньги заплачу. У меня много денег. Возьмите деньги!
– Жека, а ты проверял его документы? – сделал круглые глаза Жаглин.
– Нет, – сознался Цветаев. – Он же голый. Даже в голову не пришло. Ты здесь занимайся своим делом. А я поищу документы.
– Ага… – быстро согласился Жаглин и кровожадно посмотрел на Барри Гоголадзе.
Цветаев пошёл в спальню. Там на кровати в самой соблазнительной позе лежала связанная Зинка. Во рту у неё был кляп. Она приветствовала Цветаева мычанием.
– Лежи, ты не в моём вкусе, – сказал Цветаев, хотя, конечно, если перед тобой голая женщина, то какой разговор о вкусах?
Он нашёл вещи Барри Гоголадзе и вернулся к Жаглину.
– Стой! – сказал он, – смотри, что я обнаружил.
– Вечно ты под руку, ляха бляха! – Жаглин отложил нож и разогнулся.
Грузин, рыдая, брыкался.
– Чего, так и не решился? – кивнул на него Цветаев.
– Не-а… только примериваюсь, – ухмыльнулся Жаглин, брезгливо вытирая руки о штаны.
– Смотри, – Цветаев вытряхнул из формы толстый бумажник. – Здесь ещё один.
– Ого! – воскликнул Жаглин и забыл, что собрался кастрировать Барри Гоголадзе. – Да здесь долларов и евро до фига!
Барри Гоголадзе радостно замычал, всем видом показывая, что он готов отдать всё, ради своего «друга».
– А здесь еще?! – удивился Цветаев.
Второй бумажник был туго набит банковскими карточками.
– Ляха бляха! – воскликнул Жаглин. – Богатенький Буратино.
Барри Гоголадзе промямлил сквозь «скотч»:
– Берите, берите…
– И возьмём, а что ты думал! – заверил его Жаглин и нагло засунул к себе в карман бумажник с деньгами.
Второй бумажник с банковскими карточками его абсолютно не интересовал, и Цветаев собрался было зашвырнуть его в угол, как совершенно случайно увидел, что на всех карточках разные фамилий.
– Старик, подожди! – сказал он, высыпая карточки на пол.
Он стал их перебирать. Фамилии тех людей, которым принадлежали карточки, ему были незнакомы, кроме одной, он не поверил своим глазам.
– Смотри!
На карточке было написано: «Gektor Orlov».
– Откуда она у тебя? – спросил он, сдирая со рта Барри Гоголадзе «скотч».
– Это не мои карточки! – отрёкся Барри Гоголадзе.
– Да здесь полный список пин-кодов! – воскликнул Жаглин, выворачивая остальные карманы в бумажнике. – Ты попал, мужик, – заверил он Барри Гоголадзе. – Мы тебе сейчас всё припомним: и Северную Осетию, и Абхазию, Саакашвили заодно. Ты видел, как он упакован! – «Ауди», золотой «ролекс» за пятьсот тысяч долларов. Поверь, я разбираюсь.
– Это не я! – закричал Барри Гоголадзе. – Я у них вообще ничего не брал!
– У кого, «у них»?! У кого?! – замахнулся Цветаев.
– Пленных! – выкрикнул в отчаянии Барри Гоголадзе. – Это всё майданутые, я только карточки коллекционировал.
Возможно, он подумал, что, раскаявшись, смягчит свою вину.
– На память, что ли?! – ехидно осведомился Цветаев.
– No, I wanted everything to return![15] – Со страху Барри Гоголадзе перешёл на английский.
Обожаю слушать ложь, когда знаю правду, подумал Цветаев.
– Каждая карточка – одна душа. Саша, слышь, это отчёт о проделанной работе. Где ты его видел?! Где?! Говори! – повернулся он к Барри Гоголадзе.
– He an area paves[16].
– Ты ему хоть плюй в глаза – ему всё божья роса! – возмутился Жаглин.
– Он жив, или нет?!
– Не знаю, я… я…
– Ты его допрашивал?! – Цветаев наступил на то, что было так дорого Барри Гоголадзе.
– Да… – разрыдался Барри Гоголадзе. – Я из ЦРУ, работают на правительство. Вы должны меня пожалеть. Genevan Convention!
– Петя Вальцман тебя пожалеет!
– Ладно, я согласен, – закричал Барри Гоголадзе. – Отрежьте мне «его», только не убивайте!
– Поздно! – с мрачным лицом заверил его Жаглин и заклеил ему рот «скотчем» крест-накрест.
***
Тащить по лестнице голого, брыкающегося человека оказалось сплошным мучением, легче было его катить. На пятом этаже они сдохли, на третьем – были мокрыми, словно мыши под дождём, а на первом – прокляли весь белый свет. Барри Гоголадзе не хотел сдаваться: упирался с такой одержимостью, что сорвал себе все ногти на пальцах.
– I am not guilty![17] – рычал он.
– Заноси круче! – командовал Жаглин, орудуя здоровой рукой.
На улице они выдохлись до такого состояния, что не могли стоять на ногах и упали. Барри Гоголадзе пополз в надежде скрыться за углом. Цветаев тупо смотрел ему вслед: за грузином стелилась розовая дорожка из крови и соплей.
– Вставай! – потребовал Жаглин. – Вставай! Уйдёт сука!
Цветаев поднялся и сделал два шага. Страшно хотелось пить, ещё сильнее хотелось упасть на траву и забыться минут на шестьсот, после ночной «охоты» он так и не восстановился. Однако упрямый Жаглин был неутомим, он пинками погнал Барри Гоголадзе в парк к дороге.
Они быстро скатились вниз. Барри Гоголадзе был похож на огромного червяка.
– Кончаем здесь и уходим! – сказал Цветаев, которому вся эта затея стала надоедать. Он чувствовал, что они непозволительно долго задержались на одном месте.
– Давай оттащим к дороге? – предложил Жаглин. – Ну, пожалуйста… – попросил он, заметив гримасу отвращения на лице Цветаева.
Цветаев вспомнило о Зинке: боится, что найдут квартиру, сообразил он. Они снова потянули его, теперь уже не церемонясь и не разбирая пути. Сквозь деревья блестела дорога. Грузин уже не брыкался, а лишь мычал. Смирился, что ли? – с безразличием думал Цветаев.
– Здесь! – сказал он, и кинул Барри Гоголадзе в канаву. – Подумают, что сбила машина.
– Голого?! – хохотнул Жаглин.
– Да какая разница? Давай!
Жаглин поднял большой чёрный пистолет. Он был бы не Жаглиным, если бы не присвоил себе оружие. Грохнул выстрел. Барри Гоголадзе изогнулся дугой. Жаглин выстрели ещё раз.
– Кажется, готов, – сказал он, разглядывая грузина.
Они забросали его прошлогодней листвой и ветками.
– Вонять будет, – равнодушно сказал Жаглин.
– Чёрт с ним, – ответил Цветаев. – Он наших пытал.
– Лучше бы мы его кастрировали, – мечтательно сказал Жаглин.
Ему было обидно, что всё так быстро кончилось и все его унижения остались не отмщенными.
– Жалко, что ли? – испытующе спросил Цветаев и пристально посмотрел на него.
Жаглин пожал плечами. Похоже, он не испытывал всего того, что испытывал Цветаев.
– На войне как на войне, – сказал он, намекая, что член грузина имеет к ней непосредственное отношение.
– Тебе виднее, – ответил Цветаев, полагая, что никто не вправе соваться в личные дела Жаглина.
– Я вернусь, дверь поставлю, – вдруг потупился Жаглин. – Да и развязать Зинку надо. А ты иди, иди. Тоша уже вернулся…
– Как хочешь, – согласился Цветаев, ему было жаль Жаглина: ещё никто так глупо не влюблялся; ещё женится, не дай бог, подумал Цветаев.
Темнело, но пока хорошо было видно, особенно на открытом месте. Жаглин пошёл наверх, Цветаев предпочёл нижнюю часть улицы, помятуя, что не стоит возвращаться той же дорогой. На душе было паскудно, не потому что они убили американца грузинского происхождения, а потому что привык к честной борьбе. Однако по-другому не получилось бы, думал Цветаев, он Орлова пытал. И всё равно подобное объяснение ему не нравилось, ненавидел он такие убийства и вспомнил всё: и Славянск, и Одессу, и Харьков, вспомнил, как они учились делать «напалм» из солярки, гудрона и бензина, вспомнил всех, стоящих насмерть, и убитых, которые до сих пор стоят насмерть, но не испытал прежней злости, той злости, которая была у него, когда он ехал сюда. Выдохся, решил он, мать твою! Размяк, успокоился, а ведь так можно и проиграть, решить, что борьба кончилась. А ведь я просто к ней привык, сделал он открытие и встал как вкопанный: там, за углом магазинчика, торчали трое. Один оправлял малую нужду, а двое других зубоскалили:
– Петро, а Петро, а я знаю, что ты дрочишь! – говорил брыдлый.
– Я не дрочу, я не дрочу… – отвечал Петро-вымесок, в широких, как Чёрное море, шароварах и… жёлтом идиотском кушаке.
– А я знаю, что ты дрочишь! Всем расскажу, что ты дрочишь!
– А-а-а… не говори никому, не говори! – хватился Петро-вымесок за голову.
– А я расскажу, расскажу! – стращал брыдлый.
– Нет, не надо, не надо!
– А я расскажу, расскажу! – издевался брыдлый.
Потом они увидели его, и по выражению их глаз он понял, что мимо не проскочить, хотя на нём нет оружия, только в левом кармане граната, но поди её разгляди, просто он стал свидетелем издевательства одного над другим. Старый приятель страх цапнул его, как пёс в подворотне, но, слава богу, не парализовал. Третий, который оправлялся, дёрнул, и последняя капля ещё летела на землю, а Цветаев, заметив ко всему прочему машину на обочине, уже одной ногой ступил на крыльцо магазинчика. Это был единственный путь к спасения: бежать было некуда. Вот когда он пожалел, что у него нет автомата.
– Стой, москаль! – опомнился Петро-вымесок и бросился за ним.
На бритой голове у него болтался жидкий оселедец, и шейка была тощая-тощая, как у курёнка. Второй, грузный и оплывший, который издевался – брыдлый, доставал нож из сапога, а третий, ерохвост, породистый и самодовольный, передергивал затвор АКСУ, полагая, что даже это лишнее, что они и так возьмут москаля и потешатся вволю.
Бандерлоги только одного не учли, что со свету не разглядеть, что делает москаль за прилавками. А между тем, Цветаев разогнул жёсткие усики, один из них сломался, дёрнул чеку, посчитал: «Три с половиной» и бросил им гранату под ноги, а сам прыгнул в дверь подсобки. Громко, словно лопнула жестянка, щёлкнул ударник, и раздался взрыв. Магазинчик солидно тряхнуло, в потолке возникли дыры. Цветаев ощутил, что во время прыжка задел ногой за ящики, ему показалось, что джинсы затрещали. Он выглянул. Вымесок, держась за грудь, качался над прилавком:
– А-а-а…
У брыдлого было снесено лицо, и кровь била фонтанчиками сквозь пальцы. Красавчику ерохвосту повезло меньше всего: ему посекло пах и ноги, пол был залит кровью. Цветаев схватил его автомат, выскочил из магазина и, ведя ствол справа налево, положил на асфальт водилу, который бежал на помощь к своим. После этого, повинуясь инстинкту самосохранения, бросился в сторону Днепра, ибо пробиваться на явку не имело смысла: вдруг она засвечена. Так что надо было просто уходить туда, где меньше всего стреляли. А за спиной стреляли как раз очень и очень сильно.
Цветаев пробежал уже порядочно, по Бастионной, через ботанический сад, и только когда вдалеке блеснул Днепр, понял, что ранен. Правая нога плохо двигалась, и в районе бедра возникла боль. Он нашёл укромное место в низине, между кустов жимолости, распорол ножом штанину и, нащупав головку гвоздя, выдернул его из раны. Кровь пошла обильнее, и боль стала почти невыносимой. Закусив губу, он достал перевязочный пакет, который всегда носил с собой, наложил повязку и перетянул ногу ремнем. И только потом уколол себе промедол, хотя надо было всё сделать наоборот. Боль отпустила, в голове вдруг что-то щелкнуло, и он на некоторое время забылся.
Привиделась ему Наташка, как они, болтая, шли весной под зонтиком и как он тайком, словно на первом свидании, вдыхал запах её волос, и то его романтическое начало, которое всегда жило в нём, сотворила странную вещь: он вдруг понял всю свою жизнь и сообразил, что никогда-никогда не будет до конца счастливым, не потому что не стремился к счастью, а потому что печать всёпонимания лежала на нём. И от этого некуда деться.
Очнулся он словно от толчка и понял, что любит Наташку в тоске, и что больше такого никогда не повторится. Не дано больше никого полюбить, подумал он, не дано, и посмотрел туда, куда вечно глядел Владимир Великий – на восток.
Светила яркая луна в декорации ночных облаков, и между деревьев блестел Днепр. Под ногами оказалась обычная асфальтовая дорожка. Цветаев встал и, охнув, тут же упал. Правая нога была словно чужая. Костыль, а не нога. Тогда он пополз вверх, в город, не оттого ли, что у самой воды дрались американский собаки. Их яростный, животный рык заставлял двигаться быстрее. Наконец-то он сообразил, что не может идти оттого, что нога перетянула, и отпустил ремень. В конце серпантина он уже сумел подняться и заставил себя ковылять, чувствуя, как в ране пульсирует огромный шар, но нога слушалась, и у него появилась надежда.
И тут он обо что-то споткнулся и упал, а когда поднял глаза, то увидел Жаглина. Он сразу понял, что Жаглин мёртвый, потому что у него не было половины головы, и мозг, как перебродившее тесто, свисал из раны.
– Сашка! Старик! – невольно воскликнул он и дёрнул его за руку, которая была в гипсе.
Голова качнулась, мозг перевалился через край и, как густой кисель, сполз на землю. Цветаев почувствовал приступ рвоты, во рту появился кислый привкус, и его, наверное, стошнило бы, но в этот момент они и выскочили: целая стая в блестящих кольчугах. Выскочила и замерла, вожак ощерился, зарычал, и вся стая зарычала, как она привыкла рычать при виде живых людей, чтобы забрать своё – мертвецов, и он, повинуясь слепому инстинкту выживания, подтолкнул им Жаглина. Стая как будто поняла его, с рычанием схватила Жаглина и утащила вниз, ломая кусты. Некоторое время он слышал, как они ещё пуще грызутся. Потом всё стихло, потом раздался плеск волн, потом на острове кто-то крикнул: «Бля! Бля! Бля!», словно аккордом нанизывая одно событие на другое. И снова всё замерло в ожидании одобрения равнодушной луны.
***
Нога болела так, что дергало от пятки до макушки, наверное, был задет нерв. Цветаев и ступал-то на неё боялся. Однако когда вошёл в кафе «Каратель», ставил ногу на всю подошву, не подавая вида, что ему больно.
Пророк сказал:
– Жди меня здесь. – И ушёл в глубину помещения.
Это было единственное кафе рядом с Крещатиком, которое не побоялось открыться. Цветаев сел на бархатный стул, вытянул ногу и посмотрел в окно. По небу плыли белые облака, между ними голубело радостное небо. В любую минуту мог начаться летний дождь. Странно было видеть буйную зелень. Раньше он её едва ли замечал, но под ней умирали люди, и зелень часто была обрызгана кровью, поэтому Цветаев косился на неё с большим подозрением, словно именно в ней была причина рукоблудной войны.