Берег мистера Моро

Андрей направился к парню.

– Что же ты ворон ловишь?.. – начал он и замолчал.

Парень сидел в инвалидной коляске – кресле с подножкой и большими велосипедными колесами по бокам.

– Здравствуй, Андрей.

– Сашка? – он не узнавал друга, боялся узнать. – Ты… ты что здесь делаешь?

Тонкие губы скривились в подобии усмешки:

– Работаю. Товар помоги собрать.

Андрей поставил столик и стал складывать на него ручки, фломастеры, карандаши, блокноты, колечки скотча, прочую канцелярскую дребедень. Многое было испачкано, кое-что безнадежно испорчено.

– Попал, – тихо сказал Сашка. – Круто попал.

– Ты о чем? – не понял Андрей и потеребил себя за изувеченное ухо, появилась у него после ранения такая привычка. – Ладно, это потом. Ты вообще – как?

– Разве не видишь?

– Вижу, – потерянно проговорил Андрей. – Но когда? Как? Ты почему не звонил?

– Так ведь и ты не звонил.

На это сказать Андрею было нечего. Да, не звонил. И даже не вспоминал. Он старался не вспоминать ту войну. Он хотел забыть, все забыть, чтобы вытравить в себе злость и обиду. Ведь он тогда еще во что-то верил. В идеалы! В светлое будущее, мать его! А его взяли и лишили веры – запросто, кровью и болью. Сашка был частью прошлого, свидетелем прежней наивности Андрея, а свидетелей собственной дурости никто не любит. Поэтому Сашка должен был остаться в прошлом.

Но он вернулся.

– Брось, Андрей. Я понимаю: закрутился, завертелся. Да и чем бы ты помог? Добрым словом? Это ни к чему. Меня жалеть не надо!

– Не в жалости дело.

– А в чем?

Андрей не успел ответить.

– Обнаглел, да? Пьяный, да? Совсем нас не уважаешь, да?

Невысокий кавказец – ну, ясно, кавказец, ему ли, Андрею, не узнать кавказца? – вдруг оказавшийся рядом с ними, с возмущением взирал то на неприглядную пеструю груду на столике, то на Сашку. И говорил, говорил:

– Мы тебе работу дали. Мы деньги платили! А ты водку пить, да?

– Это мальчишки.

– Знать не хочу ни про каких мальчишек. Товар денег стоит, да? Товар брал ты, да? Ты за него и заплатишь!

– Это твой хозяин? – спросил Андрей, только теперь сообразив, что Сашка имел в виду, сказав, что он «попал».

– А ты кто такой? – повернулся к Андрею кавказец. – Тебе чего надо? Тут наши дела. Ты своей дорогой иди. Лучше будет. Да?

– Нет. – Андрей схватил кавказца за отворот куртки и притянул к себе, дыхнул жарко в лицо: – Слушай, Алик…

– Я не Алик.

– Слушай, Алик, – повторил Андрей. – Если ты посмеешь еще раз повысить голос на моего друга, я за себя не ручаюсь. Доступно объясняю?

Кавказец побагровел.

– А теперь давай без ора, воплей и соплей. Что он тебе должен?

– Деньги.

– Ясно, что деньги. Сколько?

– Пусть сам скажет, – кавказец ткнул пальцем в сторону Сашки.

Андрей приподнял вопросительно брови.

– Посчитать надо, – неуверенно произнес друг.

– Посчитай. И ты, Алик, ему поможешь, – он встряхнул кавказца так, что у того клацнули зубы. – Считай! А я погляжу.

Минут десять кавказец и Андрей перебирали товар. Наконец цена была оглашена.

– Я отработаю, – сказал Сашка.

– Конечно, – блеснул опаловыми глазами кавказец. – День, два… Мы что, не люди? Мы понимаем.

– Отработки не будет, – отрезал Андрей, доставая кошелек.

– Не надо, – попросил Сашка, но Андрей уже отсчитывал купюры. Протянул их кавказцу:

– Держи. Здесь больше. Чтобы без претензий.

Кавказец схватил деньги, профессионально быстро пролистнул их:

– Хороший друг в беде не оставит. Друг он тебе, да?

Кавказец смотрел на Сашку. Смотрел на Сашку и Андрей.

– Да, – сказал друг.

Андрей облегченно засмеялся:

– Ну, пошли, Санек.

– Тогда уж покатили.

– Куда? – опешил кавказец. – А товар?

Андрей посерьезнел:

– Ты при нем останешься. Целее будет, да? Хорошей торговли. Пока, Алик.

– Я не Алик.

– А мне без разницы.

Когда они были уже метрах в двадцати, Сашка сказал:

– Зря ты так. Мне работа нужна.

– Будет тебе работа. Ты море любишь?

– Море? – Сашка остановил коляску. – Люблю.

– Вот я и говорю, будет тебе работа.

Настроение возвращалось. Потрясающее настроение! Оно уже почти вернулось.

* * *

Пушка на берегу ударила во второй раз.

Разрезая волны, следующая группа яхт устремилась к стартовой линии. Ну, просто чудо как хороши! Особенно лодка японца Тодзиро Миури «Яблоко солнца»: охряно-желтый корпус с алой полосой у ватерлинии17, паруса с розоватым отливом. Произведение искусства! Умеют делать.

Андрей полюбовался результатом и своих трудов. «Мельница» сверкала золотом. На основании было выгравировано: «Ни пуха!».

– К черту, – сказал Андрей.

Сашка выточил лебедку и хотел вручить ее перед отплытием «Птички» из Питера. Тайны из этого он не делал, поэтому Андрей был свидетелем того, как шла работа.

– Талисман, – говорил Сашка, любуясь своим отражением в надраенном конусе «мельницы». – Так ведь все равно не сбережешь.

– Пылинки сдувать буду. Брызги стирать.

– Ты лучше смазывай вовремя и не перегружай.

– Ладно.

– Да уж будь любезен. А то я тебя знаю: лишь бы конец потуже намотать.

– Какой конец?

– Любой.

– Любой не получится. Больно.

Сашка возмущенно пожал плечами:

– Нет, вы посмотрите на него! И этот несерьезный человек собирается покорить Атлантику. Нельзя тебя одного отпускать. Царя в голове нет.

– Зато сколько силы в руках. – Андрей согнул руку, демонстрируя налитый бицепс.

– Вот-вот, только сила и есть. А тут? – Сашка постучал согнутым пальцем по лбу.

– Дырку не пробей. И вообще, гонка какая? Одиночная. Так что оставаться тебе, Саня, на берегу. И ждать меня, как царевна Несмеяна ждала.

– Ярославна.

– Пардон, спутал. К тому же, помнится, я тебе только море обещал. А тут – океан! Так что все по честному.

…В тот день они долго разговаривали в сквере перед Русским музеем. Сначала говорил Андрей – сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое. А Сашка молчал, слушал. Наконец Андрей будто споткнулся, сказал тихо:

– Ты о себе расскажи, Сань.

– Жил. Как все.

Первый год после дембеля все и впрямь складывалось удачно. Восстановился в институте, быстро наверстал упущенное, в отличники вышел. А потом, в феврале это было, поскользнулся на улице, упал и… глаза заволокла непроглядная чернота. Как выкарабкался из небытия – кругом бело: стены больничной палаты, тумбочка у кровати, халаты медсестер и врачей. Сказался-таки осколок у позвоночника. Из больницы он выписался с парализованными ногами и без малейшего шанса на выздоровление.

– Не может такого быть! – заявил Андрей. – Ну, чтобы вообще ничего нельзя было сделать. Вон, в Москве, Дикуль чудеса творит. Туда ехать надо.

– Ездил. Не помог Дикуль.

– Значит, еще кто-нибудь, – уже не так уверенно сказал Андрей, запуская руку в карман. – Курить будешь?

– Что? Нет. Бросил.

Сашка отвернулся. Андрей удивленно приподнял брови, и тут память услужливо подсунула картинку: катящийся, подпрыгивающий окурок – красная точка во мраке. Видно издалека, особенно если в бинокль. Или в прицел.

Он так хотел это забыть! Будто и не было за ним вины. А Сашка ему тогда ничего не сказал. Никому не сказал.

Андрей покрутил пачку, смял и кинул в урну.

– И я бросил.

Сашка взглянул на него:

– Не переживай. Ты ни при чем.

– При чем! – глухо произнес Андрей. – А институт как же?

– Заниматься и в коляске можно.

Несмотря на академические отпуска, Сашка закончил кораблестроительный институт и даже получил распределение, что при новых порядках было редкостью. На судоремонтном заводе приняли его радушно; коллектив конструкторского бюро оказался сплоченным, однако к новым людям открытым.

Прошел год, другой. Ситуация на заводе становилась патовой: заказов все меньше, соответственно, перебои с зарплатой. Люди стали роптать – чем семьи кормить? – потом уходить в поисках лучшей доли. А куда было деваться ему, инвалиду-колясочнику? Он тянул, перебиваясь случайными подработками. Потом умерла мама. Сгорела за полгода. Рак. С детства безотцовщина, Сашка остался один. Неделю спустя сотрудников бюро отправили в принудительный, неоплачиваемый и бессрочный отпуск. Стало совсем туго.

Ко всем бедам старички соседи, знавшие Сашку с детства, махнули рукой на Северную Пальмиру, на комнату в коммуналке и перебрались жить в кубанскую станицу, где воздух и люди чище. Вместо них вселилась семья беженцев из Казахстана.

Сочувствуя хлебнувшим лиха, Сашка их принял тепло, истинно по-русски, закрывая глаза на некоторые странности их поведения. Приезжие развили бурную деятельность, через два месяца добились постоянной прописки, а потом вдруг заговорили о том, как нелегко ему приходится, что без помощи со стороны ему сейчас не прожить.

Истинная подоплека их заботливости открылась с появлением в квартире худенькой женщины, с порога объявившей, что законы не запрещают устанавливать опеку над больными, даже если те не являются родственниками людей, изъявившими такое похвальное желание. Когда Сашка поинтересовался, кто тут потенциально опекаемый, женщина удивилась: «Да вы же».

Как выяснилось, соседи все стулья в инстанциях просидели, рассказывая каждому встречному и поперечному про то, как страдает от недуга их сосед, как они нежно к нему относятся и как он привязался к ним. Довольно прозрачно сердобольные ходатаи намекали, что у молодого человека из-за перенесенных несчастий малость помутился рассудок, что выражается в агрессивности, неадекватном поведении. В общем, они готовы присматривать за ним, чем и так занимаются по доброте душевной, но лучше, если на руках у них будет официальная бумажка.

Женщина, оказавшаяся представителем районного опекунского совета, пришла удостовериться в правоте их слов. Договаривалась она с соседями на вечер, когда все будут в сборе, но возникли неотложные дела, и она перенесла визит на дневное время.

Сашка напоил ее чаем, заверил, что в опеке не нуждается, и проводил до дверей. Когда явились соседи, он сказал им то же самое, сказал спокойно, тщательно подбирая слова. Тут-то их рыла и проявились. Как они собирались заговорить зубы женщине вечером, при нем, это осталось тайной, зато перестало быть секретом их истинное к отношение к бывшему благодетелю. Соседи заявили: комнату его они все равно получат!

Надо думать, объявленная соседу война обходилась им в ту еще копеечку. Кроме того, ставя замки на дверях ванной и кухни, полосуя ножом его полотенца, наконец, подпирая на ночь скалкой ручку двери его комнаты, они не могли не понимать, что в конце концов он обратится в милицию. Он и обратился. Участковый, однако, на жалобу отреагировал как-то вяло, предложив не шуметь и не дергаться.

– Он недорого стоит! – скалил зубы на следующий день бывший беженец, а ныне полноправный житель города на Неве. – А ты не будь дураком, не упирайся, не на улицу же тебя выгоняют. Крыша над головой будет. И деньжат мы тебе подбросим. Чего тебе еще надо, калеке?

Но переезжать с Васильевского острова на дальнюю окраину в комнату-клетушку, прикупленную соседями у какого-то алкаша, Сашка не собирался. Должна же быть правда на свете! И он отправился на ее поиски.

В квартиру зачастили различные комиссии. В их присутствии соседи были само обаяние, обвинения отрицали начисто, а когда Сашка отворачивался, выразительно крутили пальцем у виска. Замки на дверях? Так он же, инвалид этот, пьяница несчастный, как стакан на грудь примет, так все крушить начинает! И им верили. Ведь страдальцы, из одной квартиры националисты выгнали, теперь в другой жизни нет…

Как-то в одном из кабинетов, где сидел человек, в обязанностях которого было помогать таким, как Сашка, он услышал: «Так что же вы хотите?» Сашка сказал: «Чтобы меня никто не трогал». И добавил, не козыряя: «Я в Чечне был». В ответ прозвучало ленивое: «Не я вас туда посылал». После этого Сашке оставалось либо выматериться, либо молча выкатиться из начальственных апартаментов. Он выбрал последнее и больше никого ни о чем не просил. Вообще никого.

А жить становилось совсем не на что. По специальности работы не было и не предвиделось. Пенсия по инвалидности крошечная. О том, чтобы просить милостыню, как это делали многие из потерявших кто руку, кто ногу, кто надежду его собратьев по оружию, Сашка даже не думал. Стыдно-то как! Он стал читать объявления в бесплатных рекламных газетках, попробовал быть «кукушкой» на телефоне, но сосед перерезал провод, сам готовый довольствовать мобильником, лишь бы лишить Сашку и этого грошового заработка.

Потом Сашке повезло: подвернулась работа уличного торговца «на проценте». Он добирался утром до станции метро, туда же привозили столик и товар. И до вечера. Торговля шла из рук вон плохо до тех пор, пока сердобольная тетка, иногда ставившая свой овощной лоток рядом с ним, не посоветовала ему надеть военную форму.

– Ты пойми, чудак человек. Тебе от этого прямая выгода. Когда мужчина в форме, у покупателя к нему другое отношение. Уважительное. Это в крови у нас, понимаешь? А ты еще и на коляске. Тоже плюс, прости Господи. Не из уважения, так из сострадания купят.

Он упирался до тех пор, пока выходцы с солнечного Кавказа, обеспечивающие его товаром и отмазывавшие от милиции, не объявили, что закрывают «точку». Сашка упросил их подождать неделю, и на следующее день надел свою старую полевую форму.

Торговля пошла. Права оказалась тетка. И все бы ничего, хозяева успокоились, жить можно, но не заладились у Сашки отношения с кучковавшимися у метро беспризорниками. Как сообразил что к чему, тут же наотрез отказался продавать им клей «Момент».

– Так вот почему они на тебя налетели.

Сашка кивнул:

– Они, когда вместе, все безбашенные, ничего не боятся. Только бы нанюхаться, кайф словить. Видел, несколько тюбиков все равно стащили.

– Поедем ко мне, – сказал Андрей, поднимаясь. – Сегодня у меня переночуешь. А с твоими соседями я разберусь.

– И не думай! Они тебя по судам затаскают, с них станется. Ты их не знаешь.

– Вот и познакомимся.

Родители Андрея встретили их охами и ахами. Не предупредил! У нас и к столу подать нечего! На коляску Сашки они, казалось, и внимания не обратили.

– Кушайте на здоровье! – полчаса спустя потчевала гостя мама Андрея. – Вот курочка. Лечо попробуйте. Андрюша хвалил.

– Ты лучше рюмки достань, – попенял жене Горбунов-старший, Георгий Иванович. – Друзья встретились. Положено!

Появились рюмки, заплескалась в них водка.

– Завтра в яхт-клуб поедем, – сказал Андрей. – У меня там все схвачено. На вахте будешь сидеть. Зарплата невеликая, но на первое время хватит, а там, глядишь, что-нибудь получше подыщем.

– Что же вы ничего не едите, Саша? – опять всполошилась мать. – Вы ешьте, а я пока постель вам приготовлю.

– И мне, пожалуй, на пост пора, – сказал отец. – К телевизору.

Родители понимали, что Сашка чувствует себя не в своей тарелке, и таким незамысловатым образом проявляли деликатность.

Они еще долго сидели на кухне. Разговаривали, и все, о чем бы ни говорили, было интересно обоим. Далеко за полночь отправились спать. Опершись на подлокотники кресла, Сашка рывком выпрямился, привычно повис на костылях и направился в ванную. Андрей не мог на это смотреть – отвел глаза.

Мать постелила другу на кресле-кровати.

– Удобно? – спросил Андрей. – Может, лучше здесь, на диване?

– Все отлично, – сказал Сашка. – Ты спать хочешь?

– Нет.

– И я нет. Поговорим?

Заснули под утро. Вернее, Сашка заснул. Андрей же еще долго ворочался, против воли вспоминая, как Сашка, отказавшись от помощи, ловко преодолел две ступеньки перед подъездом, и как смутился, когда увидел, что до площадки, на которую выходили лифты, целый лестничный марш. Он стал отстегивать от спинки кресла костыли, но Андрей развернул коляску и втянул ее наверх. Коляска подпрыгивала на ступеньках, и эти толчки болью отдавались в сердце Андрея.

* * *

Наведя блеск на «мельницу», Андрей спустился в каюту и приготовил кофе. Не спеша выпил. Проверил, как работает спутниковый телефон. Хорошо работает. Просто отлично. Потом достал карты, лоции. Полистал справочники. Может быть, все же по северному маршруту?

Пушка выстрелила в третий раз. Андрей дернул себя за ухо, поднялся и посмотрел на кресло, в котором сидел. Будто наяву он увидел друга, склонившегося над штурманским столом: неподвижные ноги на деревянной приступочке, в одной руке карандаш, рядом с другой старинный морской хронометр.

На соседних яхтах застучали лебедки, засвистели, поднимаясь, паруса.

– Поехали! – сказал Андрей и не устыдился плагиата.