Сага Ветры Солёной Бухты

— Ты смешной, печенег.

— А ты красивая, когда не истекаешь кровью.

Она хотела обидеться, но не смогла. Впервые за долгое время — может быть, впервые в жизни — она почувствовала себя не жрицей, не дочерью, не жертвой. Просто девушкой, которая сидит у костра с раненым мужчиной, и за стеной пещеры шумит море, а внутри неё — целая вселенная, которую можно либо принять, либо отвергнуть.

— Нам нужно поспать, — сказала она, отводя взгляд. — Завтра будет трудный день.

— Они все трудные, когда ты носишь в груди глаз древнего чудовища.

— Умник.

Она легла на траву, спиной к нему. Спиной, но не закрываясь — потому что чувствовала тепло его тела даже на расстоянии. Или это Око так чувствовало? Она уже не понимала, где заканчивается она и начинается камень.

— Милана, — позвал он тихо, когда огонь почти догорел.

— Мм?

— Спасибо. Что не дала мне умереть на том берегу.

Она не ответила. Но губы её дрогнули в улыбке — той самой, которую прячут в темноте, потому что стыдно показывать.

Лада спала в обнимку с Ортаном, который убаюкивал её тихим шёпотом — старую синдийскую колыбельную о рыбаке, который уплыл в море и не вернулся. Голос брата дрожал, но был нежным — таким, каким Милана не слышала его много лет.

«Море синее, море чёрное,

Не бери дитя моё,

Вернись, рыбак, на берег,

Поцелую тебя в уста...»

Странно было слышать эту песню здесь, в пещере, среди беглецов и врагов, под рокот волн, которые, возможно, уже искали их. И странно было чувствовать, как внутри, под слоем чёрной тьмы, ворочается что-то тёплое и живое — не Око, а что-то другое. Человеческое. Слишком человеческое.

Она заснула под эту песню. И во сне увидела не море, не Дагона, не древних чудовищ. Она увидела степь. Бесконечную, золотую, колышущуюся под ветром, как шерсть огромного зверя. И на краю этой степи стоял Азарий на белом коне. Он протягивал ей руку.

— Пойдём, — сказал он. — Там, за горизонтом, никто не знает, кто ты. Там ты можешь быть просто человеком.

— Я не умею быть просто человеком, — ответила она.

— Научу.

Она проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Ортан. Его лицо было белым, как мел.

— Сестра, — прошептал он. — Там. Снаружи. Они нашли нас.

Милана села, и Око внутри неё распахнулось, как глаз в темноте. Она увидела сквозь каменные стены — тени. Много теней. Они окружали расщелину со всех сторон, двигались бесшумно, как призраки. И впереди всех шёл человек с чёрными узорами на лице.

Дагон пришёл за ней. Не один. С целой армией своих псов.

— Вставай, Азарий, — сказала Милана, поднимаясь на ноги. — Сегодня мы будем драться за свою жизнь.

— Сегодня? — переспросил печенег, хватаясь здоровой рукой за нож. — Я думал, завтра.

— План изменился. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от древней жрицы, которая смотрит смерти в лицо без страха. — Оказывается, завтра не наступает так быстро, как хотелось бы.

Из расщелины донёсся голос Дагона — спокойный, ласковый, убийственно вежливый:

— Выходи, дитя. Я принёс тебе подарок. Голову твоего друга Хилона, того самого, что дал тебе лодку. Он умер быстро. Обещаю, ты проживёшь дольше.

Милана закрыла глаза.

И когда открыла их снова, в них не было ничего человеческого.

— Ортан, — сказала она. — Закрой уши Ладе. И не смотри.

— Почему?

— Потому что то, что я сейчас сделаю, не для детских глаз. И не для твоих, если честно.

Она шагнула к выходу из пещеры. И тьма внутри неё запела.

Глава 6. Танец на костях

Первый шаг за пределы расщелины дался Милане легче, чем она ожидала. Тело двигалось само, словно кто-то другой управлял им изнутри — кто-то более древний, более гибкий, более жестокий. Ноги ступали бесшумно, руки висели вдоль тела, но пальцы чуть подрагивали, готовые сжаться в кулаки или вычертить в воздухе знак, которого она не знала, но чувствовала всеми костями.

Луна стояла высоко — тонкий серп, похожий на коготь, сошедший с небес, чтобы полоснуть по горлу ночи. Её свет падал на берег неровными полосами, превращая песок в серебро, а камни — в тени. Море дышало тяжело и часто, будто тоже готовилось к битве.

Дагон ждал её в тридцати шагах от входа в пещеру.

Он стоял на плоском валуне, покрытом лишайником, и его чёрные узоры светились в лунном свете, как трещины в раскалённой глине. За его спиной выстроились два десятка воинов — не жрецов, а настоящих бойцов, наёмников из дальних земель, которых он нанял за золото и посулы. У каждого был меч, у каждого — щит, у каждого — пустые, мёртвые глаза людей, которые продали не только руки, но и души.

— Ты вышла, — сказал Дагон, и в голосе его звучало удовлетворение. — Я боялся, что придётся заходить за тобой. А в пещерах я не силён. Слишком сыро. Слишком много камней, которые могут упасть на голову.

— Ты убил Хилона, — сказала Милана. Голос её звучал ровно, но внутри, в том месте, где жило Око, клокотала ярость. — Старика, который никому не желал зла.

— Старика, который помогал тебе. — Дагон пожал плечами. — Помощники врага — тоже враги. Это закон войны.

— Это не закон. Это трусость.

Дагон рассмеялся — тихо, с присвистом.

— Трусость, дитя моё, это бежать от судьбы. А я — я иду ей навстречу. Как и ты, кстати. — Он сделал шаг вперёд, и воины за его спиной синхронно переступили с ноги на ногу. — Отдай мне Око. Добровольно. И я обещаю, что твоя смерть будет быстрой. Твой брат и девочка останутся живы. Даже пёс степной получит коня и возможность убраться восвояси.

— А если я откажусь?

— Тогда умрёшь медленно. Твои друзья — быстро. А потом я всё равно вырежу Око из твоего трупа. Разница только в том, сколько криков услышат эти скалы.

Милана опустила глаза на свои руки. Чёрные вены вздулись теперь до самых плеч, и кончики пальцев слабо светились — тусклым, синеватым светом, похожим на гнилушки в болоте.

— Ты знаешь, — сказала она, поднимая взгляд, — я всю жизнь боялась. Боялась отца, боялась жрецов, боялась моря, боялась темноты. Боялась, что я недостаточно хороша. Боялась, что мои видения — это сумасшествие. Боялась, что я никому не нужна.

— И что же изменилось?

— Я перестала бояться. — Она улыбнулась. И улыбка эта была страшнее любого оскала. — Потому что тот, кто носит в себе глаз древнего чудовища, не имеет права на страх. Страх — это слабость. А слабых Око пожирает первыми.

Она подняла правую руку, разжала ладонь — и из центра её ударил луч тьмы. Не света — тьмы. Густой, осязаемой, холодной тьмы, которая устремилась к ближайшему воину быстрее мысли.

Он даже не успел закричать.

Тьма вошла в него через глаза, уши, рот — через каждую пору на коже. На секунду тело наёмника замерло, выгнулось дугой, а потом рухнуло на песок, обратившись в горсть серого пепла, который ветер тут же развеял над морем.

— Следующий, — тихо сказала Милана.

Воины дрогнули. Дагон — нет. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на происходящее с лёгким, почти скучающим интересом.

— Впечатляет, — сказал он. — Но цена, которую ты платишь за эту силу, видна невооружённым глазом. Посмотри на свои руки, девочка.

Милана опустила взгляд. И похолодела.

Рука, которой она только что убила человека, больше не была человеческой. Кожа на ней побелела, потрескалась, как старая глина, и сквозь трещины сочилась чёрная слизь. Пальцы удлинились, ногти превратились в когти — острые, загнутые, как у ночного хищника.

— Око меняет тебя, — продолжал Дагон. — Каждое использование — шаг к тому, чтобы перестать быть собой. Ещё пара таких ударов — и ты превратишься в то же самое, что плавало в пещере. В жениха. В чудовище. В раба собственной силы.

— Лучше быть чудовищем, чем твоей жертвой, — ответила Милана, но в голосе уже не было прежней уверенности.

Она чувствовала, как Око внутри неё смеётся. Торжествует. Оно хотело, чтобы она убивала. Хотело, чтобы она превращалась. Хотело, чтобы человеческая оболочка треснула и выпустила его на свободу.

«Ещё раз, — шептал голос в голове. — Всего один раз. Убей его. Убей их всех. И ты станешь свободной».

Свободной. Смешно. Она никогда не была менее свободной, чем сейчас.

— Азарий, — позвала она, не оборачиваясь. — Ты хотел знать, каково это — носить Око в себе. Смотри. И помни, что ты просил эту силу для своего народа.

Печенег вышел из расщелины — бледный, с перевязанной рукой, но с ножом наготове. За его спиной прятались Ортан и Лада. Ортан зажимал девочке рот ладонью, чтобы она не закричала.

— Милана, — сказал Азарий тихо. — Ты можешь остановиться. Мы можем уйти.

— Куда? — Она обернулась к нему, и он увидел её лицо в полном свете луны. Половина его — левая, где начинались чёрные вены — уже не была человеческой. Кожа там посерела и натянулась на скулах, как пергамент. Глаз подёрнулся белой пеленой. — Море везде. Дагон везде. Око везде. Единственный способ закончить это — закончить его.

Она повернулась к Дагону и сделала шаг. Второй. Третий.

Воины расступились перед ней — не от храбрости, от животного ужаса. Они видели, как их товарищ превратился в пепел. Они не хотели повторить его судьбу.

Дагон стоял на месте.

— Боишься? — спросила Милана, подходя на расстояние вытянутой руки.

— Нет. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то материнское, ласковое, отвратительное. — Я ждал этого момента тридцать лет. Я хочу видеть, как ты упадёшь.

Она замахнулась искажённой рукой, чтобы нанести удар — последний, решающий, который должен был превратить Дагона в пепел, как и того наёмника. Но на полпути рука остановилась.

Милана не могла ею двигать.

Она вообще не могла двигаться. Тело стало чужим, тяжёлым, неподъёмным — как каменная глыба. Даже дышать получалось с трудом.

— Что... — прошептала она.

— Око не хочет убивать меня, дитя. — Дагон приблизился к ней вплотную. — Ты думала, ты управляешь им? Нет. Оно управляет тобой. А я служу ему дольше, чем ты живёшь. Я знаю его желания. Я знаю его слабости. И я знаю, что оно никогда не позволит тебе причинить мне вред — потому что я — тот, кто приносит ему жертвы. Ты — всего лишь сосуд. Красивый, но пустой.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Пальцы у него были холодными — холоднее мёртвой рыбы. Но от этого прикосновения по телу Миланы разлился жар. Око внутри неё забилось, как птица в клетке.

— Отойди от неё, — раздался голос Азария.

Он стоял в трёх шагах, с ножом в здоровой руке. Его шатало, глаза блестели лихорадочным блеском, но он стоял.

— Ты смешон, — бросил Дагон, не оборачиваясь. — Ты едва стоишь на ногах. Что ты сделаешь этим игрушечным ножом?

— Убью тебя. — Азарий шагнул вперёд. — Или умру сам. Мне без разницы.

— Вот это мне нравится. — Дагон наконец повернулся к нему. — Человек, которому без разницы. Редкость в наши дни. Жаль, что ты умрёшь первым.

Он щёлкнул пальцами, и двое воинов бросились на Азария. Но печенег, несмотря на рану, двигался с пугающей скоростью — он ушёл в сторону, пропустил первый удар мимо себя, полоснул ножом второго по ногам. Тот закричал и упал, зажимая рассечённую артерию.

Первый воин развернулся, занося меч для нового удара. Азарий понимал, что не успеет уклониться — рука не слушалась, ноги подкашивались. Но в тот момент, когда лезвие должно было войти в его грудь, случилось нечто неожиданное.

Меч замер в дюйме от его сердца.

Воину в горло вцепилась Лада.

Маленькая девочка с тёмными косичками висела на спине наёмника, как бешеная кошка, и вонзала зубы в его шею с такой силой, что брызнула кровь. Воин заорал, сбросил её на песок, но Азарий уже воспользовался моментом — всадил нож точно под рёбра, в сердце.

Второй наёмник был мёртв, не успев понять, что произошло.

— Хорошая девочка, — выдохнул Азарий, поднимая Ладу на руки. Она улыбалась — окровавленными губами, по-детски счастливо. — Ты спасла мне жизнь.

— Ты хороший, — сказала Лада. — Не дай плохому дяде забрать тётю Милану.

Дагон скривился.

— Достаточно, — сказал он. — Я хотел красивой смерти для всех, но вы не оставляете мне выбора. — Он поднял руки к небу и начал говорить на языке, которого Милана не знала — гортанном, шипящем, похожем на треск костра.

Земля под ногами задрожала.

Из песка, из камней, из самой глубины берега начали выползать тени. Не те, что были воинами, — другие. Старые. Гнилые. Это были мертвецы — те, кто тысячу лет лежал в земле, кто умер на этом берегу насильственной смертью и не нашёл покоя. Они поднимались, хрустя костями, и тянули руки к живым.

— Некромантия, — прошептал Азарий. — Он поднял мёртвых.

— Нет, — ответила Милана. Она всё ещё стояла неподвижно, но голос её звучал твёрже. — Он не поднял их. Он разбудил то, что спало в них. Злость. Боль. Жажду мести.

— Какая разница?

— Такая, что ими можно управлять.

Она закрыла глаза — и снова шагнула внутрь. В Око.

На этот раз она не пыталась взять силу. Она попыталась договориться.

«Я знаю, чего ты хочешь, — сказала она тьме. — Ты хочешь выйти. Ты хочешь быть свободным. Но если ты выйдешь сейчас, через меня, ты сожжёшь моё тело за минуту. И останешься без сосуда. Без глаз. Без рук. А Дагон заберёт тебя и заточит в камень снова».

Тьма заколебалась.

«Я предлагаю сделку, — продолжила Милана. — Ты даёшь мне силу ровно на столько, чтобы убить Дагона и его воинов. Не больше. После этого я найду способ выпустить тебя — не через смерть, через жизнь. Я найду новое тело. Сильное. Добровольное. А пока — ты мой союзник, а не мой хозяин».

Тишина.

А потом тьма ответила. Не словами — ощущением. Одобрением.

Милана открыла глаза.

Тело больше не было чужим. Оно стало её — но лучше. Быстрее. Сильнее. Чёрные вены всё ещё покрывали кожу, но теперь они не пульсировали болью — они пели.

Она посмотрела на Дагона.

— Твоя очередь, жрец.

И бросилась вперёд.

То, что произошло дальше, нельзя было назвать боем. Это был танец. Милана двигалась между мертвецами, как вода между камнями — они не успевали её коснуться, потому что она была везде и нигде одновременно. Рука, превратившаяся в коготь, рвала гнилую плоть. Ноги отбрасывали скелетов в сторону. Она не убивала — она растворяла. Каждый мертвец, которого она касалась, рассыпался в прах, потому что Око не терпело рядом с собой другой тьмы, кроме своей.

Дагон отступал.

Он пытался читать заклинания, но слова застревали в горле. Пытался призвать новых слуг, но земля молчала — она уже отдала всех, кого могла. Пытался бежать, но Милана настигала его с каждым шагом.

— Стой! — закричал он, когда она схватила его за горло и приподняла над землёй. — Стой, я всё отдам! Золото! Власть! Артефакты! Я сделаю тебя царицей!

— Я не хочу быть царицей. — Милана сжала пальцы. — Я хочу, чтобы моя мать ожила. Ты можешь это сделать?

— Нет... — прохрипел Дагон.

— Тогда зачем ты мне нужен?

Она уже занесла руку для последнего удара, когда в голове что-то щёлкнуло. Око дёрнулось — не согласно, а предупреждающе.

«Не убивай его, — услышала она голос — не свой, не тьмы, а тот, первый, который сказал ей правду в пещере. — Если он умрёт, цепь порвётся. Существо на дне проснётся окончательно. Ему нужен смотритель. Пока жив Дагон — оно спит».

— Что? — прошептала Милана.

— Что слышала, — ответил голос. Это была та самая женщина с вороновыми волосами. Первая жрица. — Дагон — ключ к клетке. Если ключ сломать, дверь откроется. Не сейчас. Не так.

Милана опустила руку.

Дагон рухнул на песок, хватая ртом воздух. Его чёрные узоры потускнели, стали серыми, как старая зола. Глаза остекленели.

— Убирайся, — сказала она ему. — Убирайся с этого берега и никогда не возвращайся. Если я увижу тебя снова — я убью тебя. Несмотря ни на какие цепи и клетки. Клянусь морем.

Дагон поднялся, шатаясь. Его воины — те, кто ещё оставался в живых — уже бежали. Мертвецы лежали грудой костей. Берег пах смертью и солью.

— Ты пожалеешь, — сказал Дагон, пятясь к воде. — Ты ещё пожалеешь, глупая девчонка. Око не прощает предательства. Оно сожрёт тебя изнутри. И когда ты будешь умирать, помяни мои слова: я приду. И буду смеяться.

Он развернулся и пошёл в воду. И вода приняла его — не утопила, не отбросила, а именно приняла, как мать принимает заблудшего сына. Он уходил под волны, и с каждым шагом его чёрные узоры загорались снова — тускло, но уверенно.

— Он уплыл, — сказал Азарий, подходя к Милане. — Почему ты не убила его?

— Потому что я не хочу просыпаться по ночам от криков того, что спит на дне. — Она опустилась на песок, обессиленная. Её рука снова стала человеческой — бледной, израненной, но своей. — Иногда оставить врага в живых — это не слабость. Это мудрость.

— Или глупость.

— Или глупость, — согласилась она. — Время покажет.

Она легла на спину и уставилась в небо. Луна уже клонилась к закату, звёзды гасли одна за другой. На востоке занимался розовый рассвет — новый день, новая жизнь, новое проклятие.

Ортан подошёл и сел рядом. Лада примостилась у него на коленях и уже спала — безмятежным детским сном, будто только что не вгрызалась в горло взрослому мужчине.

— Что теперь? — спросил брат.

— Теперь, — сказала Милана, — мы будем учиться жить с тем, что внутри меня. И готовиться к тому, что Дагон вернётся. Потому что он вернётся. Обязательно.

— Откуда ты знаешь?

— Око знает. — Она закрыла глаза. — А я — я просто слушаю.

Волны накатывали на берег, смывая кровь и пепел. Море успокаивалось. И в этой тишине Милана впервые за долгое время почувствовала не боль, не страх, не ярость. А странное, щемящее чувство, похожее на начало чего-то нового.

Или на конец.

Она ещё не знала, что именно.

Глава 7. Чёрный восход

Солнце взошло не золотым, как обычно, а багровым — тяжёлым, больным, похожим на нарыв, который вот-вот лопнет. Небо над морем было цвета старой бронзы, и даже чайки летали низко, тревожно, будто боялись подниматься выше скал.

Милана сидела на песке, обхватив колени руками, и смотрела на воду. Дагон ушёл под волны три часа назад, но ей всё ещё казалось, что она видит его тень — чёрную, скользкую, движущуюся где-то на границе видимого мира.

— Ты так и не поспала, — сказал Азарий, опускаясь рядом.

Он перевязал руку заново — криво, но туго, и теперь мог шевелить пальцами. Лицо его осунулось за ночь, под глазами залегли синие тени, но взгляд оставался ясным. Слишком ясным для человека, который потерял столько крови.

— Не могла, — ответила Милана. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу их. Тех, кого убила.

— Ты защищала себя.

— Я превратила человека в пепел, Азарий. Я смотрела, как его кожа чернеет, трескается и осыпается, как сухая листва. Я чувствовала его страх — не в Оке, в себе. Он был таким же, как я. У него, наверное, была семья. Дети.

— У наёмников, которые служат Дагону, нет семей. — Азарий говорил жёстко, но без жестокости. — Они продали свои души за золото. Или за обещание бессмертия. Такие люди не заводят детей — они боятся, что дети будут похожи на них.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я мог стать таким. — Он помолчал. — После смерти матери я хотел убивать всех. Не разбирая. Старых, молодых, женщин, младенцев. Я думал, что месть — это единственное, что имеет смысл. Но потом я встретил старого шамана в степи. Он сказал мне: «Если ты убьёшь всех, кто тебя обидел, ты станешь пустым. А пустота — это не месть. Это смерть при жизни».

— И что ты сделал?

— Я научился ждать. — Он повернулся к ней, и в его глазах отразилось багровое солнце. — Оказалось, что ждать труднее, чем убивать. Но правильнее.

Милана долго молчала. Песок под ней был ещё тёплым от ночного костра, но в воздухе уже повеяло утренней свежестью — запахом мокрых камней, водорослей и чего-то далёкого, степного, полынного.

— Ты когда-нибудь убивал? — спросила она наконец. — Не в бою. Не защищаясь. Просто... потому что мог?

Азарий не ответил сразу. Он смотрел на море, и Милана видела, как напряглись его плечи — даже под повязкой.

— Да, — сказал он тихо. — Один раз. Пленного. Он был ранен, не мог говорить, не мог двигаться. Его должны были пытать, чтобы узнать, где прячется его отряд. Я перерезал ему горло ночью, пока стража спала.

— Зачем?

— Потому что он смотрел на меня. Не с ненавистью. Не со страхом. Он смотрел на меня, как человек на человека. И я понял, что не хочу знать, где его отряд. Не хочу, чтобы его убивали медленно. Я хотел, чтобы всё закончилось.

— И что тебе за это было?

— Мой отец — приёмный, тот, кто вырастил меня после смерти матери — хотел казнить меня за предательство. Но шаман заступился. Сказал, что воин, который умеет жалеть врага, — это воин, который не бросит своего в бою. Отец послушался. А через год его убили. Тоже свои.

— И ты остался один.

— Я всегда был один. До сегодняшней ночи.

Он посмотрел на неё так, что у Миланы перехватило дыхание. В этом взгляде не было ни вожделения, ни нежности — было что-то другое. Узнавание. Будто они встретились не вчера на мокрой гальке, а тысячу лет назад, в другой жизни, и всё это время искали друг друга.

— Ты не должна была этого говорить, — прошептала она.

— Почему?

— Потому что теперь я не смогу тебя забыть. Даже когда Око сожрёт меня. Даже когда я превращусь в чудовище. Твои слова останутся во мне. И это сделает мою смерть ещё более болезненной.

— Тогда не умирай.

— Не я решаю.

Она встала, отряхнула песок с туники и направилась к расщелине, где спали Ортан и Лада. Азарий остался сидеть на берегу, глядя ей вслед. Ветер трепал его чёрные волосы, и он казался частью этого дикого, неприрученного берега — камнем, который море точит тысячи лет, но так и не может сломать.

В пещере было душно и темно. Лада спала на траве, свернувшись калачиком, и тихо посапывала. Ортан сидел у входа с ножом в руке и клевал носом — он пытался караулить, но сон одолевал его.

— Ложись, — сказала Милана, забирая нож. — Я посторожу.

— Ты ранена, — возразил он, но без особой убеждённости.

— Все мы ранены. Ложись.

Брат послушался, свернулся рядом с Ладой и заснул мгновенно — как провалился в колодец. Милана смотрела на его лицо, такое юное, почти детское, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и одновременно болезненное. Он был единственным, кто остался у неё из семьи. Единственным, ради кого она готова была сражаться до конца.

«И ради него тоже», — подумала она, вспомнив янтарные глаза на берегу.

Она села у входа, положив нож на колени, и закрыла глаза. Не спать — просто слушать. Око внутри неё гудело, как пчелиный рой, но теперь этот гул не пугал. Он был частью её, как дыхание, как биение сердца.

«Что ты такое?» — спросила она мысленно.

Ответ пришёл не словами — образами.

Она увидела огромную тушу, лежащую на дне моря. Не рыбу, не змея, не чудовище из легенд — нечто, не имеющее формы, меняющее её каждое мгновение. Оно было старым. Настолько старым, что помнило время, когда суша и вода были едины, когда не было ни неба, ни земли — только бесконечный океан тьмы и холода.

«Ты — его глаз, — поняла Милана. — Ты — то, чем оно видит мир».

«Да, — ответил камень. — И ты — моя новая роговица. Пока ты жива — я вижу. Когда ты умрёшь — я ослепну. Навсегда».

«И поэтому ты не хочешь, чтобы я умирала?»

«Я не хочу, чтобы ты умирала, пока не найдёшь мне новое тело. Ты обещала».

«Обещала».

Она открыла глаза. В пещере было тихо. Лада заворочалась во сне и что-то прошептала — неразборчивое, детское. Ортан всхрапнул и замолчал.

Милана вдруг почувствовала, как внутри неё шевелится что-то, похожее на смех. Не её. Ока.

«Ты не найдёшь новое тело, — сказал камень. — Потому что не захочешь. Тебе нравится быть мной. Нравится сила. Нравится, когда тебя боятся».

«Ты ничего обо мне не знаешь».

«Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Я внутри тебя. Я вижу каждую твою мысль, каждое желание, каждую грязную маленькую тайну, которую ты прячешь даже от себя».

«Заткнись».

«Ты хочешь его, — продолжало Око, не обращая внимания. — Печенега. Ты хочешь, чтобы он прикасался к тебе. Хочешь почувствовать его губы на своей шее. Хочешь, чтобы он вошёл в тебя, как я вошёл — глубоко, до самого дна. И это желание сильнее твоего страха. Сильнее твоей ненависти. Сильнее всего».