Письма Филиппа
- -
- 100%
- +
– Вот именно! – вопросом. Во всех беседах присутствует незримый собеседник – Гений, который по утверждению мудреца его ни к чему не принуждает и не говорит, что следует делать, а лишь предостерегает от того, чего не следует делать. Вот и здесь гений берёт слово в конце и подводит некий итог беседы, опровергая первоначальные утверждения: вы не пришли к ответу – вы на пути к нему. Но самое главное – вы идёте в правильном направлении, не останавливаясь и не зацикливаясь, вы формируете будущее – это утверждение: как выясню, разберусь, докажу, таким станет будущее, оно таким образом формируется.
Я опять еду вечером в электричке, но теперь в обратную сторону, домой, размышляя в такт колёсам над нашими с ним беседами. Они настораживают. Мы ведь всегда, по большому счёту, не придаём значения философским беседам, как чему-то необратимому, основным в нашей жизни при принятии решений. Считаем, что это просто так, для тренировки ума, не более. Но с Александром это не проходит. Если сказал переход необратим, то для меня всё стало теперь как перед неизбежностью. Эпоха Разделения наступила, и переход начался.
Я представляю мысленно себе: вот некий молодой человек после некоторого глубокого раздумья говорит о том, что несомненно «Et incarnatus est», по его мнению, лучшая музыка, когда—либо написанная человеком. Это всего лишь одно из первых утверждений молодого человека. Он не кажется взволнованным или глубоко потрясённым, только не по возрасту внутренне сосредоточен. Он объявил о своём решении и тем самым он обрёл собеседника. Представляется как Бах работает: вот он слышит и записывает звучание совершенно конкретных голосов, совершенно реальных людей, которые это исполнят в ближайшем его и их будущем. Всё очень буднично, просто, даже обыденно, наравне с семейными, служебными и прочими хлопотами. Надо всё сделать так, чтобы смогли сыграть и спеть те, кто есть в наличие или придётся искать замену, может даже переписывать. Должны строго соблюдаться все каноны, ведь это служба. Прихожане должны чётко слышать и читать текст, недолжно быть никаких искажений и ошибок. Я отчётливо вижу, как в данный момент происходит объединение, квинтэссенция культуры целой эпохи и не одной: знание законов акустики, гармонии, мастерство изготовления инструментов, музыкальное и техническое восприятие и культура, как исполнителей, так и слушателей: в чистом виде обмен мнений знающих. И вот через несколько веков молодой человек высказывает свою мысль внутреннему собеседнику – Утверждает! он присоединился к диалогу. Так и хочется сказать ему, что ты не одинок в своём суждении. Испытание себя и истины.
Дюк Эллингтон утверждал, что он один из самых счастливых композиторов в том, что у него есть инструмент—оркестр, для которого он пишет музыку и которую сможет услышать сегодня же вечером. «Я ищу голоса, и они в моем оркестре, благодаря им я пишу». Опять диалоги – обмен мнений знающих.
Любая музыка и не только, это соавторство, это беседа, даже через эпохи. О четвёртой симфонии Чайковского можно часто услышать, что это не более чем стандартное программное произведение, пресное и формальное – вот это не утверждение. У Баха тоже есть соната по форме и содержанию очень близкая четвёртой симфонии, так вот в этих произведениях порой мне кажется, что нет на земле среди людей силы, способной исполнить с той мощью, которая в них заложена. Этот феномен потрясения от проявления гения и даёт возможность прикоснуться к знанию, которое разумно управляет человеком.
Очень важно подчеркнуть то понятие голоса – гения, о котором говорят мыслители. За каждым действием или утверждением любого человека, основанном на разуме, стоит обращение к человеку, совершенно конкретному из плоти и крови. Это может быть кто угодно, но всегда человек, то есть существует некая среда общения на уровне утверждения – испытания себя и истины. Если это творчество, то всегда есть тот, чьи руки, голос, образ, звук и так далее, являются основой авторской идеи, его вдохновителем – для кого это создавалось. Для мыслителя есть всегда более высокий, некий высший разум – гений, который руководит, но не подсказывает, не отвечает, не даёт поблажек и готовых решений, а только направляет и даст, обязательно, непременно даст возможность самому найти то, к чему человек стремится – к знанию. Каждый без исключения человек гениален, то есть у каждого есть свой гений. Утверждая, каждый человек тем самым выбирает себе собеседника – ту среду, в которой он отныне будет вращаться ради испытания себя и истины. Тогда появляются те голоса, с которыми человек вступает в беседу.
Вопрос мудреца о знании. Но вопрос ли это, а может это утверждение? Какой собеседник на самом деле позвал в путь его, приглашая и всех нас присоединиться: «… того, кто познал хорошее и плохое, ничто уже не заставит поступать иначе, чем велит знание, и разум достаточно силён, чтобы помочь человеку». Уже нельзя сказать, что это утверждение человека, это над человеком, это сказано человеку и обозначено его место и путь в Мироздании: «Познавшего плохое и хорошее ничто не заставит поступать иначе». Как что-то может управлять, управлять может кто-то, но никак не что-то – камень управляет повозкой, но разум достаточно силен, чтобы помочь человеку: «…велит знание», – знание, как управляющая сила, равной которой для человека нет в этом мире. Знание можно использовать как невольника, а сила может стать неконтролируемой и опасной.
Наше время можно по праву считать последним временем. Является ли это утверждением? Мудрец ссылался на то, что гений его всегда предостерегает от неправильных действий, но он его не остановил от суда обвинителей – ложного суда: «… о, мужи судьи, – вас—то я по справедливости могу называть судьями – случилось что-то удивительное. В самом деле, в течение всего прошлого времени обычный для меня вещий голос слышался мне постоянно и останавливал меня в самых неважных случаях, когда я намеревался сделать что—ни будь не так; а вот теперь, как вы сами видите, со мною случилось то, что может показаться величайшим из зол, по крайней мере так принято думать тем не менее божественное знамение не остановило меня ни утром, когда я выходил из дому, ни в то время, когда я входил в суд, ни во время всей речи, что бы я ни хотел сказать. Ведь прежде—то, когда я что—ни будь говорил, оно нередко останавливало меня среди слова, а теперь во всем этом деле ни разу оно не удержало меня от какого—ни будь поступка, от какого—ни будь слова. Как же мне это понимать? А вот я вам скажу: похоже, в самом деле, что все это произошло к моему благу, и быть этого не может, чтобы мы правильно понимали дело, полагая, что смерть есть зло. Этому у меня теперь есть великое доказательство, потому что быть этого не может, чтобы не остановило меня обычное знамение, если бы то, что я намерен был сделать, не было благом». – Более того человеку указано даже время его смерти: «Мне виделось, что подошла ко мне какая-то прекрасная, величественная женщина в белых одеждах, позвала меня и сказала: «Сократ! В третий ты день, без сомнения, Фтии достигнешь холмистой»». – Ему сказано не о смерти, не об окончании, ему указано на то, что ты достиг того к чему шёл. Есть путь – есть будущее – он Утверждает! «… самое главное – это проводить время в том, чтобы распознавать и разбирать тамошних людей точно так же, как здешних, а именно кто из них мудр и, кто из них только думает, что мудр, а на самом деле не мудр; чего не дал бы всякий, о мужи судьи, чтобы узнать доподлинно человека…, которых распознавать, с которыми беседовать и жить вместе было бы несказанным блаженством. Не может быть никакого сомнения, что уж там—то за это не убивают, потому что помимо всего прочего тамошние люди блаженнее здешних ещё и тем, что остаются все время бессмертными, если верно то, что об этом говорят».
Сократ с радостью ждёт суда Аида – суда по закону, положенного Зевсом: «…прибудешь в Аид, освободившись вот от этих так называемых судей, и найдёшь там судей настоящих, тех, что, говорят, судят в Аиде, всех тех полубогов, которые в своей жизни отличались справедливостью, – разве это будет плохое переселение?»
Что готов представить он перед судьями Аида о своей жизни на Земле в защиту: «… не старался ни о чем таком, о чём старается большинство: ни о наживе денег, ни о домашнем устроении, ни о том, чтобы попасть в стратеги, ни о том, чтобы руководить народом; вообще не участвовал ни в управлении, ни в заговорах, ни в восстаниях, какие бывают в нашем городе, считая себя, право же, слишком порядочным человеком, чтобы оставаться целым, участвуя во всем этом.»
Человек достиг понимания сути человеческого бытия и дал возможность встретиться с гением. Любому человеку. Там нет времени, нет людей, нет ничего, там есть только гений. Ошеломляет, прежде всего, простота сказанного, всё очень просто, рядом, убийственно просто, как слова брата:
«Соседка есть у них одна…
Как вспомнишь, как давно
Расстались!.. Обо мне она
Не спросит… всё равно,
Ты расскажи всю правду ей,
Пустого сердца не жалей;
Пускай она поплачет…
Ей ничего не значит!»
Так почему же наше время последнее? А потому что Землю покинули последние мыслители. Мудрость покинула Землю. И человеку больше не за кого спрятаться, не на кого больше опереться, кроме как на самого себя. Знание сегодня – это невольник, лишённый силы. Нет утверждения – нет пути – нет будущего. Не может быть собеседником культура людей с мёртвыми душами. Что сегодня человек скажет в свою защиту, представ перед судом Аида? Закон Зевса никто не отменял. Ушли отсюда мудрецы, неинтересен человек, не готов он оказался к испытанию себя и истины. Если придёт на Землю мудрец, с целью дать людям возможность обратиться к разуму, то тогда и среди людей несомненно появятся юноши, задающие вопрос о том, как стать достойным гражданином и как разумно управлять государством? Тогда у человека появится возможность утверждать, что у него есть будущее.
Человек не избежит суда Аида, закон Зевса положен для каждого без исключений. И судить о нём будут не по человеческим законам, а потому какое будущее человек создал, принимая ложь за правду нет его, потому по закону нет у него будущего, а только смерть. Справедлив ли закон …!?
2
.
Взгляни в свои глаза, и я смотрю
Оставь во сне уныние от мира
Смотреть не перестану – я не сплю
Но чувствую, что всё проходит мимо.
Александр открыл дверь в комнату, и увидел, как напротив у окна близко друг другу сидели три женщины и наклонившись очень тихо, почти шёпотом, что-то серьёзно обсуждали. Увидев появившегося в дверях Александра, все сразу замолчали и наступила некая повисшая в воздухе пауза. Кира отвернулась и стала смотреть в окно, Лера сразу взяла стоящую перед ней на столике чашку чая, Наталия вопросительно смотрела на Александра.
– Так и напрашивается сразу: «… три девицы под окном…», – произнёс, скорее сам себе Александр, чуть замешкавшись при входе в комнату.
– Ты собрался куда-то, вот и иди, не мешай, мы тут о своём…, давай, давай….
– Я понял, тайный сговор…, ухожу… ухожу, – взяв, уже собранную, большую тяжёлую сумку, выходя из комнаты и закрывая за собой дверь шутливо крикнул он из коридора.
Александр медленно шёл по саду и поглядывал наверх. Там на последнем этаже были два окна, тёмные два окна его комнаты. Он вспомнил как сидел мальчишкой на подоконнике, смотрел вниз и ждал отца. Уже темно, но он вот-вот сейчас появится из-за угла и пойдёт по алле сада, поглядывая наверх и увидит его…. Александр шёл сейчас также как его отец по этой аллее, но наверху было темно, его никто не ждал. Вошёл во двор, повернул направо и прошёл вдоль стены до угла. Открыл дверь парадного входа и вошёл. Каждая ступенька давалась с трудом, боль в коленях была острой…: «… болезнь роста…, будь она неладна…, что ж, так до сих пор и не смог вырасти…», – Александр усмехнулся, вспоминая как в детстве, несмотря ни на какие боли в коленях нёсся через три ступеньки наверх. Он никогда не позволял себе ездить на лифте с чёрного хода, даже сейчас, особенно сейчас. Достал ключ и открывая дверь вдруг подумал, что замок видимо ещё тот, который был, наверное, самым первым и его никто за столько лет не поменял, ну и что, он до сих пор исправно работает. Отцу было пять лет, когда он с родителями переехали сюда в эту комнату, перед самым началом войны. «Никого больше нет, остался только Я», – Александр постоял некоторое время перед сохранившейся большой старой красивой печкой до потолка, покрытой белой плиткой. Иногда он топил её и …, наверное, в тот день, пожалуй, именно в тот день, решил он, всё и началось…, пожалуй, когда он поехал к отцу. Мама уже тогда лежала в больнице, а он поехал чтобы отец не оставался один. Надо вспомнить тот момент…, именно тот самый главный момент в его жизни, который определяет всё от начала и до конца, ещё тогда, когда он даже не предполагал о том, что сегодня он приедет сюда, чтобы определиться с замыслом, составленным из разрозненных хаотичных записей в его блокнотах, как единым замыслом…, оказывается этот замысел есть, он существует…, он всегда существовал и он – этот замысел и есть вся его жизнь.
Александр сказал это себе, сидя в одиночестве за столом в своей комнате. Он разглядывал стоящие на полке блокноты, книги, тетради…, все свои рукописи, которые до этого момента молча смирно стояли и покорно ждали своей участи: забудут ли о них, выбросят, а может сожгут или сложат в коробку и запихают куда ни будь до лучших времён…, они ждали своей участи и, наверное, в сущности ни на что и ни на кого не надеясь. Зачем они кому-то нужны, даже если они уже написаны, ведь неизвестно началом было это их жизни или окончанием. Младший брат записывал всё в одну книгу, а Александр на протяжении всей своей жизни записывал в отдельных небольших блокнотах, которые по размеру подходили чтобы их всегда было удобно положить в карман, только и всего, потому именно эти блокноты.
После разговора с Людой Александр твёрдо решил для себя, что отпуск, который он намеревался провести на даче, он использует для работы со своими записями. Нет не для того чтобы свести их в один текст, а скорее, чтобы заново пережить те пришедшие ему тогда идеи и возможно дополнить их или даже переосмыслить.
Родители давно получили квартиру в новостройке и переехали туда, а комната на верхнем этаже большого дома перед садом осталась Александру. Он так и называл это место в своей жизни – моя комната. Он очень редко приезжал сюда, она стояла всё время пустая, и над тем что с ней делать он даже как-то не задумывался, но когда встал вопрос о том где собрать воедино свой замысел, то решение было однозначным – конечно у себя в комнате.
В тот день Александр поехал к отцу пораньше, днём. Поднялся на несколько ступенек к парадной двери и увидел, что в дверях вставлен кодовый замок, а кода он не знал. Он наклонился и внимательно рассматривал в надежде найти отличия цвета кнопок, но замок был совершенно новый, и кнопки ещё были одинаковые.
– Я вам скажу код, если вы мне поможете поднять наверх велосипед.
Внизу у лестницы стоял мальчик лет восьми с большим, явно на вырост велосипедом. Александр спустился, поднял тяжёлый велосипед и помог дотащить его сначала до лифта, а потом до двери квартиры. На звонок дверь открыла молодая женщина, поблагодарила Александра за помощь и всё на этом. Потом он спустился на этаж, на котором находилась квартира его родителей.
Александр выделил именно этот случай, как тот, который определяет практически всё, не что-то отдельное или конкретное, а как некий обобщающий символ его единого замысла. Мир управляется знаками и символами – такое, во всяком случае, он придал этому ничего не значащему событию значение, как некую фиксирующую центральную точку.
Через некоторое время после того случая, он пришёл домой и застал у себя свою сестру Леру, вокруг которой хлопотала встревоженная Наталия. Лера была совершенно простужена, кашляла, поднялась высокая температура.
– Ты зачем в таком состоянии приехала? Надо было дома лежать, а не ехать сюда.
– Я на камне долго сидела.
– Ты что шутишь, на холодном камне, ты же застудишь себе что ни будь. Зачем ты сидела?
– Антон писал, а я позировала.
– Знаешь, твой Антон вообще без мозгов, разве можно так, мало ли что он там писал, он о тебе-то подумал?
– Он говорил мне чтобы я не сидела, но я сама, а иначе как же…?
– И что он писал?
– Ну, на фоне залива и неба женщина сидит на камне, опустив ноги в воду.
– Так ты ещё и с ногами в ледяной воде? Совсем без ума.
Лера только слабо улыбалась на причитания Наталии. Александр сидел в кресле молчал и только смотрел на них.
– Что-то случилось? – спросил он, когда Наталия вышла из комнаты.
– Антон тебе письмо просил передать.
– А подождать с этим было никак нельзя?
– Нет, – помотала Лера головой, – это очень срочно.
Она передала большой запечатанный конверт Александру. Тот вскрыл его, пробежал глазами несколько строк текста, написанного от руки на больших листах бумаги:
«Глядя на своё солнце светящееся и постоянно осознавая его наталкиваешься на взгляд темноты, названные мною сначала глазами. Эта встреча с вечностью. Становится невыносимо тоскливо от сознания, что до этой мудрости не подняться и в тоже самое время осознаешь, что это Ты. Что же делать? Будущее глядит глазами темноты. А солнце в тебе позволяет увидеть, но как подняться?
Стремясь к гармонии и ясности сознания одновременно стремишься к гармонии тела. Всё гармонично. Но как подняться – только покоем в движении…».
– Что это, я, по правде сказать, не понимаю…? – подняв глаза поверх листов, спросил с сомнением Александр.
– Антон тоже не понимает, потому он и попросил меня тебе их передать, может ты что ни будь скажешь об этом?
Александр снова немного прочитал.
– Нет, не понимаю, что это…, а откуда он взял его?
– Ему это кто-то диктует, а он записывает.
– А кто такой Антон, ты столько времени живёшь с ним и никак не познакомишь…?
– Он художник, программист, дизайнер…, и почти никогда не выходит из дома.
– А как ты с ним познакомилась?
– Познакомилась…, – Лера ненадолго задумалась, – а вот здесь рядом с вами на перекрёстке. Я тогда улицу перешла, а он стоит и держится за столб, на котором светофор висит, и растерянно так по сторонам оглядывается. Я сначала прошла мимо, а потом вернулась, мол он что-то ищет? Я, говорит, забыл, как домой вернуться. Сказал мне свой адрес, я ему объяснила, как быстрей доехать, а он мне: нет, нет, вы что, я только пешком…, и пошёл в другую сторону. Был выходной, я вообще-то тогда вышла побродить по городу…, проводила его до дому, вот так и познакомились. Просидели у него весь вечер, чай пили…, наговорились…. Он предложил написать мой портрет, я к нему стала иногда заходить, и, правда, он написал мой портрет, мне очень нравится.
– Кто…, портрет или Антон?
– И портрет, и Антон, если хочешь знать. Он недавно написал картину, большую такую. На сплошном голубом фоне стоит золотой человек и глаза у него золотые и светятся, прямо в тебя смотрят, а чуть позади стоит женщина и смотрит вправо, то ли на него, то ли за …, но у неё глаза закрыты. Вот как только он закончил эту картину, он стал получать эти письма.
– По почте?
– Нет, ему мысленно их кто-то диктует…, точнее не ему диктует, а просто кто-то диктует их, вообще, а Антон просто слышит этот голос. Говорит, что он звучит как будто в огромном зале.
– Послание-то, честно говоря, зловещее.
– Это я его заставила поехать на залив. Он собрался написать, что-то в роде… женщина и море или что-то в этом духе. Усадил меня на табуретку, давай представим, что это камень, а ты сидишь на нём, вокруг вода, лёгкие волны, облака…. А я ему сказала: нет, знаешь, мы ничего представлять не будем, а просто поедем на залив, я сяду на камень и вокруг меня будет вода, а дальше облака и что хочешь. Силой его надо заставлять, чтобы он куда ни будь пошёл или поехал. Видишь ли он представит, вот и сидела на камне….
– Виртуальный человек твой Антон.
– Да, – Лера задумчиво смотрела в сторону чуть грустно и отрешённо.
Я вышел с работы и перейдя улицу не спеша шёл к мосту, когда краем глаза заметил, что какая-то женщину встала со скамейки и быстро направляется в мою сторону. Я повернулся к ней, прямо ко мне шла Кира.
– Ну, мы то по нескольку месяцев вообще не видимся, а то прямо сразу все. Я здесь выходные у Александра на даче провёл…, привет.
– Я знаю, что ты у Александра был, от меня тоже приглашал, только я не смогла приехать. Мне поговорить с тобой надо. – Кира была серьёзной и несколько встревоженной.
– Что-то случилось?
– Не знаю.
– Значит что-то случилось.
Мы сели на скамейку, Кира молчала и по её виду я решил, что она скорее, чего-то ждала, чем была чем-то озабочена.
– Вон смотри, видишь идёт мужчина, – вдруг шепнула Кира, заговорщицки глазами указывая на проходящего мимо нас невдалеке мужчину.
– Да, вижу, – также тихо ответил я ей.
– Это Владислав, я с ним раньше работала.
– И что, за ним надо проследить?
– Нет, я просто хотела, чтобы ты на него посмотрел. Я всё время думаю о нём.
– Влюбилась?
– Нет, что ты, при чём тут это, просто он не такой…, я с ним шесть лет работала, а только сейчас вдруг поняла, что практически не имела ни малейшего представления кто он на самом деле. А сейчас до меня начало что-то доходить, проясняться, я честно говоря в шоке.
– Он какой-то учёный?
– Учёный? Да если про него сказать, то он вообще никто, просто рядовой сотрудник и в тоже самое время он практически всё, если не больше. Я три месяца назад защитилась….
– Тебе кто-то угрожал…?
– Перестань, я докторскую защитила….
– Ну, поздравляю, это, наверное, хорошо…, единогласно!?
Кира мимолётно кивнула, как отмахнулась.
– Я знаю ваше с Александром отношение к этому, только я уже говорила – мне это важно.
– Да, да, не обижайся, ты молодец…, я понимаю. Так зачем ты мне его показала?
– Как он тебе?
– Ну внешне обычный мужчина, очень умён, сильный, видно чем-то расстроен или нет, скорее растерян…
– Его уволили недавно.
– Тогда понятно.
– Нет, вот это-то как раз и непонятно, а почему именно его? Ну работал бы человек себе, никому не мешает, так нет, его прямо сократили насильно, как будто не понимают кто он?
– А кто он?
– Не знаю. Знаю только, что он совсем непохож на того, кем на самом деле есть.
– Я думаю, что просто он совсем не из той среды, в которой он по твоим меркам должен находиться, и нарушил создаваемую тобой некую целостность твоего мира. Он её разрушил, просто своим присутствием, да?
– Да…, это так, у меня всё время ощущение, что я в лодке без вёсел. Вроде бы и в безопасности, и в то же самое время вообще неуправляема.
– Расскажи мне о нём.
– Шесть лет назад меня пригласили в очень крупную корпорацию, и сразу «замом» генерального. Но на самом деле там тогда уже только вывеска осталась, а сущность-то её по своей природе имеет в целом фундаментальное значение. Месяца три прошло, сформировалась некая управляющая группа и работаем, вытаскиваем компанию за уши из того болота, в котором она уже увязла. Вызвал меня как-то к себе генеральный, я вхожу, а он из своего кабинета в этот момент выходит с одним из главного управления, – Кира глазами указала наверх, – я его не знаю, так видела несколько раз на совещаниях. Генеральный мне глазами показал, что мол проходи, а сам того провожает, ну и тихо так между собой переговариваются: он придёт и сам всё сделает, ты ему, по возможности, дай зелёный свет во все кабинеты, ну, чтобы без всяких там заминок, ладно? Генеральный только кивает головой, что всё понял, всё сделает. Где-то через месяц приходит к нам Владислав, начальником какого-то второстепенного отдела в одной из косвенных дирекций. У него в отделе все молодые, вообще без опыта работы, девица и три парня, – Кира замолчала и отстранённо погрузилась в пространство внутри себя, – ты знаешь, я его вообще не воспринимала, мало ли кого там взяли, но я на него была, честно говоря, очень зла тогда.
– Почему, поссорились?
– Да, он очень обидел меня тогда, неумышленно, даже не зная этого, просто я сама воспринимаю такие вещи очень болезненно. У них в комнате дверь всегда открыта, душно, я как-то совершенно случайно в коридоре зацепилась языком с кем-то рядом с их комнатой, ну и слышу его голос, так краем уха, а он и говорит кому-то, мол: если структурой управления системой руководит женщина, то это означает, что системы нет, она уже давно умерла, а в настоящий момент просто заполнена некой аморфной массой…, и что-то ещё в этом духе. Ну ты представляешь, что он сказал?! Я просто была раздражена тогда так, что вычеркнула его, как нечто примитивное, узколобое, подумаешь какой-то дурак там что-то несёт, – Кира посмотрела на меня, – я тогда даже спросила генерального: почему каких-то идиотов принимают на работу, что специалистов не найти!?