Большие приключения маленького города

Он и сам в страшном сне не мог представить, что когда‑нибудь окажется в тюрьме. Никаких предпосылок для этого не имелось — скорее, наоборот: впереди маячили вполне себе радужные перспективы и жизнь, которую смело можно назвать небедной. Семья Сергея жила в трёхкомнатной квартире на центральной улице микрорайона «2‑я фабрика», в ста метрах от самой знаменитой реки России. Рядом — всё, что нужно для спокойной, уверенной жизни: гараж в кооперативе, новенький «Мицубиси Паджеро Спорт», возможность каждый год вывозить родных к морю и понемногу откладывать на будущее. Жена Наташа вела хозяйство, сын Виктор и дочь Марина росли в том самом уюте, который в девяностые ценился дороже золота.

У Сергея было давнее хобби, с которым он не расставался с двенадцати лет: бокс, каратэ, рукопашный бой. Тренировался он ежедневно, без пропусков, и в этом упорстве чувствовалась не тяга к агрессии, а потребность держать себя в жёстких рамках — будто так проще сохранять внутренний порядок среди внешнего хаоса. При этом он любил и шахматы, даже выполнил норматив первого взрослого разряда. В нём удивительным образом уживались два начала: умение действовать резко и точно — и способность долго, вдумчиво просчитывать ходы. В родном городе, где он прожил к тому времени почти семнадцать лет, у него появилось много друзей. До переезда семья долго ютилась у родителей Галкина в областном центре — и тогда утешали себя тем, что хоть и тесно, зато не в провинции. Но судьба, порой удивительно своенравная, привела их в этот волжский городок, который полюбился с первых дней и, казалось, навсегда. Да, поначалу жили скромно, денег вечно не хватало, но, как говорили тогда, «не хуже других, как все».

А девяностые годы, эти самые «проклятые», кого‑то загоняли в угол, а кому‑то открывали неожиданные дороги. Галкин считал себя из числа везунчиков. Одним из таких поворотов стало знакомство с Михаилом Ананьевичем Козловым, который организовал в городе благотворительный фонд «Селена» и стал его бессменным управляющим. Вокруг фонда постепенно собрался крепкий коллектив, в основном из молодых, спортивных парней. Многие из них, как и Сергей, увлекались боевыми искусствами, и пару раз в неделю они вместе арендовали спортзал возле завода «Автоагрегат». Эти тренировки не входили в уставные задачи фонда, но здорово помогали людям быстрее становиться командой: там, где слова не сразу находят дорогу, отлично выручают общие усилия и общий ритм. Фонд помогал всем, кто приходил за поддержкой, а порой активисты сами находили тех, кому эта помощь была жизненно необходима. Козлов попросил Галкина консультировать членов фонда и посетителей, если возникала нужда в юридической помощи. Сергей не отказывал: для него это являлось не столько делом, сколько способом оставаться полезным, не теряя связи с тем, что он когда‑то считал своим долгом.

А Михаил Ананьевич тем временем придумал ещё один ход, который должен был и фонд поддержать, и самим активистам дать возможность кормить свои семьи. В те времена наличные деньги стали едва ли не главной валютой выживания, а добыть их было непросто: коммерсанты крутились как могли, меняя веники на утюги, утюги на сапоги, а сапоги, в конце концов, продавали с прибылью. Наличные под проекты брали под любые проценты — порой до сорока в месяц. Вот Козлов и предложил при фонде создать кассу взаимопомощи специально для бизнесменов. На встречу позвали тех, кого в фонде знали лично, — в основном знакомых самого управляющего: до этого он долго руководил двумя страховыми компаниями и круг его контактов оказался обширным. Идея многим пришлась по душе, тем более что процент, под который предлагалось выдавать деньги, звучал вполне сносно — пятнадцать рублей с каждой сотни.

Хитрость схемы состояла в том, что деньги в кассу вносили те же люди, которые потом их и брали. Вложил, скажем, сорок тысяч — можешь при необходимости взять сто или даже двести, но не больше чем на два месяца и с обязательством вовремя выплатить ренту. Так вокруг «Селены» сложился устойчивый круг коммерсантов, которые и в благотворительности участвовали, и сами зарабатывали, пользуясь этой кассой. Время от времени к ним подъезжали местные рэкетиры с предложениями «крыши» — своего рода покровительства за ежемесячную плату. В те годы это стало почти модным «брендом» у тех, кто недавно вышел на свободу. Членам фонда приходилось заступаться: встречаться с этими «покровителями» на «стрелках», договариваться, а иногда и отстаивать своё право на мирную работу силой. Благодаря спортивной подготовке парни из фонда обычно выходили из таких стычек победителями, и очень скоро все в городке знали: есть люди, которые готовы прийти на помощь.

Понятно, что местным преступным группировкам появление такой организации не нравилось — их позицию можно было даже понять. Но вот почему к «Селене» с подозрением присматривалась милиция, оставалось загадкой. То ли кто‑то из сотрудников имел свои интересы в этом теневом бизнесе, то ли фонд в их глазах выглядел таким же вымогателем, только в другой упаковке. Трудно сказать. Ясно было одно: «Селена» прочно попала в поле зрения правоохранительных органов. В сентябре того же года в офис благотворительного фонда явился Михаил Баев. Здание, старинное, с тяжёлыми кирпичными стенами и окнами в глубоких проёмах, стояло сразу за Никольским мостом — будто нарочно отгороженное от городской суеты, хотя на деле просто успело оказаться на обочине новой жизни.

Баев был чуть старше сорока, среднего роста и телосложения — из тех людей, чьё присутствие не врезается в память, пока не станет слишком поздно. Вёл он себя странно: не то будто торопился, не то нарочно тянул время, словно ждал, когда в воздухе сгустится неловкость. Галкин знал его ещё по милицейской работе — как негласного помощника в борьбе с преступностью, а если называть вещи своими именами, как «стукача». От таких людей ждёшь подвоха, как от сырой доски — гвоздя в ладонь. Сергей внутренне напрягся, но постарался не подать виду: в его профессии (да и после неё) умение держать лицо являлось не роскошью, а необходимостью. А Баев будто и не узнавал бывшего опера. С какой-то даже небрежной уверенностью он предложил членам фонда за умеренную плату изготовить огнестрельное оружие. Мол, пригодится, когда придётся схлестнуться с местными «бандитами».

В офисе, кроме Галкина, находились активные сотрудники «Селены»: Сергей Фурсаев, Игорь Шамалов, Михаил Шмелёв и ещё несколько человек, чьи фамилии теперь и не вспомнишь — те, кто в те дни просто был рядом, когда нужно встать плечом к плечу. Шмелёв, кстати, тоже когда-то служил в уголовном розыске, но ушёл раньше Галкина. Кто-то из присутствующих принялся задавать уточняющие вопросы:

— А какое оружие можешь сделать? А сколько будет стоить?

Возможно, в этих вопросах звучал не просто интерес, а тревога: времена стояли тяжёлые, и слухи ползли по городу, как сырость по старым стенам — то одного убьют, то другого. Но для фонда как для организации необходимости вооружаться, никогда не возникало. Его постоянные члены старались не переступать черту. А тот, кто проявлял любопытство, конечно, не знал о связи Баева с милицейскими операми.

Сергей, сразу угадав в предложении провокацию, решил не тянуть. Он вытолкал незваного гостя на улицу — жёстко, но без лишней огласки. Изобличать его перед товарищами не стал: даже будучи бывшим оперативником, он не считал возможным нарушать служебную этику. Пусть и запоздало, но долг перед профессией ещё имел вес. Вот только Баев, этот настойчивый агент уголовного розыска, явно действовал по указке своих кураторов, и сдаваться не собирался. Галкин никак не мог взять в толк логику бывших коллег. В голове у него всё не укладывалось: «Ладно, „стукачок“ меня не помнит и теперь лбом пытается пробить стену. Но те, кто его послал, должны понимать, что я не вчера родился. Почему работают так непрофессионально? Впрочем, начальник розыска и пара его подчинённых, которые меня недолюбливают за прямоту, мягко говоря, не гении сыска. Видимо, именно эта „недалёкость“ и порождает такой откровенный абсурд».

Примерно через неделю, около одиннадцати утра, Баев снова появился в офисе фонда. На этот раз он принёс с собой металлический брусок и заявил с той самой самоуверенностью, которая бывает только у людей, прикрытых чьей-то властью:

— Вот это высоколегированная сталь. Из неё я реально могу сделать вам огнестрельное оружие. В прошлый раз вы, видимо, не восприняли меня всерьёз.

Такая наглость действовала на нервы, как скрип плохо смазанной петли. Галкин закипал изнутри, но сначала попытался урезонить провокатора вежливо. Пару раз спокойно попросил уйти, даже снова потянул его к выходу. Однако Баев оттолкнул юриста с неожиданной силой и бросил:

— Я не к тебе пришёл, а к парням, которые заступаются за коммерсантов и рискуют своими головами.

В комнате было человек шесть — друзья и соратники Сергея, те, с кем они не раз обсуждали, как удержать хрупкий порядок в городе. Теперь они с напряжённым любопытством ждали, чем закончится этот явно не дружеский разговор. Как на грех, в тот день у Галкина настроение оказалось хуже некуда: усталость копилась неделями, а тут ещё эта нелепая, до зубовного скрежета раздражающая сцена. Не выдержав, он с разворота нанёс удар ногой в голову «стукача» — чёткий, отработанный, тот самый «маваши гери», который в каратэ ставят годами. Баев рухнул, потеряв сознание. Когда он пришёл в себя и поднялся на ноги, рядом оказался Шмелёв. И тут случилось то, что никто не мог объяснить: непонятно по какой причине, он ударил Баева кулаком в живот. Удар вышел жёстким — и сломал ребро. Именно этот случайный, нелепый, почти абсурдный удар и стал для них роковым.

Вскоре в милиции возбудили уголовное дело по факту причинения менее тяжких телесных повреждений гражданину Баеву. Следователь Белов, который вёл дело, регулярно вызывал на допросы всех, кто присутствовал при конфликте. Но «нужных» показаний никто не давал. Кураторы Баева и сам следователь, надо отдать им должное, быстро сообразили, в чём причина такой несговорчивости: за спинами свидетелей стоял опыт Галкина, выстроенный годами оперативной работы. Пошептавшись между собой, они, видимо, решили, что пора «лишить его возможности создавать помехи следствию»…

В начале октября, во вторник, Галкин, как всегда, пришёл на тренировку в спортзал завода «Автоагрегат». Дождь лил с утра, будто небо решило вылить на город всю накопившуюся тоску, и даже бетонные стены спортзала казались сегодня особенно серыми и холодными. Вместе с Сергеем в зале были Игорь Калошин и Иван Белов — мастер спорта СССР по боксу. В тот злосчастный день они отрабатывали силу ударов на боксёрских грушах: каждый удар отзывался глухим, тяжёлым звуком, будто пытался прогнать из головы лишние мысли. Сергей работал и руками, и ногами — чётко, без суеты, вкладывая в каждый выпад не только силу, но и привычную собранность.

Примерно в полдень в зал вошли человек шесть-семь милиционеров в форме. Среди них выделялся старший лейтенант — видимо, старший группы задержания. Никого из этих людей Галкин не знал, и от этой чужой, безликой массы веяло чем-то особенно неприятным: не угрозой даже, а равнодушием, которое страшнее любой злобы. Офицер предложил Сергею проехать с ними. Галкин на секунду замер, оторвав взгляд от груши, и спокойно спросил:

— У вас постановление на мой привод или санкция на арест имеется?

Услышав отрицательный ответ, он, скорее от внутреннего напряжения, чем от настоящего озорства, бросил с лёгкой усмешкой:

— Тогда либо привозите соответствующий документ, либо все вместе проведите со мной спарринг на ринге. Если кто-то останется на ногах через три минуты, я без сопротивления поеду с вами.

Но милиционерам было не до шуток. Старший лейтенант коротко приказал подчинённым ни на шаг не отходить от каратиста, а сам отправился в отдел за нужными бумагами. Рядовые сотрудники, впрочем, не скрывали любопытства: они стояли и наблюдали за тренировкой, будто оказались не на задержании, а на неожиданном представлении. Галкин, в глубине души желая хоть как-то сохранить контроль над ситуацией, ещё с полчаса работал по груше с особым усердием. Пот лился ручьём, мышцы гудели, и на какие-то мгновения этот привычный физический труд даже помогал не думать о том, что происходит. Наконец, хорошенько пропотев, он направился в душ. Милиционеры гуськом двинулись следом. Со стороны эта процессия, наверное, выглядела довольно нелепо: крепкий мужчина идёт мыться, а за ним, сохраняя строгую дистанцию, шагает отряд стражей порядка.

Как только Сергей вышел из душевой в коридор, навстречу ему уже направлялся вернувшийся старший лейтенант. В руке у него имелся официальный документ — санкция на арест. Галкин молча отдал ключи от своей «Мицубиси» Калошину, без сопротивления позволил надеть на себя наручники и по требованию офицера уселся в милицейский «уазик» — в ту самую клетку сзади, куда он сам не раз доставлял задержанных. Ирония момента была настолько горькой, что даже не хотелось её замечать.

Машина тронулась, но поехала не в сторону управления милиции, а на улицу Шуйскую — к следственному изолятору № 2. Этот маршрут слегка удивил бывшего оперативника: он привык просчитывать шаги наперёд, а тут всё шло не по правилам. Впрочем, теперь от него уже ничего не зависело.

Путь оказался коротким. Вскоре автомобиль остановился перед высокими металлическими воротами. Они с грохотом распахнулись, и машина въехала внутрь — в тот самый параллельный мир, о существовании которого многие предпочитают не знать. После тщательного обыска в приёмном отделении и изъятия «неположенных вещей» Галкина поместили в «боксик» — камеру, которая больше напоминала гроб, чем место для временного содержания. Этот «боксик» заслуживал отдельного, почти документального описания. Вход оказался ниже человеческого роста, а внутри едва хватало места: примерно метр на метр, высотой со среднего человека. Сверху пробивался тусклый, какой-то неживой свет, лишь подчёркивавший мрачность этого места. В углу стояла узкая лавочка, сесть на которую невозможно: колени тут же упирались в стену, и приходилось стоять на полусогнутых ногах, будто в вечной, изнуряющей готовности к чему-то плохому. Стены и дверь обделаны железом, причём так, что металлические пластины казались пробитыми гвоздями насквозь, а острые края были направлены внутрь, словно специально, чтобы ни на секунду не давать забыть о своей уязвимости.

Мало кто поверит, что в современном мире существуют такие места, созданные будто не для содержания, а для унижения. Видимо, смысл этих «боксиков» был именно в этом: сломить волю, заставить человека почувствовать себя никем, полностью зависимым от чужой воли. Впервые в жизни Галкин ощутил настоящую клаустрофобию — не просто дискомфорт, а животный, холодный страх замкнутого пространства. Давление взлетело, в груди нарастала паника, а тело покрылось липким потом, как после самой тяжёлой тренировки. На мгновение мелькнула нелепая мысль: «Эх, знать бы хоть какую-нибудь молитву — говорят, они помогают в таких ситуациях». Но молитв он не знал, а его всегда такой изобретательный ум сейчас метался в поисках хоть какого-то якоря, за который можно бы удержаться. И он нашёл его.

Закрыл глаза и начал медленно считать: «Один… два… три… четыре… сто двадцать восемь…» — проговаривая каждое число так, будто оно было отдельным островком безопасности. С каждым числом он мысленно вырывался из тесного, враждебного «склепа». Вот берег пруда — над водой стелется утренний туман. Вот дом Прасковьи Павловны — пахнет хлебом и чаем. Вот место, где рядом свои люди и никто не смотрит на тебя как на проблему, которую нужно решить. Почему-то всякий раз, когда Галкин пытался поймать в памяти лучший момент жизни, перед глазами вставала одна и та же картина — будто кто-то раз и навсегда впечатал её в сознание, чтобы в тяжёлые минуты было за что держаться.

Первый день летних каникул. Он тогда перешёл в пятый класс. Около девяти утра Сергей вышел из родительского дома в небольшом рабочем посёлке Тейковского района. Небо светло‑синее, без единого облачка, а солнце — щедрое и тёплое, не обжигающее, а словно приглашающее к приключениям. Трава лежала сочным зелёным ковром, усыпанным жёлтыми одуванчиками. Между ними порхали бабочки и деловито кружили пчёлы. В воздухе висел сладкий запах лета, а тишина казалась не глухой, а живой: её наполняло пение птиц, лёгкий шорох листвы, далёкий смех чьих‑то детей. Сергей одет в простые брючки, светлую рубашку с коротким рукавом и сандалии на босу ногу. Он выскользнул за калитку и торопился к друзьям на соседнюю улицу, будто боялся, что лето ускользнёт, если он хоть на минуту задержится. Впереди было целое лето. А значит, и целая жизнь — огромная, светлая, полная открытий…

«Четыре тысячи сто двадцать семь… четыре тысячи сто двадцать восемь…» — он продолжал считать, цепляясь за цифры, как за верёвки, по которым можно выбраться из темноты. Воображение послушно рисовало следующую сцену: Крым, Чёрное море, горячий песок, ласкаемый южным солнцем. Рядом — Наташа и Марина. Шум волн накатывал и отступал, будто отсчитывал счастливые мгновения. Марине быстро надоедало загорать, и она хватала отца за руку:

— Папа, ну пойдём уже купаться!

«Десять тысяч пятьсот двадцать три… десять тысяч пятьсот двадцать четыре…».

Откуда‑то издалека донеслась резкая команда:

— Выходи!

Её повторили несколько раз, и реальность грубо втянула Сергея обратно, как отлив утягивает гальку с берега. Галкин выполз из тесного «боксика», похожего на каменный склеп, и оказался в коридоре. Двухместная камера, куда его привёл конвойный, после той железной «домовины» казалась почти роскошными апартаментами. У левой стены стояла металлическая «шконка» в два этажа — так зэки называли кровать. У стены примостился небольшой столик с лавкой, а в углу стояло ведро — скромная замена туалету. Вся обстановка этого временного жилища умещалась в одну горькую фразу: «Вот и весь твой горизонт на ближайшее время».

Сокамерник с ходу выдал нелепую легенду, и Галкин сразу понял: оперативники не стали утруждать себя тонкой работой, подбирая агента для внутри камерной разработки. Такая небрежность даже слегка уязвляла — будто его, бывшего сотрудника уголовного розыска, сочли настолько несерьёзной фигурой, что можно было подсунуть первого встречного. Сосед оказался лет пятидесяти, невысокий, среднего телосложения, без единого переднего зуба. Он производил впечатление человека, которого жизнь пригнула к земле и больше не дала подняться. И при этом, с какой‑то упрямой гордостью заявил, что некогда работал федеральным судьёй в Нижнем Новгороде. Глядя на него, невозможно было представить эту фигуру в чёрной мантии, с пачкой документов в руках, уверенно диктующей решения.

Галкин решил слегка «проэкзаменовать» этого мнимого служителя Фемиды, чтобы не делать поспешных выводов. Но тот завалился на первых же вопросах: Уголовный кодекс помнил смутно, а про Уголовно‑процессуальный, похоже, и не слышал. При этом он настойчиво расспрашивал Галкина о его деле и даже предлагал помочь выстроить защиту.

Сергей сначала просто смеялся ему в лицо — не зло, а скорее от абсурдности ситуации. А когда смех надоел, резко оборвал:

— Уйми свой пыл и помолчи, если не хочешь вдруг стать инвалидом.

Эта перспектива «судье» явно не понравилась. Он быстро забрался на верхнюю «шконку» и, наконец, замолчал.

В двадцать два часа прозвучал отбой. Неяркий свет под потолком погас, остался лишь тусклый «ночничок» над дверью — будто специально оставленный, чтобы человек не забывал, что он не один, но и не среди людей. Ночь прошла, в каком‑то полузабытьи: полноценного сна не получилось, только обрывки мыслей, воспоминаний и тяжёлое ощущение времени, которое тянется, как резина. Но и это зыбкое состояние оборвал резкий стук в дверь и крик:

— Подъём!

«Значит, шесть часов утра», — подумал Галкин. Почти сразу лязгнул засов, и сотрудник СИЗО скомандовал:

— Со всеми вещами на выход!

Несмотря на всю нелепость ситуации, Сергей едва заметно улыбнулся: все его «вещи» были на нём.

На запястьях щёлкнули наручники, руки завели за спину, и его усадили в автозак — машину, которую сидельцы знали слишком хорошо. Конвой оказался на редкость внушительным: двое крепких сотрудников с автоматами, кинолог с собакой — все трое за решёткой, отделявшей охранников от арестованного, и ещё один автоматчик в кабине, помимо водителя. «С такой мощной охраной за личные вещи можно не переживать», — с внутренней ухмылкой подумал Галкин, пока машина увозила его в неизвестность. Где‑то в груди ещё тлела слабая надежда: может, всё это какая‑то нелепая ошибка, и следователь Белов ждёт его в кабинете, чтобы изменить меру пресечения на подписку о невыезде.

Однако когда автозак проехал под мостом на Подшиваловской горе, он повернул не в сторону отдела милиции, а направо — в сторону областного центра. «Значит, повезут в изолятор № 1 на улице Болотной», — сделал вывод Сергей. На выезде из родного города машина вдруг остановилась, и в тишине отчётливо прозвучал лязг передернутых затворов автоматов. «Да что ж вы такие напуганные‑то?» — пронеслось в голове у Галкина. Много позже он узнал, что участковый инспектор Юрий Юрьевич Клоунов написал рапорт своему руководству, будто Галкин «в совершенстве владеет приёмами каратэ и может захватить заложников и совершить побег». Так в личном деле арестованного появилась пресловутая красная полоса — ярлык, который впоследствии будет отбрасывать тень на каждый его шаг за решёткой. Она станет невидимой, но ощутимой преградой, усложняя и без того несладкую тюремную жизнь.

Клоунов частенько заглядывал на тренировки парней из благотворительного фонда — всех знал в лицо, а с Сергеем и вовсе какое‑то время работал бок о бок. Таких «принципиальных» людей Галкин встречал не раз: их твёрдость и служебное рвение держались на показной строгости и рассыпались при первом серьёзном испытании. До определённого жизненного момента они свято верили в собственную непогрешимость, а потом, стоило обстоятельствам чуть надавить, легко меняли амплуа: после увольнения нередко становились рядовыми осведомителями, а то и опускались ещё ниже — до написания анонимок на соседей, будто пытались доказать себе и миру, что всё ещё кому‑то нужны.

За окном автозака мелькали унылые лесные пейзажи, поливаемые мелким, нескончаемым дождём. Природа будто сговорилась с системой, чтобы добавить серости и без того беспросветной картине. Впрочем, Галкина от этой мрачной панорамы отвлекала нарастающая боль в некогда вывихнутом плече и тупая, пульсирующая тяжесть в руках — от жёстко затянутых наручников. Каким‑то внутренним чутьём он понимал, что просить конвой перестегнуть «браслеты» бесполезно: здесь не было места сочувствию, да и не принято бойцам проявлять слабость. Юрист молча терпел, пряча дискомфорт за привычной маской спокойствия.

Наконец машина прибыла. Долго стояли перед большими железными воротами следственного изолятора — словно система нарочно заставляла человека лишний раз прочувствовать свою зависимость от чьей‑то воли. Когда ворота, наконец, распахнулись, кинешемские конвойные вывели Сергея из автозака. Под дулами автоматов его сопроводили до помещения, где принимали вновь прибывших. Сотрудники изолятора тщательно обыскали его и поместили почти в такой же «бокс», как и при первичном приёме. «Видимо, это визитная карточка всех российских изоляторов», — с горькой усмешкой подумал Галкин.

Правда, на этот раз были и небольшие «улучшения»: входная дверь оказалась в полный рост, а на лавочке внутри можно сидеть — правда, лишь широко раздвинув колени, чтобы не упираться в стены. Но главное, он уже знал, как побеждать клаустрофобию. Закрыл глаза и начал считать, старательно выстраивая в воображении мост из цифр туда, где нет решёток и затворов. Одна приятная сердцу картина сменяла другую, и реальность постепенно отступала. Цифры уже шли четырёхзначные, а его всё не выводили. В какой‑то момент ему даже показалось, что он ненадолго задремал: нервное перенапряжение забирало силы, и организм брал своё, пусть и на считаные минуты. И вот, наконец, дверь открылась, и прозвучала долгожданная команда:

— Выходи!

Сергея повели длинными, гулкими коридорами в каптёрки, где выдали скудный набор «имущества»: матрац, подушку, бельё, алюминиевую тарелку, кружку и ложку. Всё это он нёс в руках, чувствуя нелепую тяжесть простых, но жизненно необходимых вещей. Затем у камеры № 38 прозвучала привычная для этих мест команда:

— Стоять! Лицом к стене!

По территории изолятора его теперь вели без наручников, и эта внезапная «свобода» казалась почти издевательской: будто система на секунду позволяла человеку поверить, что он снова человек, а не номер, чтобы тут же напомнить — ничего не изменилось. «Кто там, за этой дверью?» — думал юрист. «Такие же бывшие работники милиции — их ведь положено содержать отдельно от обычных зэков? Или всё‑таки нет? А может, это „пресс‑хата“, о которой я когда‑то слышал лишь краем уха, да и то старался не прислушиваться?»…