Тайны египетской экспедиции Наполеона
- -
- 100%
- +
С июня по декабрь, то есть в течение шести месяцев, он не тронулся с места и все время молился за успех предприятия.
Наконец, он возобновил операции, пошел в направлении Каира, и скоро стоял на берегу Ашмунского полноводного канала (в прошлом один из рукавов Нила), где провел еще два месяца.
Когда голубь доставил в Дамиетту весть о высадке французов, все пришли в великое замешательство. Казалось, что нет никакой возможности сопротивления. Мусульмане рыдали. Каждую минуту ожидали вестей о прибытии французов к Мансуре и Каиру.
Но время шло, враг не являлся. Восьми месяцев вполне хватило на то, чтобы вызвать подмогу – из Верхнего Египта, Аравии и Сирии.
12 февраля 1250 года, когда уровень воды понизился, Людовик, распаленный своим братом, графом Артуа, переправился через канал и дал битву. Это произошло спустя восемь месяцев после высадки.
Граф захватывает Мансуру, но воинство Христово попадает в тиски между руслом Нила и его каналами. Вот что значит воевать на незнакомой местности!
Между тем, сарацины занимают удобную позицию на обоих берегах реки-кормилицы.
Как перепрыгнуть через пороги? Враг умножает число рукопашных столкновений, в которых армия короля неумолимо тает.
Гибнет храбрый Артуа, сарацины заходят в тыл главных сил французов. Рыцари, осыпаемые стрелами, камнями и грязью, из последних сил удерживают мост.
И здесь граф Суассон находит силы для того, чтобы пофилософствовать. В час гибели он говорит рыцарю Жуанвилю: «Сенешаль, пусть лают и скалят зубы эти собаки. Клянусь престолом Всевышнего, об этом дне мы дома еще будем рассказывать своим дамам».
Людовик отчаянно атаковал лагерь сарацинов и захватил его, но не смог удержать позиций, был разбит, а затем пленен.
В отличие от него, Наполеон покорил Верхний Египет за три недели – потому, что не медлил, а маршировал и сражался.
Людовик не дошел до Святой земли, как и Бонапарт – до Индии.
Но кто из солдат победоносного генерала мог бы поверить в то, что великолепная Восточная армия капитулирует?
Англия ждет
В те дни, когда Бонапарт сражался в Италии, английский флот, ведомый сэром Джоном Джервисом, сошелся в неравном поединке с испанским, утопил четыре корабля и взял множество пленных.
Дело было у мыса Сент-Винсент. Сэр Джон получил титул лорда Сент-Винсента, а коммодор Горацио Нельсон, смело атаковавший 18 вражеских кораблей и взявший на абордаж два из них (англичане имели 15 линейных против 38 линейных и фрегатов), стал контр-адмиралом и кавалером ордена Бани.
Богатое воображение Бонапарта, очевидно, помогло ему правильно оценить вероятный исход предприятия, связанного с «прыжком» через Ла-Манш. Похожие картины возникали перед его взором все время средиземноморского плавания.
Лишь только британское правительство узнало о выходе эскадры из тулонского порта, как оно немедленно приказало догнать французскую флотилию. Угроза нешуточная – скученная масса кораблей, ведомых адмиралом Брюэйсом, могла быть уничтожена на марше.
Нельсон устремился в погоню, но французам везло. 21 мая разыгралась буря, флагман Нельсона «Вэнгард» был поврежден (с него сорвало мачту), а корабли эскадры разбросаны на большом пространстве. Сорокалетний контр-адмирал был вынужден вернуться в Гибралтар. 7 июня он получил желанное подкрепление и теперь имел четырнадцать кораблей.
Наполеон и Нельсон. Два великих воителя – один на суше, другой на море. Быстрота и натиск – правило обоих. Но в этот раз целеустремленность повредила английскому морскому льву, в то время как Наполеон против обыкновения не спешил и провел на Мальте целую неделю (с 9 по 16 июня).
Не имея на Средиземноморье ни баз, ни нужного числа кораблей-разведчиков, Нельсон направился в Египет кратчайшим путем и примчался к Александрии на двое суток раньше Бонапарта.
Порт был пуст. Нельсон вернулся на Сицилию, пополнил свои запасы и вновь устремился к Александрии в последней надежде найти французов. Его донесения Сент-Винсенту, главнокомандующему Средиземноморским флотом, в июне и в июле 1798 года не содержат ни одного конкретного указания на то, что он знает положение вражеских кораблей.
И вдруг он их увидел!
Это произошло 1-го августа, в пять часов вечера, у мыса Абукир, в двадцати милях к востоку от Александрии.
Они попались!
Многие французские моряки были на берегу. До заката солнца оставался лишь час, и можно ли было поверить в то, что Нельсон будет атаковать? Ведь французская позиция сильна, а на ближайшем острове стоит огневая батарея.
Брюэйс, Вильнев, Декре и Гантом проводят оперативное совещание. Трое последних высказываются за решение начальника принять бой с опущенными якорями.
Брюэйс дает сигнал боевой тревоги. Свистать всех наверх! Шлюпкам, находившимся в Александрии, Розетте и на берегу, вернуться на свои корабли! Экипажам транспортных судов явиться на линейные корабли по суше для усиления экипажей! Боевая готовность по всему флоту!
Поздно! Решительный Нельсон, приблизившийся с удивительной быстротой, бросает свои двенадцать линейных и маленький корвет против семнадцати французских судов (13 линейных и 4 фрегатов). Половина его кораблей пущена между французской линией и берегом, другая половина атакует с моря. (В восемь вечера подоспели еще два английских корабля – герой начал сражение, не дожидаясь их!)
Позднее Наполеон скажет, что тактика Нельсона в этом бою не может считаться образцовой. Но ведь и сам он будет так же атаковать при Йене и Эйлау: корпуса на марше, но главные силы втянуты в сражение, исход которого определяется именно превосходством в тактике!
Роковые пять пополудни. Абукир, «вечернее Маренго» и Фридланд начинались именно в этот час.
Французские линейные «Герье», «Конкеран», «Спартиат» выведены из строя. Великолепный 120-пушечный флагман «Орион», так полюбившийся Бонапарту, расположенный в центре линии, наносит повреждения «Беллерофону», а английский «Маджестик» получает жестокие удары от 80-пушечного «Тоннана».
Последние успехи французов! Зажатые с двух сторон, они гибнут. Якоря кораблей Брюэйса были брошены на мелководье, английский «Галлоден» сел на мель, но капитаны других судов обходят опасные места.
Солнце скрывается за горизонт, бой продолжается при свете горящих парусных судов, и это корабли с флагами Французской Республики. «Орион» зажат между «Александром» и «Свифтшуром» и, полуразрушенный, пылает.
Брюэйс, раненный в голову и руку, пытается остановить кровотечение носовым платком, отказываясь спуститься в перевязочный пункт, и получает еще одно пушечное ядро. Понимая, что это конец, он приказывает нести его наверх: «Французский адмирал должен умереть на своем капитанском мостике!»
Огонь достигает арсенала, флагман взрывается, оглушительный звук слышен даже в Каире. Свидетели запомнят ужас этого зрелища. На пять минут воцарилась полная тишина. Минуты молчания – с обеих сторон. Часы показывали десять.
Командир флагмана благородный Каза-Бьянка, офицеры Тевенар, Дюпти-Туар погибли со славой. Видя, что пламя пожирает тело корабля, Каза-Бьянка пытался спасти маленького сына и привязал его к плавающей стеньге. Мальчик утонул при взрыве. Сам Каза-Бьянка погиб, держа в руке трехцветное знамя Республики.
Бой продолжался до трех утра. В пять часов он возобновился и закончился в три часа дня.
Англия не потеряла ни одного корабля, хотя многие были повреждены. Погибли двести человек, семьсот моряков получили раны. Если позволительно говорить о международном разделении ратного труда между морем и сушей, то они еще раз показали, кто хозяин на водах.
Французы лишились одиннадцати линейных и двух фрегатов. 1 700 убитых и 1 500 раненых.
Вильнев, которому позднее была уготована та же участь при Трафальгаре, покинул воды, обагренные кровью. Он взял курс на Мальту с четырьмя кораблями (по два линейных и фрегата), уцелевшими в этом кошмаре.
Нельсон послал сообщение в Бомбей о «славной битве в устье Нила» и «великой победе». Веллингтон активизировался и подавил сопротивление индийских сторонников Франции.
Неаполь встречал Нельсона-триумфатора, а последствия для французов были ужасными. Через месяц после катастрофы османы объявили войну Франции. Восстала Мальта. Готовилась новая коалиция в Европе.
Лишенный поддержки флота и обещанных людских пополнений из Франции, Бонапарт был обречен.
Часть вторая
Миражи
Начало египтологии
Среди участников экспедиции был человек, имя которого стало нарицательным. По крайней мере, мы не раз встретим упоминания о «баррасах, тальенах».
Неужели это он, тот самый Жан Ламбер Тальен, журналист, политик и муж Терезы, «богородицы Термидора»? Да, и в его жизни, оказывается, был не один такой месяц!
Вот что он пишет «гражданину Баррасу» из Розетты, что недалеко от Абукира, 17 термидора VI года Республики:
«В последнем письме моем из Александрии я говорил тебе, любезный Директор, только об успехах Республиканского оружия; ныне обязанность моя гораздо тягостнее. Директория, конечно, уже извещена о несчастной развязке битвы, которую наша эскадра имела 15 числа сего месяца с Английским флотом.
Несколько часов мы имели надежду остаться победителями; но когда корабль «Восточный» взлетел на воздух, то беспорядок распространился в нашей эскадре. По сознанию самих англичан, все наши корабли хорошо дрались; многие неприятельские суда лишились мачт, но наша эскадра почти совершенно уничтожена. Ты довольно хорошо меня знаешь для того, чтобы быть уверенным в том, что я не буду отголоском клеветы, которая спешит собрать самые нелепые слухи; я наблюдаю и удерживаюсь еще от произнесения решительного заключения.
Все здесь в ужасном унынии, я завтра еду с этим известием в Каир к Бонапарте. Оно тем более его огорчит, чем менее ему бы следовало ожидать оного: он, конечно, приищет средства, чтобы исправить столь великую потерю. По крайней мере, для предупреждения, чтобы сие бедствие не сделалось пагубным для армии, им предводительствуемой.
Что касается до меня, то это несчастное событие возвратило мне всю мою твердость. Я почувствовал, что в эту минуту должно соединить все усилия, дабы восторжествовать над всеми препонами, которые противопоставят нам судьба и недоброжелательство.
Да не произведет сия ужасная весть пагубных последствий во Франции. Касательно себя я очень беспокоюсь; но возлагаю надежду на Республику, которая всегда столь хорошо нам служила.
Прощай, любезный Баррас; я напишу к тебе из Каира, где надеюсь быть через четыре дня».
Когда армия узнала о гибели эскадры при Абукире, Бонапарт обратился к офицерам и солдатам: «Ну что ж, теперь мы вынуждены совершать великие подвиги, и мы их совершим, основать великую империю – и она будет нами основана. Моря, на которых мы более не господствуем, отделяют нас от родины; но никакие моря не отделяют нас ни от Африки, ни от Азии. Нас много, у нас не будет недостатка в людях для пополнения рядов».
Мы здесь надолго. Возможно, навсегда. У нас много времени, мы можем спокойно обдумывать свои предприятия, заниматься управлением и науками.
Ученые приступили к делу. Читая отчеты и протоколы их собраний, мы видим, сколь широкой и многогранной была деятельность Института. Ученые исследовали геологию, флору и фауну, минералы, физику и географию Египта. Академики много ездили по стране, изучая ее историю, демографию и занимались проблемами здоровья нации.
Бонапарт предложил издать календарь, «который бы заключал разделение времени по французскому и по египетскому способу». Изучив восточное летоисчисление, «астроном и консул» Бошам вскоре представил такой календарь.
Бошам и Нуэ пошли дальше и издали альманах, включавший пять календарей: Французской Республики и церквей (римской, греческой, коптской и мусульманской).
Комиссия по изучению современного состояния Египта была разделена на десять подкомиссий, которые, вооружившись вопросниками и таблицами, объезжали провинции и систематически фиксировали сведения, касавшиеся топонимии, демографии, культуры, коммерции, промышленности, зоологии, изучали состояние путей сообщения, качество воздуха и воды и т. д.
Восстанавливалась оросительная система, строились новые мельницы, что способствовало развитию сельского хозяйства.
Были открыты грандиозные научные программы: широкомасштабное изучение нильских рыб и минералов Красного моря, растений дельты Нила. Савиньи обосновал новый вариант систематического описания ракообразных и насекомых.
Химики анализировали состав песков пустыни, разрабатывали натриевые озера и нильский ил.
Изучение собранных образцов и работа по их классификации приносили плоды. В Египте были сделаны важные открытия, сформулированы интересные гипотезы.
Гаспар Монж дал объяснение эффекту миражей, и это стало важной вехой в истории науки.
Сами египтяне верили, что мираж – призрак страны, которой больше нет на свете.
А вот впечатления Монжа:
«Когда поверхность земли сильно накалена солнцем и только-только начинает остывать перед началом сумерек, знакомая местность больше не простирается до горизонта, как днем, а переходит, как кажется, в одном лье в одно сплошное наводнение.
Деревни, расположенные дальше, выглядят словно острова среди погибшего озера. Под каждой деревней ее опрокинутое изображение, только оно не резкое, мелких деталей не видно, как отражение в воде, колеблемое ветром. Если станешь приближаться к деревне, которая кажется окруженной наводнением, берег мнимой воды все удаляется, водный рукав, отделявший нас от деревни, постепенно суживается, пока не исчезнет совсем, а озеро теперь начинается за этой деревней, отражая в себе селения, расположенные дальше».
Монж объяснил это удивительное явление, опираясь на законы преломления и отражения света.
Тем зеркалом, в котором ученые и солдаты видели отражение холмов и деревень, был последний, расположенный у самой земли, наиболее сильно прогретый (при отсутствии ветра) слой воздуха.
Температура воздуха резко падает по мере удаления от земли. У самой ее поверхности воздух преломляет свет слабее, чем на высоте.
Люди всегда думали, что свет распространяется прямолинейно. Однако это случается не всегда, а только тогда, когда показатель преломления среды постоянен во всех направлениях.
«Чудеса» происходят потому, что в оптически неоднородной атмосфере лучи света искривляются, как бы заглядывают за горизонт.
Бертолле исследовал свойства каустической соды, которую древние египтяне использовали при мумификации (гипотезу выдвинул вездесущий Монж).
Этьен Жоффруа Сент-Илер исследовал местную фауну. С самого начала своей научной деятельности он был уверен в единстве строения животных. Ведь до занятий зоологией он изучал физику, то есть науку, уже в те времена нашедшую в разнообразных природных явлениях некие единые принципы. В 1796 году в одной из первых своих работ ученый писал: «…природа замкнулась в определенных рамках и создала все живые существа по единому плану, одинаковому в принципе, но который она варьировала на тысячу ладов во всех его деталях».
В более поздних работах (в 1806—1807 годах) он доказал общность строения рыб, рептилий, птиц и млекопитающих, что позволило объединить их в один тип позвоночных. Изучая главным образом скелет, ученый сопоставил даже столь непохожих друг на друга животных, как рыбы и млекопитающие. Именно он обнаружил, что три слуховые косточки в черепе млекопитающих – это видоизмененные жаберные дуги рыб.
Это соответствие, называемое гомологическим, он нашел, систематически изучая разные виды животных, в том числе нильские рыбы.
Экономисты помогали военным организовать управление, вести финансовые дела. Бертолле и Манюэль руководили работой по переделу собственности и модернизации налоговой системы.
Бонапарт покровительствовал торговле. «Новая таможня, – писал Бертье, – которой пошлина была не столь тягостна, как была до него, заменила бывшую до его прихода. Он принял меры обеспечения и охранения транспорта из Суэца в Каир и Бельбей; наконец, старался всеми средствами возвратить Суэцу его древний блеск».
Живописец Редуте рисовал африканскую флору и фауну, а Мишель Риго писал портреты шейхов, членов Большого Дивана в Каире, – солидных бородатых мужей (некоторые из них считались потомками пророка Магомета).
Архитекторы и археологи восхищались строительным искусством арабов и созданиями эпохи Птолемеев – великолепными храмами в Дендере, Идфу, Амбосе, Филэ. В Каире они видели уникальные мечети, бани, покрытые арабесками здания времен халифов. Все постройки были богато украшены резьбой по дереву, изразцами, мозаикой.
В Нижнем Египте сырость сменяется сухостью, что разрушает камни. Потому в Танисе, Пелузии и Саисе не осталось ни одного целой постройки древних времен, но лишь холмы мусора. В Среднем и Верхнем Египте, напротив, всегда сухо, и здесь находится множество хорошо сохранившихся памятников древности.
Порой находки делались случайно. Однажды Бонапарт, находясь среди развалин Пелузия, приподнял ногой несколько камней и вдруг увидел прекрасную вещицу. То была камея императора Августа, высоко оцененная учеными. Сначала он отдал было ее генералу Андреосси, но потом взял назад и позднее подарил Жозефине. А офицер Сулковский нашел на берегу Нила бюст богини Изиды.
Генерал Андреосси получил приказ обследовать селитряные озера, куда вслед за ним направился Бертолле. Залежи селитры имели промышленное значение.
Ученые сделали подробные замеры пирамид Гизы, больших и малых.
«Бертолле и Монж были главами всех этих работ, всех этих предприятий; они всегда находились там, где образовались полезные сведения, где делались важные открытия», – отмечает Бертье в своих «Записках».
Главный хирург экспедиции великий гуманист Доминик Ларрей, человек-легенда наполеоновской армии, и доктор Деженетт вместе с другими медиками организовали госпитали в Александрии, Розетте, Дамиетте, Каире и исследовали причины чумы и страшной трахомы, от которой слепла половина населения Египта.
Многие солдаты и ученые пострадают от этой болезни. Заметно ослабнет зрение у молодого Даву, будущего маршала.
Одного Наполеона ничто не берет. Когда он вернется в Париж, один журналист напишет: «Бонапарт оказался, пожалуй, единственным сохранившим здоровье офицером Египетской армии. На вид хрупкого телосложения, он наделен исключительной физической и моральной силой».
«О Наполеоне говорили, что он человек из гранита, и это прежде всего относится к его телу. Чего только он не вынес, чего не способен вынести! – восхищался Гете, чей «Вертер» находился среди книг библиотеки египетской экспедиции, в разговоре с Эккерманом. – От раскаленных песков Сирийской пустыни до заснеженных полей Москвы, а между тем и этим – какое великое множество маршей, битв и ночных биваков! Сколько тягот и жестоких лишений выпало ему на долю! Ночи почти без сна, скудная пища, и при этом непрерывная работа ума».
В бытность свою в Каире Наполеон занимался и статистикой. Глава «Описания Египта» в книге его воспоминаний дает превосходный материал о стране, ее экономике, географии и населении.
Типография печатала не только прокламации, но также словарь и грамматику. Институт издавал две газеты на французском языке: «Египетская декада» и «Курьер Египта».
Жан Ламбер Тальен писал на страницах «Египетской декады: «Мы более не живем в то время, когда единственным делом завоевателей было разрушение, где жадность была главным мотивом, а опустошение, насилие и нетерпимость сопровождали каждый их шаг. Сегодня французы уважают не только законы и обычаи страны, но и предрассудки тех, чью территорию они занимают».
А в это время креолка…
Жозефина отправилась на воды в Пломбьер.
Она не теряла надежды родить ребенка, и лечение у источника Капуцинов должно было помочь этому.
Но вышло иначе: по зову подруги она выбежала на ветхий балкон, и тот, не выдержав веса четырех тел, рухнул.
Падение с небольшой высоты травмировало жену африканского героя, и опытный доктор ставит пиявки и накладывает компрессы «на те части тела, которыми она ударилась о мостовую, и которые были особенно сильно ушиблены».
Лечилась она долго, после чего вернулась в Париж и возобновила светскую жизнь, встречаясь с известными литераторами. Посетил ее и знаменитый «оракул» Вольней, и она ловила каждое его слово. Мудрец, одно время живший на Среднем Востоке, говорил по-арабски и любил «священнодействовать».
Бонапарт ведет свои полки по пустыне, управляет огромными территориями, не имеет отдыха и покоя.
«И все-таки, в его голове оставалось достаточно места для Жозефины. Он вспоминал о ней ежедневно» (Бурьенн).
А в Мальмезоне, купленном Жозефиной в апреле 1799 года (она внесла небольшой аванс), поселились двое: новая владетельница замка и какой-то молодой импозантный мужчина. Он маленького роста, плотно сбитый, очень живой и разговорчивый.
Кто он ей – младший брат? Соседи не знают, что Евгений, единственный сын милой креолки, находится на другом континенте, а брата у нее нет.
Красавец в черном или голубом фраке гуляет с хозяйкой имения в парке при луне, та – в белом платье и вуале – опирается на его руку.
Они проводят вместе дни напролет, их видят и за завтраком.
Да это все тот же Ипполит Шарль, пайщик общества торговли съестными припасами! И в Париже об этом хорошо осведомлены. Гойе, Президент Директории, женатый на своей кухарке, учит жизни:
– Вы скажете, что вы с господином Шарлем питаете друг к другу только дружбу, но если эта дружба настолько исключительна, что побуждает преступать светские условности, я посоветую вам то же, что посоветовал бы, будь здесь замешана любовь: разойдитесь, потому что дружба, так мало считающаяся с прочими чувствами, станет для вас всем. И поверьте, принесет вам только горе.
Она продолжает «советоваться» и с Баррасом: «С тех пор, как я живу в деревне, – пишет она ему, – я настолько одинока, что большой свет страшит меня. К тому же я так несчастна, что не хочу быть предметом сострадания для ближних. Хотя вы, дорогой Баррас, и любите своих друзей, даже когда они в несчастье, я приеду к вам только ради вас и только в отсутствие посторонних. Поэтому будьте добры сообщить мне, когда сможете пригласить меня к завтраку. Я нарочно приеду из Мальмезона и окажусь у вас в девять утра. Мне необходимо побеседовать и посоветоваться с вами. Вы не можете отказать в этом жене Бонапарта и вашему верному другу».
И все-таки не хочется, чтобы следующий диалог был исторической правдой.
Присутствуют Жозефина, Баррас и врач Дюфурк, помогавший вернуть сознание рухнувшей в обморок женщине (она только что узнала о гибели мужа).
Жозефина: Но скажите, Баррас, это правда, что Бонапарт убит?
Баррас: Думаю, да. Сообщил человек, которому нет смысла лгать.
Жозефина: Ух, я воскресла. Друг мой, если это правда, я уже не буду такой несчастной… Это был человек, любящий только себя. Черствый эгоист, самый жестокий на земле и во все времена. Он не считался ни с чем, кроме своего интереса, своей амбиции… Однако действительно ли он мертв?
Баррас: Я так полагаю.
Жозефина: Ну, одним злым человеком меньше. Вы не можете себе представить, что это за человек. Он полон злобных замыслов. Придумывает ловушки то одним, то другим. Ему надо всех мучить.
Так говорила женщина, недавно побывавшая «королевой Момбелло».
Друзья плохие и хорошие
«… я увидел Бонапарта и Жюно, ходивших взад и вперед, как это часто случалось… Всегда бледное лицо генерала было еще бледнее обыкновенного, хотя я и не мог угадать причины этого. По его лицу пробегала нервная судорога, глаза его блуждали, и он несколько раз ударил себя рукой по лбу. Поговорив с Жюно с четверть часа, он оставил его и подошел ко мне. Никогда я не видел его таким недовольным, таким озабоченным…
– У вас нет ко мне ни малейшего чувства преданности, – строгим, резким тоном обратился он ко мне. – Женщины!… Жозефина!… Если бы вы чувствовали преданность ко мне, то вы сообщили бы мне все то, что я узнал от Жюно. Он, по крайней мере, мне друг… Жозефина!… А я в 600 милях расстояния от нее!… вы должны были мне сказать… Жозефина!… Она, она могла меня обмануть!… Она!… Ну, берегитесь! Я уничтожу весь этот выводок молокососов и франтов… А с ней я разведусь! Да, разведусь!… Устрою публичный, скандальный развод! Я сейчас же напишу Жозефу… Я знаю теперь все!»
Так писал «желчный Бурьенн» в своих мемуарах, и в данном случае атмосфера передана им психологически достоверно.
«Ты же понимаешь, мамочка, – сокрушался милый Евгений, – что я не верю всему этому, но факт тот, что генерал очень переживает. Но ко мне он стал еще добрее. Поведение его, по-видимому, отражает мысль, что дети не отвечают за родителей. Я же уверен, что все это выдумали твои враги. Он по-прежнему любит тебя и все так же мечтает тебя обнять. Надеюсь, что когда ты приедешь, все это позабудется».