Ангелы и демоны литературы. Полемические заметки «непрофессионала» о «литературном цехе»

Зеркало было, но кривое

…русская литература отразила много слабостей России и не отразила ни одной из ее сильных сторон. Да и слабости-то были выдуманные.

Гоголь размышлял об общественном предназначении художественной литературы и искусства в целом. В письме к В. А. Жуковскому от 10 января 1848 года из Неаполя Николай Васильевич писал: «Искусство есть водворенье в душу стройности и порядка, а не смущенья и расстройства… Искусство должно выставить нам на вид все доблестные народные наши качества и свойства, не выключая даже и тех, которые, не имея простора свободно развиться, не всеми замечены и оценены так верно, чтобы каждый почувствовал их и в себе самом и загорелся бы желаньем развить и возлелеять в себе самом то, что им заброшено и позабыто»[43].

Н. В. Гоголь в своей статье «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» (1847)[44] приходит к неутешительному выводу, что русская поэзия (да и художественная литература в целом) оказалась не на высоте и со своей миссией она, мягко выражаясь, не справлялась:

«…Но пора, однако же, сказать в заключенье, что такое наша поэзия вообще, зачем она была, к чему служила и что сделала для всей русской земли нашей? Имела ли она влиянье на дух современного ей общества, воспитавши и облагородивши каждого, сообразно его месту, и возвысивши понятия всех вообще, сообразно духу земли и коренным силам народа, которыми должно двигаться государство? Или же она была просто верной картиной нашего общества, – картиной полной и подробной, ясным зеркалом всего нашего быта? Не была она ни тем, ни другим; ни того, ни другого она не сделала».

Примечательно, что, по мнению Н. В. Гоголя, русская поэзия была неведома не только простому народу, но даже русской элите, аристократии. Николай Васильевич продолжает:

«Она была почти незнаема и неведома нашим обществом, которое в то время воспитывалось другим воспитанием, под влиянием гувернеров французских, немецких, английских, под влияньем выходцев из всех стран, всех возможных сословий, с различными образами мыслей, правил и направлений. Общество наше, – чего не случалось еще доселе ни с одним народом, – воспитывалось в неведении земли своей посреди самой земли своей. Даже язык был позабыт, так что поэзии нашей были даже отрезаны дороги и пути к тому, чтобы коснуться его уха. Если и пробивалась она к обществу, то какими-то незаконными и проселочными дорогами: или счастливо написанная музыка заносила в гостиную какое-нибудь стихотворное произведенье; или же плод незрелой молодости поэта, ничтожное и слабое его произведение, но отвечавшее каким-нибудь чужеземно-вольнодумным мыслям, занесенным в голову общества чужеземными воспитателями, бывало причиной, что общество узнавало о существованьи среди его поэта. Словом – поэзия наша ни поучала общество, ни выражала его (курсив мой – В. К.). Как бы слыша, что ее участь не для современного общества, неслась она всё время свыше общества; если ж и опускалась к нему, то разве затем только, чтобы хлестнуть его бичом сатиры, а не передавать его жизнь в образец потомству. Дело странное: предметом нашей поэзии всё же были мы, но мы в ней не узнаем себя. Когда поэт показывает нам наши лучшие стороны, нам это кажется преувеличенным, и мы почти готовы не верить тому, что говорит нам о нас же Державин. Когда же выставляет писатель наши низкие стороны, мы опять не верим, и нам это кажется карикатурою. Есть, точно, в том и другом как бы какая-то преувеличенная сила, хотя в самом деле преувеличенья нет. Причиною первого то, что наши лирические поэты, владея тайной прозревать в зерне, почти неприметном для простых глаз, будущий великолепный плод его, выставляли очищенней всякое свойство наше. Причиной второго то, что сатирические наши писатели, нося в душе своей, хотя еще и неясно, идеал уже лучшего русского человека, видели ясней всё дурное и низкое русского действительно человека. Сила негодованья благородного давала им силу выставлять ярче ту же вещь, чем как ее может увидеть обыкновенный человек. Вот отчего в последнее время, сильней всех прочих свойств наших, развилась у нас насмешливость. Всё смеется у нас одно над другим, и есть уже внутри самой земли нашей что-то смеющееся над всем равно, над стариной и над новизной, и благоговеющее только пред одним нестареющим и вечным. Итак, поэзия наша не выразила нам нигде русского человека вполне, ни в том идеале, в каком он должен быть, ни в той действительности, в какой он ныне есть» (курсив мой – В. К.).

Итак, по признанию Н. В. Гоголя, облагораживающего, позитивного воспитательного воздействия на общество поэзия не оказывала. Да к тому же не была зеркалом, отражавшим русскую жизнь, ее лучшие стороны. Кроме того, она была неведома большей части русского народа, даже его образованной элите. А востребованной была лишь та часть поэзии, которая либо развлекала, либо была сатирой на явления русской жизни.

Иван Солоневич, русский публицист (1891–1953), бывший с 1934 года в эмиграци, размышлял о роли русской литературы в подготовке революции. И он пришел к выводу, что художественная литература в России до 1917 года была преимущественно дворянской. Но в любом случае она была страшно далека от народа, не выражала его интересов, не отражала адекватно жизнь народа. Т. е. была «кривым зеркалом» русской жизни. Вот что он, в частности, писал в своей наиболее известной работе «Народная монархия» (1951)[45]:

«Психология русского народа была подана всему читающему миру сквозь призму дворянской литературы и дворянского мироощущения. Дворянин нераскаянный – вроде Бунина, и дворянин кающийся – вроде Бакунина, Лаврова и прочих, все они одинаково были чужды народу. Нераскаянные – искали на Западе злачных мест, кающиеся искали там же злачных идей. Нераскаянные говорили об азиатской русской массе, кающиеся – об азиатской русской монархии, некоторые (Чаадаев) – об азиатской русской государственности вообще. Но все они не хотели, не могли, боялись понять и русскую историю, и русский дух. Лев Толстой доходит до полной, – конечно, кажущейся – беспомощности, когда он устами Кознышева или Свияжского никак не может объяснить бедняге Левину – так зачем же, собственно, нужны народу грамота, школы, больницы, земство. Дворянству они не нужны – и Левин формулирует это с поистине завидной наивностью. Но зачем они нужны народу? И нужен ли народу сам Левин? До этого даже Толстой договориться не посмел: это значило бы поставить крест над яснополянскими гнездами – такими родными, привычными и уютными. Что делать? Все люди – человеки. Пушкин точно так же не смог отказаться от крепостного права, как и Костюшко, требовавший в своем знаменитом универсале немедленного освобождения польских крестьян – для их борьбы с Россией, – своих крестьян так и не освободивший…

Толстой сам признавался, что ему дорог и понятен только мир русской аристократии. Но он не договорил: всё, что выходило из пределов этого мира, было ему или неинтересно, или отвратительно. Отвращение к сегодняшнему дню – в дни оскудения, гибели этой аристократии, – больше, чем, что бы то ни было другое – толкнуло Толстого в его скудную философию отречения. Но трагедию надлома переживал не один Толстой – по-разному ее переживала вся русская литература. И вся она, вместе взятая, дала миру изысканно-кривое зеркало русской души.

Грибоедов писал свое “Горе от ума” сейчас же после 1812 года. Миру и России он показал полковника Скалозуба, который “слова умного не выговорил с роду” – других типов из русской армии Грибоедов не нашел. А ведь он был почти современником Суворовых, Румянцевых и Потемкиных и совсем уж современником Кутузовых, Раевских и Ермоловых. Но со всех театральных подмостков России скалит свои зубы грибоедовский полковник – “золотой мешок и метит в генералы”. А где же русская армия? Что – Скалозубы ликвидировали Наполеона и завоевали Кавказ? Или чеховские “лишние люди” строили Великий Сибирский путь? Или горьковские босяки – русскую промышленность? Или толстовский Каратаев – крестьянскую кооперацию?

Или, наконец, “мягкотелая” и “безвольная” русская интеллигенция – русскую социалистическую революцию?

Литература есть всегда кривое зеркало жизни. Но в русском примере эта кривизна переходит уже в какое-то четвертое измерение. Из русской реальности наша литература не отразила почти ничего. Отразила ли она идеалы русского народа? Или явилась результатом разброда нашего национального сознания? Или, сверх всего этого, Толстой выразил свою тоску по умиравшим дворянским гнездам, Достоевский – свою эпилепсию, Чехов – свою чахотку и Горький – свою злобную и безграничную жажду денег, которую он смог кое-как удовлетворить только на самом склоне своей жизни, да и то за счет совзнаков?

Я не берусь ответить на этот вопрос. Но, во всяком случае, русская литература отразила много слабостей России и не отразила ни одной из ее сильных сторон. Да и слабости-то были выдуманные. И когда страшные, годы военных и революционных испытаний смыли с поверхности народной жизни накипь литературного словоблудия, то из-под художественной бутафории Маниловых и Обломовых, Каратаевых и Безуховых, Гамлетов Щигровского уезда и москвичей в гарольдовом плаще, лишних людей и босяков – откуда-то возникли совершенно непредусмотренные литературой люди железной воли. Откуда они взялись? Неужели их раньше и вовсе не было? Неужели сверхчеловеческое упорство обоих лагерей нашей Гражданской войны, и белого, и красного, родилось только 25 октября 1917 года? И никакого железа в русском народном характере не смог раньше обнаружить самый тщательный литературный анализ?

Мимо настоящей русской жизни русская литература прошла совсем стороной. Ни нашего государственного строительства, ни нашей военной мощи, ни наших организационных талантов, ни наших беспримерных в истории человечества воли, настойчивости и упорства – ничего этого наша литература не заметила вовсе. По всему миру – да и по нашему собственному созданию – тоже получила хождение этакая уродистая карикатура, отражавшая то надвигающуюся дворянскую беспризорность, то чахотку или эпилепсию писателя, то какие-то поднебесные замыслы, с русской жизнью ничего общего не имевшие. И эта карикатура, пройдя по всем иностранным рынкам, создала уродливое представление о России…»

Россия в восприятии Европы через призму русской литературы

Известно, что русская литература XIX – начала ХХ века считалась всемирно признанной. Произведения русских писателей и поэтов переводились на многие европейские языки. Просвещенные европейцы и другие иностранцы имели, как им казалось, очень неплохие представления о России и русских. Благодаря, прежде всего, знакомству с русской художественной литературой (Н. Гоголь, Ф. Достоевский, Л. Толстой и др.). Однако, как выясняется, это были весьма искаженные представления. Правда, русские писатели почти никогда об этом не задумывались. Нет, впрочем, иногда задумывались. Николай Васильевич Гоголь, например, после написания и публикации первого тома «Мертвых душ» стал испытывать душевные переживания. Причина их в том, что указанный роман не отражал полноту русской жизни. Был односторонним, искажал картину жизни, превращал ее в карикатуру.

Поэтому, узнав о планах перевода «Мертвых душ» на немецкий язык, выразил свое резкое неудовольствие. «Известие о переводе “Мертвых душ” на немецкий язык мне было неприятно, – писал Николай Васильевич Н. М. Языкову из Рима 2 января (14 января) 1846 года. – Кроме того, что мне вообще не хотелось бы, чтобы обо мне что-нибудь знали до времени европейцы, этому сочинению неприлично являться в переводе ни в каком случае, до времени его окончания, и я бы не хотел, чтобы иностранцы впали в эту глупую ошибку, в какую впала большая часть моих соотечественников, принявши “М. Д.” за портрет России»[46].

На проблеме искажения образа России и русского народа в представлении европейцев (и особенно немцев) особо останавливается уже много раз цитируемый нами Иван Солоневич. Почему? Потому, что такие искажения создавали, мягко выражаясь, серьезные проблемы как для России, так и соседних государств и народов. Иван Лукьянович делает даже более жесткий вывод: превратные представления о России и русских, почерпнутые европейцами из нашей художественной литературы, подтолкнули Германию (и стоящие за ней силы) к войне с нами. Это очевидно в отношении войны 1941–1945 годов. Но не исключено, что этот фактор сыграл свою роль и в развязывании войны против России в 1914 году. И наши недруги были крайне удивлены, когда столкнулись с народом, который оказался мало похожим на героев литературных произведений.

Глава книги «Народная монархия» И. Солоневича, посвященная русской литературе («Кривое зеркало»)[47], начинается с цитирования Иваном Лукьяновичем известного немецкого историка и философа начала прошлого века Освальда Шпенглера:

«Немец Оскар Шпенглер (в первых переводах книги на русский язык ее автора почему-то именовали Оскаром. – В. К.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Катасонов В. Ю. Православное понимание экономики. – М.: Русская цивилизация, 2017.

2

Катасонов В. Ю. Русская социологическая мысль на рубеже XIX–XX веков. К. Леонтьев, Л. Тихомиров, В. Ю. Соловьев, С. Булгаков, С. Шарапов. – М.: Родная страна, 2015.

3

Катасонов В. Ю. Лжепророки последних времен. Дарвинизм и наука как религия – М.: Кислород, 2017.

4

Катасонов В. Ю. «Философия и христианство. Полемические заметки “непрофессионала”». – М.: Библиотека РЭО им. С. Ф. Шарапова, 2018 (серия «В поисках истины»).

5

Катасонов В. Ю. О судьбах народов и человечества. Очерки, навеянные трудами святителя Николая Сербского. – М.: Русская цивилизация, 2018 (серия «Метафизика истории»).

6

Катасонов В. Ю. Мир глазами святителя Николая Сербского. – М.: Русская цивилизация, 2018 (серия «Метафизика истории»).

7

Святитель Василий, епископ Кинешемский (Преображенский). Беседы на Евангелие от Марка. – М.: Отчий дом, 2014, сс. 394–395.

8

Святитель Игнатий (Брянчанинов). Слово о человеке (раздел «Идолопоклонство»).

9

Всего до революции 1917 года было три «поэтических цеха» и еще один в 1920-е годы в эмиграции.

10

Цит. по: Алипий (Кастальский-Бороздин), архимандрит. Исайя (Белов), архимандрит. Догматическое богословие: Курс лекций. – Троице-Сергиева Лавра, 1995, с. 14.

11

Климов Е. А. Основы психологии: Учебник для вузов. – М.: Культура и спорт, ЮНИТИ, 1997.

12

«Фантазия» // Философский энциклопедический словарь, 2010 (https://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_philosophy/3556/%D0%A4%D0%90 %D0%9D%D0%A2%D0%90%D0%97%D0%98%D0%AF).

13

Письмо Н. Л. Озмиздову (18 августа 1880 года) // Достоевский Ф. М. Собр. соч. в 15 тт. Т. 15, с. 643.

14

Цит. по: Ладыженский М. Свет незримый: Из области высшей мистики. – М.: ЛитСовет, Dialar Navigator B. V., 2017.

15

Каббала – заговор против Бога. – М.: Сибирская благозвонница, 2008, сс. 263–264.

16

Преподобный Григорий Синаит. Главы о заповедях и догматах, угрозах и обетованиях, – еще же – о помыслах, страстях и добродетелях, – и еще – о безмолвии и молитве (http://www.odinbla- go.ru/dobrotolubie_5/grigory_sinait/glavi).

17

Там же.

18

Святитель Игнатий (Брянчанинов). Слово о чувственном и о духовном видении духов. Введение. 1. О чувственном видении духов.

19

Святитель Феофан Затворник. Примеры записывания добрых мыслей…, п. 101.

20

Святитель Феофан Затворник. Начертание христианского нравоучения, ч. 1.

21

Святитель Василий Великий. Беседа 3, на слова «внемли себе» (Втор. 15:9).

22

Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические, слово 30.

23

Преподобный Нил Синайский. О восьми лукавых помыслах, гл. 13.

24

Преподобный Никодим Святогорец. Поучения. Две сети диавола.

25

Святитель Тихон Задонский. Об истинном христианстве, кн. 1, § 100.

26

Архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий. Слово … сказанное в Устюжском Иоанно-Предтеченском женском монастыре.

27

Архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий. Слово в пяток 1-й недели Великого поста.

28

Apхиепископ Черниговский Филарет. Сб. «Цветник духовный, ч. 2, гл. 16.

29

Цит. по: О праздномыслии, или о мечтаниях, блуждании и рассеянии ума (http://ni-ka.com.ua/index.php?Lev=prazdnomislie).

30

См.: Катасонов В. Ю. Лжепророки последних времен. Дарвинизм и наука как религия. – М.: Кислород, 2017.

31

Хаксли О. Наркотики, которые формируют умы людей. – М., 1990 (https://royallib.com/book/haksli_oldos/narkotiki_kotorie_formiruyut_ umi_lyudey.html).

32

Воробьевский Ю. Бумагия (М. Булгаков и другие неизвестные). – М., 2012, с. 230.

33

Цит. по: Моруа А. Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго (https://www. litmir.me/br/?b=66527&p=33). Будучи склонным к мечтательности, Гюго пытался бороться с этой своей слабостью. По крайней мере, он понимал опасности мечтаний. Ему принадлежит афоризм:

«Мыслитель имеет определенную цель, мечтатель не имеет никакой».

34

Там же.

35

Пушкин А. С. Заметки по русской истории XVIII века // Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10 тт. – Ленинград: Наука, 1977–1979. // Том 8, 1978, с. 93.

36

Лякишева С. И. Женское чтение в России в конце XVIII – начале XIX века // Ученые записки. – 2012. – Т. 13 (https://docplayer. ru/39804832-Zhenskoe-chtenie-v-rossii-v-konce-xviii-nachale-xix-veka. html).

37

Там же.

38

Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарии. Гл. 3, ч. 4 (http://pushkin-lit.ru/pushkin/articles/lotman/ onegin-kommentarij/onegin-comments-3-4.htm).

39

Архангельский А. Н. Герои Пушкина (https://lit.wikireading. ru/46176).

40

Солоневич И. Л. Народная монархия // Часть II «Дух народа», глава «Кривое зеркало».

41

Цит. по: Аксючиц В. Русский характер. Статья 3: Экзистенциальная боль русской литературы (https://new.pravoslavie.ru/986.html).

42

Аксючиц В. Русский характер. Статья 3. Экзистенциальная боль русской литературы (https://new.pravoslavie.ru/986.html). Использованный в указанной статье термин «экзистенциональный» – от слова «экзистенциализм» (фр. existentialisme от лат. Existentia – «существование»), что означает особое направление в философии XX века, акцентирующее свое внимание на уникальности бытия человека, провозглашающее его иррациональным. В русской литературе для обозначения экзистенциализма иногда используется термин «философия существования».

43

Гоголь Н. В. Искусство есть примирение с жизнью // Гоголь Н. В. Собр. Соч. в 8 тт. – Т. 8, с. 293.

44

Гоголь Н. В. В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность // Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: [В 14 тт.] / АН СССР. Институт русской литературы (Пушкинский дом). – [М.; Л.]: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. 8. Статьи, 1952, сс. 369–409.

45

Солоневич И. Народная монархия // Часть II «Дух народа», глава «Кривое зеркало».

46

Гоголь Н. В. Собр. соч. в 8 тт. – Т. 8, с. 231.

47

Солоневич И. Народная монархия // Часть II «Дух народа», глава «Кривое зеркало».