Люди против нелюдей

Вот ещё пара вполне объективных оценок:

«Между красным и белым террором были огромные различия. Белой армии была присуща жестокость, свойственная войне. Если эта жестокость не во всех случаях круто пресекалась командирами, то во всяком случае носила характер инцидентов. Об этом свидетельствует отсутствие объективной информации о зверствах белых против гражданского населения. Такого рода сведения встречались в большевистской прессе, но как правило не подтверждались достоверными источниками. В качестве белого террора большевики обычно представляли расправы с комиссарами и красными командирами. Но белые не создавали на занятых ими территориях организаций, подобных советским чрезвычайкам. Белые генералы ни когда не призывали к массовому террору, к огульным расстрелам по социальному признаку, к расстрелу заложников в случае невыполнения их требований. Белые не видели в массовом терроре идеологической и практической необходимости, поскольку воевали не против народа, не против определенных социальных классов, а против партии, захватившей власть».

«Нельзя представить себе более циничной формы, чем та, в которую облечен большевистский террор … Это такой открытый апофеоз убийства, как орудия власти, до которого не доходила ещё ни одна власть. Это не эксцессы, которым можно найти объяснение в психологии гражданской войны. Белый террор – явление иного порядка. Это прежде всего эксцессы на почве мести. Где и когда в актах правительственной политики и даже в публицистике белого лагеря вы найдете теоретическое обоснование террора, как системы власти? Где и когда звучали голоса с призывами к систематическим официальным убийствам?»

***

Как должен чувствовать себя человек, из которого полжизни делали идиота, бесстыдно обманывая, объявляя белое красным, красное белым? До какого цинизма надо было дойти, чтобы извергов и злодеев, в которых вообще не осталось ничего человеческого, объявить добрейшими людьми, а нормальных людей выставить злодеями? Как относиться к партии, которая всю свою идеологию строила на тотальной лжи, бдительно наблюдая за тем, чтобы запрет на правду ни в коем случае не был нарушен? Коммунисты и сейчас такие же, стоит сказать правду, как они тут же вопят: клевета! Некогда обманутые люди, которых уже никто не пытается обмануть, теперь проявляют поразительную способность к самообману. Нелегко признать себя идиотом, которого полжизни обманывали. Гораздо легче объявить правду обманом.

Подобное тянется к подобному. Но если то, к чему человек тянется, это плохо, то у него два варианта: либо себя признать плохим, либо плохое объявить хорошим.

Психологические истоки Белой Гвардии

Представьте себе горстку офицеров, оборванных, голодных, изможденных, которые уходят в кубанские степи – почти на верную смерть, с призрачными шансами на успех. Их всего тысячи три, они – капля в многомиллионном море. Они, похоже, никому не нужны и неинтересны. Зачем они идут на страдания и на смерть? Зачем?!

Большинство людей не захочет идти на войну, если есть возможность от неё уклониться. Во вторую мировую воевали многомиллионные армии, со всех сторон солдат поднимали в атаку высокими, красивыми словами, и нам теперь кажется, что они воевали за значение этих слов. Но вы представьте себе, что в любой из этих армий командиры вдруг сказали бы: «Кто не хочет воевать, можете расходиться по домам». Не трудно представить с какой скоростью пустели бы окопы – подавляющее большинство солдат тут же разбежались бы, и тогда стало бы понятно, чего на самом деле стоили те высокие слова, которые им говорили и которые они повторяли.

А ведь Добровольческая армия была на самом деле добровольческой. Туда приходили только по собственному желанию и легко уходили, если желание воевать пропадало. Например, после первого кубанского похода некоторое количество офицеров ушло из армии. Подавляющее большинство, заметьте, осталось, но те кто ушел, своим примером доказали, что это легко можно сделать.

Генерал Марков тогда сказал по этому поводу: «Вот здесь лежит несколько рапортов. Их подали некоторые из чинов моей бригады. Они устали, желают отдохнуть, просят освободить их от дальнейшего участия в борьбе. Не знаю, может быть к сорока годам рассудок мой перестал понимать некоторые тонкости, но я задаю себе вопросы. Одни ли они устали? Одни ли желают отдохнуть? И где, в какой стране они найдут этот отдых? А если паче чаяния они бы нашли желанный отдых, то за чьей спиной они будут отдыхать? И какими глазами эти господа будут смотреть на своих сослуживцев, в тяжелый момент не бросивших армию? А если после отдыха они пожелают снова вступить в армию, то я предупреждаю: в свою бригаду я их не приму. Пусть убираются на все четыре стороны к чертовой матери».

Так в Белой Гвардии относились к тем, кто уходил, но ведь не удерживали, причем принципиально не удерживали – нам такие не нужны.

Позднее Белая Гвардия перестала быть чисто добровольческой, хотя проводимые белыми мобилизации по своей деликатности больше напоминали разговоры в пользу бедных. Но и тогда воевали по сути добровольно, потому что покинуть армию по-прежнему было не сложно. Вот хотя бы несколько фактов для примера.

Подходит солдат к офицеру и говорит: «Господин капитан, я пришел вам честно сказать, что ухожу домой. Что с моей женой и ребенком не знаю. Я не красный, ни когда не служил у них, и служить им меня ни кто не заставит». Офицер приказал солдату сдать коня и оружие, и они обнялись на прощание.

В команде конных разведчиков было 11 прекрасных бойцов. Однажды один из них подошел к командиру и сказал: «Армия отходит, и мы решили разойтись по домам». А командир просто ответил: «Ну что ж, коли так – прощайте».

Капитан Орлов, георгиевский кавалер, однажды сказал сослуживцам: «Теперь я не верю в победу». Потом снова сказал: «Бороться дальше бессмысленно». Ему возразили, напомнили о долге и чести, но он тихо подвел итог: «Я кончил воевать». Вскоре он ушёл, и ни кто его не остановил.

Итак, кто хотел – уходил, и всё-таки ни когда из Белой Гвардии не было повального бегства даже в дни самых тяжелых поражений. А ведь так легко было бросить винтовку и снять с себя погоны, не дожидаясь, когда красные их к плечам гвоздями приколотят. Им почти ни чего не платили, они ходили в дырявых штанах, они непонятно как выдерживали нечеловеческое напряжение почти непрерывных боёв, и продолжали сражаться. Зачем, когда ни кто не заставлял? Можно было уйти домой, а можно было перейти к красным, которые охотно принимали к себе офицеров. Во время новороссийской эвакуации, когда белые уходили в Крым, а места на кораблях не хватало, достаточно было не рваться на корабль, к тому же ведь было уже понятно, что белое дело проиграно, и всё-таки основная масса белогвардейцев не оставила армию. Почему? Что было в душе у этих людей?

У красных воевали по принуждению. По деревням насильственные мобилизации проводили при помощи карательных отрядов. Красные командиры из бывших офицеров были связаны круговой порукой – если один дезертировал – расстреливали его товарищей. Причем каждый такой «красный офицер» давал расписку, что его семья будет расстреляна в случае его дезертирства. Так что подавляющее большинство красных воевало не «за что», а «почему». Потому что не было другого выхода. Конечно, были и у красных добровольцы, которые воевали без принуждения, но их было ничтожно мало. Согласно захваченной белыми документации политотделов, в красных полках числилось 3,5 % идейных бойцов. Так что если бы в Красной Армии остались одни добровольцы, белогвардейцы раздавили бы их за пару месяцев.

Перед революцией в России было около 300 тысяч офицеров, а в Белую Гвардию пошло не более 10 % от этой цифры. То есть подавляющее большинство офицеров в Белую Гвардию не пошли, предпочитая отсидеться. Почему же эта горстка не захотела отсиживаться и пошла воевать?

Советский автор Генрих Иоффе пишет: «Старая армия с её укладом, сложившимся при царизме, была для них всем. Она подняла многих из них из низов, превратила в «благородия» и «превосходительства», дала власть. Революция разрушила всё это».

Отчасти, да, была такая мотивация. Для кадрового офицера армия – естественная среда обитания, вне армии он себя не мыслит, при этом у белых он видел старые традиции русской армии, там он чувствовал себя среди своих, там всё было родным и понятным, а у красных – какие-то дикие банды, красных он автоматически идентифицировал как «чужих». Но это совершенно недостаточное объяснение в силу простого обстоятельства: белые не могли предложить офицеру тех перспектив, которые предлагали красные. Возьмем среднего поручика. В белой армии всё было для него привычно, кроме, может быть самого главного. Ему по чину положено командовать как минимум взводом, а его ставят в строй рядовым. Да там и подполковники в начале часто рядовыми служили. Вообще-то для офицера это такое унижение, которое тяжело перенести. Ещё при генерале Маркове был такой случай. Одного полковника поставили командовать ротой, а он сказал, что не считает для себя возможным переходить с полка на роту. Марков ответил ему: «Я был начальником штаба фронта, а теперь командую отрядом, который численностью меньше полка. А вам ротой командовать ниже достоинства? Убирайтесь, вы не нужны мне».

А у красных и поручик получил бы для начала как минимум полк, а вскоре и дивизию. Стремительная карьера у красных поручика Тухачевского – весьма наглядный пример. Причем, Троцкий довольно быстро создал настоящую армию – с дисциплиной, субординацией – всё, как положено. Туркул вспоминал, как один офицер, перешедший на сторону красных, сказал в своё оправдание: «У них тоже армия». Вот и представьте себе, какой выбор стоял перед поручиком: у белых придется служить рядовым, а красные дадут генеральскую должность. Красные предлагали офицерам сказочную карьеру, так что нелепо думать, что офицеры шли к белым, цепляясь за ту власть, которую раньше имели.

Знаменитый генерал Брусилов, который перешёл на сторону красных, был обласкан сверх всякой меры. С белыми его воевать ни кто не заставлял, а условия жизни создали генеральские. И с Деникиным было бы так же. Но почему-то Антон Иванович, который на германской войне командовал корпусом, предпочел принять под своё командование после Корнилова полуразгромленный отряд, который только из сострадания можно было считать дивизией, и шёл пешком впереди своих голодных оборванцев под пулями.

Так что же заставляло их воевать, когда можно было не воевать, и служить рядовыми, когда можно было командовать дивизиями? Одной из сильнейших отрицательных мотиваций была жажда мести. Деникин вспоминал, как однажды случайно услышал разговор одного поручика, который с веселым смехом рассказывал, как он шлепнул одного красного, а потом другого. Генерал одернул офицера: «Стыдитесь, поручик. На войне приходится убивать, но смешного тут мало и радоваться тут нечему». Поручик осекся, а генерал потом узнал, что у этого юноши красные замучили всю семью, и его самого подвергли изощренным издевательствам. Его смех был просто признаком покалеченной психики. А сколько ещё было таких несчастных офицеров у белых? Полковник Дроздовский писал в своём дневнике: «Что взять с Туркула, если у него красные последовательно убили трех братьев». Месть – не самая почетная мотивация, но изуверство красных было настолько ужасающим, что любой нормальный человек поймет белых. Да, как вспоминали первопоходники, во время расстрелов пленных красноармейцев ни когда не было недостатка в желающих привести приговор в исполнение. Но вы представьте себе юного подпоручика, у которого красные изнасиловали мать, а её обнаженный труп выбросили на помойку. Представьте, что творилось у него в душе и подумайте, можно ли его осуждать за желание отомстить?

И всё-таки нельзя представлять себе белое дело, как одну только личную вендетту. Психологически там всё было гораздо сложнее. Представьте себе веселого юнкера, который получил офицерский чин, вдоволь налюбовался перед зеркалом своими золотыми погонами и теперь танцует на балу с очаровательной барышней, в которую слегка влюблен. Жизнь кажется ему прекрасной, волнующей и обещающей бесчисленные радости. И вдруг всё рухнуло. Привычный радостный мир исчез. «Балы, красавицы, лакеи, юнкера, и вальсы Шуберта, и хруст французской булки» – ничего больше нет. Всё заплевано подсолнечной шелухой, вокруг одни только тупые, наглые, злобные рожи. «Ведь это же я, Николенька, которого все так любят». Оказалось, что не все. Юноша этот может быть очень простой, немного даже легкомысленный, безо всяких там высоких идей, но у него в голове мир обрушился. Пришли какие-то гады и всё испоганили. А его в юнкерском училище пять лет учили воевать, да и на германской войне успел навыки закрепить.

В одной советской пьесе белогвардейский офицер говорит: «Я за всё свое офицерство ни одного солдата пальцем не тронул. А меня в 17-м году на вокзале дезертиры поймали и облили сортирной жижей». Представьте, какая это смертная обида, и это со стороны солдат, которых он всегда так любил, и о которых заботился не щадя себя. Нормальные русские солдаты вдруг стали взбесившимся быдлом. И не может этот офицер не отсидеться, ни к красным пойти , потому что всё происходящее в России – это гадко, несправедливо, и надо положить этому предел.

Почему для нас так важно понять психологические истоки Белой Гвардии? Казалось бы, белогвардейцы в своих многочисленных мемуарах сами всё объяснили – нам осталось лишь процитировать их. Проблема, однако, в том, что наша эпоха совершенно не верит в высокие слова, и это тоже психологически вполне объяснимо. Во время почти непрерывных предвыборных кампаний бесчисленные кандидаты с надрывным пафосом обрушивают на нас лавины высоких слов. У всех якобы душа за Россию болит, все влюблены в народ до самозабвения, все готовы трудиться на благо Родины день и ночь. А мы слушаем их и понимаем, что вся эта патриотическая трескотня ни чего не значит, что кандидаты эти, не говоря худого слова, озабочены только личным благополучием, а их высокий пафос – это фуфло, просто так положено говорить, и верят в это фуфло только дураки. Да плюс ещё легкая американизация нашего сознания, суть которой хорошо выразил Марк Твен: «О чем бы тебе не говорили, речь в конечном итоге всегда идет о деньгах». И мы ни секунды не сомневаемся: за высокими словами о любви к Родине всегда стоит жажда наживы. Применительно к нашей эпохе это в большинстве случаев так и есть. Но я предлагаю не забывать, что сто лет назад была другая эпоха. Белогвардейцы сказали очень много красивых возвышенных слов, но давайте помнить, что они за свои слова платили страданиями и кровью. Это были не кандидаты в депутаты, и нам стоило бы отнестись к белогвардейскому пафосу очень серьёзно.

Мы сознательно начали с тех психологических мотиваций, которые не несут в себе ни чего особо возвышенного, а просто свойственны обычным людям. Ни когда ни одна армия не может состоять сплошь из идейных бойцов – такова правда жизни. Но если у красных, по их собственному признанию, «за идею» сражались лишь 3,5 %, то у белых этот процент был раз в 10 выше. Именно потому, что служили они не по принуждению, а добровольно. Да, наверное, две трети белых ни какими такими высокими идеями себе головы не забивали, но для любой армии иметь в своих рядах треть идейных бойцов – это очень много, невероятно много.

Так что за идеи? А вспомните, как офицеру, который решил покинуть армию, его сослуживцы напомнили о долге и чести. Среди современных офицеров такой разговор представить невозможно, если учесть, что говорили неформально. Если нынешний офицер в кругу сослуживцев скажет: «Пошло всё на хрен», так ему напомнят о чем угодно, только не о долге и чести. А если какой-нибудь лейтенант-романтик чё-то вякнет про долг и честь, на него посмотрят как на дурачка, и с этого времени он станет всеобщим посмешищем.

Те офицеры были другие, понятия долга и чести отнюдь не были для них пустым звуком, это были неформальные ценности офицерского корпуса. «Россия гибнет, господа, наш долг её спасти, кто не понимает этого, у того нет чести». Так говорили не на плацу, выступая перед личным составом, а после службы за стаканом водки, то есть так на самом деле думали.

Офицер-марковец писал в своих воспоминаниях: «Суровая и простая обстановка первых походов и в воинах, и в вождях создавала упрощенную быть может психологию добровольчества: «За Родину!» Страна порабощена большевиками, их надо разбить и свергнуть, чтобы дать ей гражданский мир и залечить тяжёлые раны. В этом заключалась вся огромная, трудная и благородная задача добровольчества».

Марковец справедливо назвал эту психологию упрощенной, но заметьте – это именно психология, а не политическая доктрина. И согласитесь – это благородный настрой души.

Мы часто обозначаем противоборствующие стороны в любой войне при помощи лозунгов: одни были вот за то, а другие вот за это. Но загляните в душу вояки и задайте себе вопрос: он действительно готов умереть за этот лозунг, или для него это просто трескучая демагогия, а воюет он совсем по другим причинам? Правда войны в душе солдата. Нам трудно в это поверить, но содержание души вполне может совпадать с содержанием лозунга. Хотя, конечно, может и не совпадать. Так что же было в душе у белых? Какими они были?

Об этом очень искренне, с безжалостной честностью писал генерал Деникин: «Армия представляла из себя организм чрезвычайно сложный. В ней были и герои, наполнившие эпическим содержанием летопись борьбы, и мученики, оросившие её страницы своею кровью, и люди, пришедшие без подъема, без увлечения, но считавшие необходимым исполнить свой долг, и загнанные туда нуждой или просто стадным чувством. Были профессионалы войны, ищущие применения своему ремеслу, были исковерканные жизнью, которые шли, чтобы мстить, и потерявшие совесть – чтобы разбойничать и грабить. Наконец была ещё рыхлая безличная среда вольных и подневольных людей, попавших охотою, по мобилизации, случайно, по своей или чужой ошибке, их психология менялась диаметрально при колебаниях боевого счастья … В пестром калейдоскопе, который являла собой Добровольческая армия, каждый увидит тот свет или ту тень, которые пожелает найти».

В другом месте Антон Иванович писал: «Много уже написано, и ещё больше напишут о духовном облике Добровольческой армии. Те, кто видел в ней осиянный страданием и мученичеством подвиг – правы. И те, кто видел грязь, пятнающую чистое знамя, во многих случаях искренни … В нашу своеобразную Запорожскую Сечь шли все, кто действительно сочувствовал идее борьбы и был в состоянии выдержать её тяготы. Шли и хорошие, и плохие. Но четыре года войны и кошмар революции не прошли бесследно. Они обнажили людей от внешних культурных покровов и довели до высокого напряжения все их сильные и все их низменные стороны. Было бы лицемерием со стороны общества, испытавшего небывалое моральное падение, требовать от добровольцев аскетизма и высших добродетелей. Был подвиг, была и грязь. Героизм и жестокость. Сострадание и ненависть … Первые явления возносили, со вторыми боролись. Но вторые не были отнюдь преобладающими. История отметит тот важный для познания русской народной души факт, как на почве кровавых извращений революции, обывательской тины, интеллегентского маразма, могло вырасти такое положительное явление, как добровольчество, при всех его теневых сторонах сохранившее героический образ и национальную идею».

Как часто в наше время можно услышать: не надо идеализировать тех, не надо идеализировать этих. Вообще ни кого не надо идеализировать. А что это, собственно говоря, значит? Не надо ни кого считать хорошим? Не надо ни в ком и ни в чем видеть ничего идеального? За этими увещеваниями просвечивает убогая обывательская псевдомудрость, считающая всех подобными себе и не способная увидеть в жизни ни чего кроме всеобщего стремления к удовлетворению самых примитивных потребностей. «Люди с идеями» кажутся обывателю подозрительными, ни кто ведь не хочет ни чего, кроме как сладко жрать и мягко спать, и не надо какими-то там идеями прикрываться.

Предоставим этих убогих самим себе и поймем, наконец, что любое идейное движение всегда оказывается облеплено грязью, потому что существует не в вакууме. Есть люди, которые способны воспринимать и анализировать только грязь, а грязь-то ведь на всех очень похожая – по одним дорогам ходим. А вот идеи – разные, причем именно идеи приводят в движение массы и сталкивают их между собой. Не надо удивляться тому, что в любом идейном движении большинство всегда составляют люди безыдейные – это инертная масса, которую приводит в движение идейное меньшинство. Наличие в движении безыдейной массы ни о чем не говорит и ни кого не характеризует. Об этом хорошо написал иеромонах Роман:

Что ж о горах не по вершинам судим?

Знать, житие влияет на аршин?

Сидящий в яме яму видит всюду,

Какое там сияние вершин.

Итак, о горах надо судить по вершинам, хотя чижу понятно, что ни какие горы из одних вершин не состоят. Мы порою очень увлекаемся созданием натуралистических картин реальности и тонем в малозначительных деталях, а потому суть реальности ускользает от нас. Но давайте попытаемся увидеть не картину, а икону реальности, то есть некий образ, отражающий внутреннюю суть явления, а соскабливанием грязи с поверхности предмета пусть занимаются те, кто ни на что другое не способен.

Мы начали именно с психологических, а не с идейных основ белого дела, чтобы показать, что всё это хорошо понятно, но не это главное. Одной только психологией офицерской среды феномен Белой Гвардии не объяснить. Психология скорее характеризует мотивации безыдейной части этого движения, но в чем же его суть? Деникин говорил о «национальной идее». А что за идея?

«Снова готовят нам царский трон»?

Когда начала понемногу развеиваться советская ложь о Белой Гвардии, на смену ей пришла другая ложь, в которую я поверил. Дескать, белые были сплошь либералами, за исполнение царского гимна в белых армиях наказывали, а деникинская контрразведка охотилась не столько за красными шпионами, сколько за монархистами в своих рядах. Это «открытие» сильно подорвало моё уважение к Белой Гвардии, потому что к тому времени я уже был монархистом, и либералы были мне ненавистны почти так же, как и коммунисты. Получалось, что Гражданская война шла по принципу: «Сатана сатану изгоняет», то есть в любом случае победили бы люди, желать победы которым не стоило. Только сейчас, получив достаточное количество информации, я узнал, что всё это если и не чистая ложь, то уж во всяком случае полуложь, очень сильно искажающая реальное политическое лицо Белой Гвардии.

Милюков писал: «В составе офицерства, собравшегося на юге, было 80% монархистов». Во как … В такой среде вообще-то очень трудно наказать человека за исполнение «Боже, царя храни». Но может быть Милюков, для которого этот факт был весьма печальным, преувеличил масштаб «монархической угрозы»? Так ведь и генерал Деникин писал: «Громадное большинство командного состава и офицерства были монархистами». Похоже, белой контрразведке не имело большого смысла выявлять монархистов в своей среде, при таком раскладе им пришлось бы чуть ли не всю армию арестовать.

Один из самых ярких и авторитетных белых вождей, генерал Марков, не раз подчеркивал, что является монархистом. Офицер-марковец вспоминал: «Первый тост генерал Марков поднял за гибнущую Родину, за её императора. Во время беседы он сказал, что в этот черный период русской истории Россия не достойна ещё иметь царя, но когда наступит мир, он не сможет представить Россию республикой».

Когда Маркову предложили очередной генеральский чин, он ответил: «Я как был произведен в генерал-лейтенанты законным русским монархом, так и останусь им до тех пор, пока снова не появится законный хозяин земли Русской».

Сослуживцы Маркова вспоминали такой случай: « – Почему вы небрежно приветствуете генерала, – строго обратился Марков к проходившему мимо хорунжему, и сейчас же иронично добавил: – Впрочем, извините, вы же не русский, а республиканский офицер». Как видим, генерал Марков республиканца и за русского не считал.

Полковник Дроздовский, сыгравший в истории Белой Гвардии одну из ключевых ролей, ещё в конце 1917 года начал вербовку в тайную монархическую организацию внутри своего отряда. В эту организацию вступило до 90% офицеров, которые пошли за Дроздовским. И позднее дроздовцы не скрывали, что их «отряд представляет из себя политическую организацию монархического направления».

Однажды случился такой казус. На совещании руководителей генерал Марков выразил неудовольствие деятельностью тайных монархических организаций. Дроздовский вспылил: «Не забывайте, что я тоже принадлежу к тайной монархической организации». Казус в том, что это сказал монархист монархисту. Смысл этой стычки трудно понять тому, кто не знает атмосферы Белой Гвардии. Генерал Марков, который не упускал случая, чтобы публично выразить свои монархические убеждения, одновременно с этим говорил: «В политике ничего не понимаю, политикой не занимаюсь, я – солдат». Сергей Леонидович – кадровый военный, его душа насквозь была пронизана духом старой русской армии, которая всегда была вне политики, да так ведь оно и правильно. Русская монархия была его любовью, и без царя он не мог себе представить Россию, но по отношению к любому политиканству он чувствовал только брезгливость. Поэтому Марков подчеркивал, что выявить свои убеждения можно только после окончания борьбы. Поэтому его так раздражали монархические организации в армии, которые зачастую занимались мелочными интригами и склоками, что было совершенно чуждо армейскому духу. А Дроздовский воспринял слова Маркова, как антимонархический выпад, и совершенно напрасно.