Люди против нелюдей

Позднее гроб Дроздовского четверо дроздовцев тайно похоронили недалеко от Малахова кургана. Где точно – неизвестно, но тело его и ныне покоится там – на земле русской славы.

Корнилов

Лавр Георгиевич Корнилов, казалось бы, одна из самых славных и героических фигур Белой Гвардии, тем не менее порождает максимальное количество недоумений, от которых существенно меркнет его героический ореол.

Само возвышение Корнилова, его громкая слава, кажутся немного странноватыми, если не сказать – искусственными, надуманными. Почти ни кому не известный командир дивизии Корнилов попал к германцам в плен и стал известен лишь благодаря своему побегу из плена. Молодец, конечно, что убёг, но это так себе подвиг, он ни кого не спас, кроме самого себя. А ведь дивизию-то он погубил, и в этом было мало доблести. Генерал Алексеев тогда настойчиво требовал расследования дела о личной ответственности Корнилова за разгром и пленение 48-й дивизии. Лавр Георгиевич, порою безответственно порывистый и воистину «безумно» храбрый своими действиями в Карпатах заслужил трибунал, но к требованиям Алексеева не прислушались и дело замяли.

С этого момента начинается совершенно необъяснимая и невероятно стремительная карьера Корнилова. Не совершив дополнительно ни каких подвигов и ни чем новым России так и не послужив, Корнилов за какие-то месяцы прошагал по всем ступенькам военной карьеры вплоть до верховного главнокомандующего, словно некая невидимая рука целенаправленно лепила из него образ национального лидера.

По всей вероятности, так и было. Не трудно догадаться, что кукловоды февральской революции быстро разочаровались в Керенском, эта «птица говорун» оказалась совершенно ни на что не способна, страна стала неуправляемой и стремительно погружалась в хаос. Революции нужен был новый лидер, способный навести хотя бы относительный порядок, но не в ущерб «завоеваниям революции». Корнилов вроде бы неплохо подходил на эту роль. У него была своя харизма, он казался человеком твердым и решительным, в армии его уважали за личную храбрость, одновременно с этим он был убежденным республиканцем, монархию ненавидел и уже успел прославиться тем, что «храбро» арестовал царицу и царских детей. И вот Корнилова начинают раскручивать, буквально из ничего создавая образ «спасителя Отечества».

А дальше был «корниловский мятеж», которого не было. Корнилов по согласованию с Керенским приказал двинуть некоторые части на Петроград, но в определенный момент Керенский увидел в этом угрозу личной власти и объявил санкционированные им действия мятежом. Вот тут-то и стало заметно, что решительность и волевые качества Корнилова кто-то очень сильно преувеличил. Керенского тогда можно было ногтем сковырнуть – пара приказов по армии и балаболки больше нет. При этом все прекрасно понимали, что Керенский губит Россию, и действия по его устранению вызвали бы всеобщую поддержку. Но Корнилов, видимо, просто растерялся и не предпринял ровным счетом ни чего, продолжая видеть в адвокатишке главу правительства. И адвокатишка безо всякого труда арестовал верховного главнокомандующего, за которым готова была пойти масса офицеров, уже называвших себя корниловцами.

Будущие белые генералы посидели в Быховской тюрьме сколько хотели, а потом решили её покинуть и отправиться на Дон. Деникин и Марков пробирались в одиночку, инкогнито, а Корнилов выступил открыто во главе своего Текинского полка. Откровенно говоря, это была полная глупость и дешевое позерство. Лавр Георгиевич вполне мог раствориться в солдатской массе, как и другие генералы. Но, видимо, этому герою хотелось идти красиво, на белом коне, во главе конного отряда. Видимо, он считал, что этого требует «корниловская легенда», а вышел маразм. Полк почти полностью погубили, и Корнилов всё же вынужден был переодеться в крестьянский полушубок и прибыл на Дон один, как и все нормальные генералы.

Деникин за неудачу этого похода винил командира полка Кюгельхена, который вел его «неискусно и нерасчетливо». Да неужели несчастный Кюгельхен имел реальную возможность командовать полком, когда в его рядах присутствовала живая легенда – блистательный Лавр Георгиевич. Разумеется, полк вел сам Корнилов, и вел его действительно «неискусно и нерасчетливо». Тут ко времени было бы вспомнить дивизию, которую Корнилов погубил в Карпатах. И аналогичный поход Дроздовского, который был в разы длиннее и сложнее, но увенчался полным успехом, а Корнилов, похоже, умел только людей губить.

Неужели опытный Деникин этого не понимал? Но Деникин хорошо чувствовал ситуацию. Предстояло создать армию из ничего. Корнилов – живая легенда, он известен всей России, за ним пойдут. Из Корнилова надлежало сделать знамя, и о его трагических просчетах говорить было, мягко говоря, не полезно. Это понимал и генерал Алексеев, сильно не любивший Корнилова.

Да ведь были же у Корнилова и реальные достоинства, не совсем же на пустом месте возник этот образ блестящего русского генерала. Деникин писал: «Главные черты Корнилова: большое умение воспитывать войска … решимость и крайнее упорство в ведении самой тяжелой, казалось бы, обреченной операции, необычайная личная храбрость». Обратите внимание: Деникин ни слова не говорит о полководческом таланте, но то, что он перечислил – это правда.

А вот из воспоминаний Деникина о первом кубанском походе: «Идем молча. Ночь звездная. Корнилов – как всегда хмурый, с внешне холодным, строгим выражением лица, скрывающим внутреннее бурное горение, с печатью того, присущего ему во всем – в фигуре, взгляде, речи – достоинства, которое не покидало его в самые тяжелые дни его жизни… Казалось, не было такого положения, которое могло сломить или принизить его».

Деникин не был романтическим мальчишкой, способным увидеть героя там, где его нет. Антон Иванович к тому времени прошагал уже две войны и знал, как выглядят настоящие герои. То, что он описал – особая корниловская харизма, которой Лавр Георгиевич вне всякого сомнения обладал. Но Корнилов был человеком сложным, он не был равен своей харизме. Вот только тогда, в самом начале тяжелейшей борьбы, Корнилова поневоле приходилось воспринимать не сложно, а просто. Герой и точка.

Возглавленный Корниловым первый кубанский поход был изумителен и по невероятному количеству славных подвигов, и по своему полководческому мастерству. Но от кого исходило это мастерство? Корнилов как-то сказал Маркову: «Это же настоящий суворовский переход». Марков ответил: «Нет, это корниловский переход». Сергей Леонидович, видимо и сам в это верил, когда говорил, но вот что удивительно. Генерала Маркова называли «шпагой генерала Корнилова». Определение несколько странное, если учесть, что Корнилов вовсе не был гражданским правителем, который вынужден иметь при себе военачальника – свою шпагу. Корнилов вообще-то и сам был боевым генералом, и сам мог быть собственной шпагой. Но, похоже, офицеры прекрасно видели, что Корнилов – знамя, а Марков – шпага. Это был «марковский переход».

И вот – штурм Екатеринодара. Белые совершили невозможное. Красные и сами потом показывали свои потери в 10 тыс.чел., а у белых было и всего-то не многим более 3 тысяч. И всё-таки штурм захлебнулся – силы были слишком неравны. Но Корнилов приказал готовиться к повторному штурму. Это было уже сущее безумие. Если у первого штурма были хотя бы призрачные шансы на успех, то у второго их не было вовсе, о чем откровенно говорил Деникин Корнилову. Красные превосходили белых по численности как минимум раз в десять, и теперь они были готовы к штурму, а горстка белых была к тому же измотана и обескровлена. Корнилову говорили, что повторный штурм просто погубит Добровольческую армию, и белое дело завершится, едва начавшись. Лавр Георгиевич ни кого не хотел слушать, утверждая, что если они не возьмут Екатеринодар, то их дело всё равно погибло, так что терять нечего. Он даже пообещал пустить себе пулю в лоб, если штурм окончится неудачей. Непонятно только, почему он не хотел застрелиться сразу, почему перед этим ему непременно надо было бессмысленно погубить людей.

И вот тут произошло то, чего ни кто не мог ожидать. Боя не было, но красные выпустили какой-то случайный снаряд, и этот единственный снаряд угодил в стоящий там единственный дом и убил единственного человека, который в этом доме находился – Корнилова. Мы знаем, что ни одна человеческая жизнь ни когда не обрывается без Божьей воли, но иногда Господь делает для нас эту истину очень наглядной, чтобы у нас уже не оставалось ни малейших сомнений – такова Божья воля. Господь прибрал Лавра Георгиевича в тот самый момент, когда он был уже готов погубить Белую Гвардию, а заодно избавил его от греха самоубийства.

Отсюда, кстати, следует и то, что Богу вовсе не была угодна гибель Белой Гвардии в самом её начале. Бог хотел, чтобы Белая Гвардия была, хотя и не захотел, чтобы она победила.

Корнилов рассуждал по-человечески: без взятия Екатеринодара так и так всё кончено. Но кто мы такие, чтобы решать за Бога, что кончено, а что нет? Принявший командование Деникин отменил бессмысленный штурм, и почти сразу же они узнали, что на Дону вспыхнуло антибольшевистское восстание, давшее Белой Гвардии второе дыхание. Корнилов не мог этого знать, иначе и сам отменил бы штурм. Но Деникин, и не зная о восстании, старался поступать по-Божьему, он не мог взять на свою совесть бессмысленную гибель людей.

И всё-таки Корнилов был честным человеком, который ни разу не запятнал себя подлостью. Он был настоящим патриотом, искренне любил Россию. Он действительно был героем, храбрецом, погибшим за Родину. Он сыграл очень важную роль, став тем знаменем, вокруг которого сформировалась Белая Гвардия. Хотя его храбрость носила характер припадочный, что зачастую сводило на нет все его бесспорные достоинства. Впрочем, лишь Богу известно, что перевесило в нем, что было основой его личности. А нам остается лишь обычная человеческая справедливость.

Русские мальчики

Белые генералы так высоко держали планку безупречной честности, жертвенной самоотверженности и нравственной чистоты, что нам до этой планки, кажется, в массе своей ни когда не дотянуться. Это была особая порода людей старой России. Мы оболгали их и забыли. А они были лучше нас в тысячу раз. Хотя сами себя они считали всего лишь нормальными, обычными людьми. И сражались они за то, чтобы все русские люди оставались нормальными. Впрочем, по высокому русскому стандарту. Но они не знали другого стандарта.

О горах надо судить по вершинам, а не предъявлять с ехидной ухмылочкой отдельные постыдные поступки некоторых гниловатых белогвардейцев. И на духовных вершинах Белой Гвардии мы встречаем отнюдь не только генералов, но и юнкеров, и кадетов, совсем ещё детей – русских мальчиков, которые оставили нам примеры того, что значит любить Родину. На самом деле любить Родину.

Офицер-марковец вспоминал о том, как в госпитале от тяжелого ранения умирал кадет Алеша Тихонов. К нему подошел офицер, его воспитатель в корпусе, и, положив руку на голову страдальца, говорил ему слова утешения, сам едва сдерживаясь от рыданий. Алеша, взяв руку своего офицера и держа в своей уже холодеющей руке, слабым голосом сказал: «Я знаю, что скоро умру. Но смерть за Веру, за Россию можно с радостью принять».

И.М.Ходаков в своей замечательной книге «Белое солнце России» приводит такую историю: «Иван Иванович Сагацкий вступил в Белую Гвардию 16-ти лет. Он пошёл на фронт не для того, чтобы убивать и грабить, пороть крестьян и вернуть имения помещикам. Он шёл умирать за Родину, шёл освобождать её от коммунистической нечисти, шёл с крестом на груди и молитвой на устах. Мать пыталась отговорить его, но тщетно. Они просидели за разговорами всю ночь. Когда за окном забрезжил рассвет, мать в изнеможении тяжело вздохнула и сказала сыну: «Ну что ж, поезжай с Богом. Пойдем, помолимся вместе…» Они встали на колени перед почерневшими от времени старинными образами и обратились к Господу с горячей молитвой. Потом мать благословила сына на ратный путь».

А вспомните мальчишек, юнкеров и кадетов, которые сразу после Октябрьской революции защищали Московский Кремль от большевиков. В какие щели забились тогда генералы и офицеры, которых ведь было полно в Москве? На защиту русской чести встали одни только русские мальчики. Уж не знаю, кто им «разъяснил текущий момент» – тогда ведь ни кто ни чего не понимал в происходящем. Но видимо наши мальчики особым русским чутьём безошибочно определили, что на Россию нахлынула нерусь, мразь и погань, от которой надо спасать страну. И большевики ни чего не смогли сделать с этими мальчишками без артиллерии, варварски расстреляв Кремль из тяжелых орудий.

Московские юнкера и кадеты стали белой гвардией ещё до появления Белой Гвардии. Они первыми встали на защиту России, когда всякого рода «тертые калачи» суетливо прикидывали, как можно будет договориться с большевиками. А они просто пошли и отдали за Россию свои юные жизни, ни кем не будучи вынуждаемы и понуждаемы. Москва устроила мальчишкам грандиозные похороны. Хотя лучше бы живых поддержали. Большевики, тогда ещё чувствовавшие себя очень неуверенно, робко прижали уши и похоронам не препятствовали. А понимала ли Москва тогда, что она хоронит свою душу?

Митрополит Вениамин (Федченко) вспоминал, как в Крыму при Врангеле разговаривал с юнкерами. Один из этих мальчишек сказал: «Какие мы белые, мы – серые». Владыка написал об этом в своих мемуарах, когда уже вернулся в Совдепию. Такие мемуары красным нравились, они с удовольствием отмечали: вот, дескать, сами признали, что их одежды особой белизной не отличались. А главного-то и не поняли. Русский мальчик сказал о серости белых, потому что предъявлял к Белой Гвардии предельно высокие нравственные требования, и разумеется врангелевская армия, как и любая группа в несколько десятков тысяч человек, не могла целиком удержаться на высоте предельных требований. А мальчишку-идеалиста это удручало. Сам-то он был белым, а вовсе не серым, потому и сокрушался.

О русских мальчиках-белогвардейцах надо бы написать целую книгу. Но книги у нас написаны только про «красных дьяволят». А теперь наследники этих дьяволят штудируют учебники по менеджменту. И мы ещё смеем рассуждать о возрождении России.

Летопись русской славы

Когда большевики идеологически заметно просели и самые умные из них поняли, что пролетарский интернационализм реально просрался, они начали понемногу, робко и несмело, опираться на русский патриотизм, чтобы одураченный народ совсем с поводка не сорвался. Нам уже было разрешено восхищаться подвигами русских солдат, которые сражались под предводительством Суворова. Но ни кто нам, конечно, не сказал, что воистину суворовские подвиги белогвардейцев это прямое продолжение русской боевой славы. Сам фельдмаршал Суворов без сомнения был бы восхищен полководческим талантом белых генералов, потрясающим героизмом белых солдат и офицеров и согласился бы с тем, что «чудо-богатыри» на Руси не перевелись. И он, полагаю, не стал бы спорить с тем, что первый кубанский поход по своей неслыханной невероятности превосходит знаменитый переход через Альпы.

И.М.Ходаков писал: «Совершилось то, что многим казалось невозможным. Когда до Москвы донеслась весть об уходе из Ростова на Кубань крошечной армии добровольцев, их дело считалось безнадежно проигранным, они казались обреченными на неизбежную гибель, но случилось беспримерное, неслыханное в истории событие. У добровольцев было совсем мало оружия, они ощущали серьезный недостаток в патронах и снарядах, а у большевиков всего этого было предостаточно. Однако в кровопролитных боях с численно превосходящими силами противника белогвардейцы отняли у него оружие, артиллерию, снаряды, броневики, бронепоезда, вооружились сами и вооружили тех, кто за ними последовал… Это была победа духа над материей, одна из самых чудесных побед, которые когда-либо были одержаны. В самом деле, каждый непредвзятый военный историк согласится, что спасение добровольцев весной 18-го года – подлинное чудо, а для христианина – несомненная милость Божия».

Узнав о блестящей победе адмирала Ушакова на Корфу, Суворов воскликнул: «Как жаль, что я не был на Корфу хотя бы мичманом». Полагаем, что узнав о невероятном подвиге Белой Гвардии, Суворов так же мог воскликнуть: «Как жаль, что я не был в ледяном походе хотя бы поручиком».

И это было только начало. Вся история Белой Гвардии – это летопись невероятного, летопись русской боевой славы. 1-й корпус Кутепова, состоящий из четырех именных полков, в наступлении от Донбасса до Харькова разбил и перемолол 59 красных полков и ещё много всего по мелочи, например 5 бронепоездов. При этом состав белых войск не уменьшился, а наоборот – увеличился по мере побед и притока добровольцев. В Харькове Корниловский, Дроздовский и Марковский полки были развернуты в дивизии.

И опять продолжалось невозможное. Однажды первый полк Марковской дивизии был окружен шестью большевистскими полками, но раскидал их, разбил, взяв множество пленных и трофеев. Подобным фактам не было числа.

Про Белую Гвардию иногда спрашивают, почему она проиграла, а разумнее было бы спрашивать, как она вообще могла появиться и каким образом ей удавалось сражаться целых три года? Валерий Шамбаров приводит цифры соотношения белых и красных войск: «Март-апрель 19-го пик побед Колчака, у него – 130 тыс., в это время у Деникина – 60 тыс., у Юденича – 10 тыс. В Красной Армии – 1,5 млн. Сентябрь-ноябрь 19-го, пик побед Деникина: у него 150 тыс., у Колчака – 50 тыс., у Юденича – 15-20 тыс., у Миллера – 20 тыс. В Красной Армии – 3,5 млн.»

Итак, общая численность белых войск в самые лучшие периоды едва переваливала за 200 тыс., которые действовали к тому же разрозненно, без возможности переброски войск. Красная армия быстро перевалила за 3 млн., при этом большевики могли перебрасывать войска куда и сколько хотели. Кажется невероятным, что белые в таких условиях так долго сражались и побеждали.

Красные просто задавили белых тупой темной массой, которую поставили под ружьё насильственными, репрессивными, порою откровенно карательными методами, которых белые не могли себе позволить, потому что были людьми. При таком раскладе говорить о полководческом таланте всех этих Фрунзе и Буденых просто бессмысленно. Какое тебе надо искусство, если у тебя десятикратное превосходство над противником? Белые сражались по-суворовски: не числом, а умением. Красные сражались по-большевистски: не умением, а числом. И всю свою историю «непобедимая Красная армия» сражалась только так – заваливая противника труппами своих солдат.

История Русской Армии – это история Белой Гвардии. Красная армия к русской военной истории отношения не имеет, русские ни когда так позорно не воевали.

Казачество. Утраченные иллюзии

Однажды мне довелось съездить на Дон с нашими казаками. И вот на повороте к станице Вешенской мы увидели памятник Григорию Мелехову. Памятник хороший, походили вокруг, полюбовались. А я всё думал: кому и чему этот памятник поставлен? Если литературный персонаж удостоился памятника, значит он воплощает в себе что-то важное, значимое. Так что же символизирует образ Григория Мелехова? Вспомним, как там всё было, в «Тихом Доне».

Сначала Григорий пошёл к красным. Потом – Донское восстание, и он оказался у белых. Потом опять переметнулся к красным, а потом подался к зеленым. Запутался человек и через это настрадался. Можно посочувствовать, но где тут герой, который стоит памятника? Разве что это памятник страданиям донским казаков. Но донцы не по разу предали всех, кого только могли. Их страдания стали следствием их предательств. Можно простить казаков, но возвеличивать…

А недавно прочитал воспоминания одного донского старика, который ещё помнил казаков, воевавших в гражданскую. Он рассказывает о судьбе одного казака, который воевал ещё в германскую войну. Он с братьями покинул фронт, изменив присяге государю. Старик-отец за это своих сыновей чуть не проклял. Потом этот казак воевал у белых, а во время новороссийской эвакуации переметнулся в доблестное буденовское воинство, безо всякого стыда предав теперь уже белых. И вот вернулись они с фронта «красными героями» и назвали свой колхоз именем Буденого, чтобы была возможность к вышеозначенному Буденому за помощью обращаться. А потом этот казачек, дважды предатель, сильно обеспокоился тем, что где-то кажется сохранилась пара бумаг, которые он, когда служил у белых, «подписал в качестве подполковника». Даже своим не сказал прямо: «у белых я был подполковником», а вот так, криво: «подписал в качестве…» А ведь когда к красным переметнулся, клятвенно их заверил, что у белых служил рядовым. Пронесло, не разоблачили, но страху натерпелся… Так вот в книге этот шустрый перебежчик – самый что ни на есть положительный персонаж. Автор воспоминаний, похоже, даже не осознает, что прославляет предателя, он лишь хочет рассказать, как трудно было казакам выживать. Вот и вся казачья мораль: выжить любой ценой, вовремя переметнуться на сторону победителя. Сегодня мы буденовцев шашками рубим, а завтра мы к Буденому на поклон ходим.

Офицеры-добровольцы вспоминали, как уходили из-под Ростова в Ледяной поход через донские станицы. Они, голодные и оборванные, шли почти на верную смерть, а из-за плетней на них презрительно поглядывали сытые, самодовольные казаки. Донское воинство, прекрасно обмундированное и вооруженное , не в одну сотню тысяч человек, поглядывало на офицериков, как на дурачков, которых красные не сегодня – завтра порубят в лапшу.

Донцы тогда были уверены, что обо всем договорятся с большевиками, и воевать им не зачем. С красными у них были отношения по принципу: «Мы не трогаем вас, а вы не трогаете нас». А правит ли Россией православный царь или безбожный Ленин, им было решительно безразлично. Когда-то царь считал казаков своей «надёжей и опорой». Откормленные и обласканные государем, гордые своими привилегиями, они смотрели на царя преданными глазами. Но стоило трону пошатнуться, как они о царе больше и не вспоминали. Вдруг оказалось, что в казачьих областях совершенно отсутствуют монархические настроения, и во всей России не найти таких противников монархии, как казаки. А ведь как красиво звучал донской гимн:

Всколыхнулся, взволновался

Православный Тихий Дон

И послушно отозвался

На призыв монарха он.

Проблему с гимном казаки решили за пять минут, попросту заменив слово «монарха» на слово «свободы». Такая вышла комедия – казаки стали республиканцами.

Но самое удивительное в том, что они и русскими себя не считали. Сейчас в это трудно поверить, но вспомним шолоховский «Тихий Дон», где есть такой эпизод. Некий агитатор, выступая перед казаками, говорит:

– А вы знаете, что казаки произошли от русских?

– Полно брехать, казаки произошли от казаков, – отвечают ему возмущенные станичники.

Уж Шолохов – то знал, о чем писал. Казаки не только не считали себя русскими, но даже мысль о том, что казаки произошли от русских, казалась им оскорбительной. На русского крестьянина, на «мужика» казак всегда смотрел с нескрываемым презрением. Мысль о том, что область Всевеликого Войска Донского – это часть России, была им не близка и не понятна. Если в сердце казака и жил патриотизм, то это был патриотизм кубанский или донской, а на Россию они смотрели, как на другую страну.

Донской атаман Каледин, насмотревшись на своих казачков, не выдержал позора и застрелился. В предсмертном письме он писал: «Казачество идет за своими вождями до тех пор, пока вожди приносят ему лавры победы, а когда дело осложняется, они видят в своём вожде слабого представителя своих интересов и отходят от него».

Но за всё в этой жизни надо платить, и плата за предательство бывает ужасна. Красные, едва появившись в казачьих областях, устроили там такой лютый геноцид, что вскоре вспыхнули казачьи восстания. Эти восстания вдохнули новую жизнь в Белую Гвардию, но это, откровенно говоря, не вызывает чувства благодарности, на Россию казакам было по-прежнему наплевать, они защищали только свои хаты. С каким презрением атаман Краснов называл белогвардейцев «странствующими музыкантами». Он, очевидно, вообще не мог понять, зачем и за что эти офицеры проливают кровь в тысячах километрах от своих родных домов? Донцы готовы драться только за Дон.

На Москву казаки идти не хотели, они лишь позволили себя уговорить, но сражались не охотно. В их примитивном сознании Дон и Москва ни как не были связаны между собой, они не в состоянии были понять, что если не освободить Москву, то и на Дону мира не будет. Ну то есть они конечно кое-как это понимали, но им было не интересно. Сражаясь на Дону, они много и увлеченно грабили, постоянно возами возили домой награбленное добро, а по мере удаления от дома грабеж становился бессмысленным, на себе-то ведь много не унесешь. И зачем тогда нужна казаку такая война? И к победам они не сильно стремились, а уж когда начались поражения, казакам стало совсем неинтересно. Казаки были великолепными прирожденными воинами, но тут все увидели, что нутро-то у них слабовато.