- -
- 100%
- +
Это шаловливое дитя не раз получало от меня в торец в четверть силы. Но вот что удивительно. Когда я увольнялся, и директор отдавала мне трудовую книжку, она с улыбкой обронила: «Вчера Иванов сказал: «Жалко, что Сергей Юрьевич увольняется, хороший был человек»». Это был не такой уж плохой итог моей работы. Хулиганистый пацан вполне осознавал, что ни разу не получил от меня без дела. А вот если бы я оставлял его шалости без последствий – он не смог бы меня уважать. Конечно, я был плохим учителем, но старался быть нормальным человеком, в первую очередь – честным и справедливым.
***
Иногда я любил приколоться, и это очень забавляло детей. Помню, я задал им сочинение по картине «Февральская лазурь». Они спрашивают: «Сколько надо написать?» Я говорю: «Полторы страницы». Они заныли: «Это невозможно. Чё тут писать? Снег, берёзы…». Я усмехнулся: «А спорим я четыре страницы напишу на эту тему до конца урока?». «На что спорим?» – хитро спрашивают они. «На килограмм конфет. Если не смогу – куплю и раздам всему классу килограмм конфет. Если смогу – вам придётся скидываться на килограмм конфет для меня». Они с большим увлечением согласились. Конечно, я справился и в конце урока зачитал им своё сочинение на четыре страницы, с ленивой улыбкой махнув рукой: «Конфеты можете не покупать, прощаю». Им понравилось.
Иногда они тоже прикалывались, и не столь безобидно. В сентябре мы ходили работать на поле. Помню, в перерыве сидим с парнями у костра на опушке леса, и вдруг один из них достал из кармана горсть строительных патронов и бросил в костёр. Они мигом разбежались, попрятавшись за деревьями. А я знал, что это за патроны и понимал, что сейчас они начнут взрываться и разлетаться в разные стороны. У меня появилась хорошая перспектива получить в лобешник раскалённую железяку. Но я не стронулся с места. Ну не мог я у них на глазах улепётывать, как заяц. Страх показаться трусом оказался сильнее страха получить травму. Патроны начали взрываться, я спокойно затягивался беломориной. Когда отгремело, они начали понемногу вылезать из-за деревьев. А я им с понтом: «Вы чё разбежались? Испугались что ли?». Они потупясь, улыбались.
Однажды утром я так лихо спрыгнул с подножки поезда, подъезжавшего к Леже, что у меня сзади лопнули брюки по шву. У меня не было времени идти домой, надо было сразу на урок, а потом на следующий и так далее. С большой прорехой на заднице это было неловко, но что делать? Я зашёл в свой любимый класс и дал им самостоятельную работу. Смотрю, один из самых отчаянных моих оболтусов сидит, в носу ковыряет, ему явно светит очередная двойка. Я подозвал его к себе и на ухо спросил: «Тройку хочешь?». Он тихо кивнул. «Тогда, – говорю, – очень быстро дуй домой, принеси мне катушку чёрных ниток и иголку». Минут через 15 он появился в классе, с большим тактом, под столом протянув мне нитки с иголкой. У меня в школе был фактически отдельный кабинет – библиотека, которой я заведовал. Я говорю ребятам: «15 минут сидим очень тихо и работаем». Бочком вышел из класса и в библиотеку – зашивать штаны – не очень изящным крупным стежком, но дыру убрал. А мой оболтус получил незаслуженную, то есть вполне заслуженную тройку.
Как-то отец попросил меня привести из деревни вереска – бочку пропарить. Не трудно ведь мне там у себя до леса дойти и вереска нарезать. Конечно, мне было не трудно, но как выглядит вереск и где он растёт я представлял чисто теоретически. Решил проконсультироваться у своих пацанов, а один из них мне говорит: «Да вы не беспокойтесь, я вам завтра домой этого вереска сколько угодно принесу». И принёс. А в конце недели я выставлял оценки за поведение и у этого мальчонки по всем параметрам получался явный неуд. Он заходит ко мне в библиотеку и говорит: «Поставьте мне «уд», я вам всё-таки вереска принёс». Мне это не понравилось, и я ему сказал: «Разве мы с тобой об этом договаривались? Хорошо, поставлю тебе «уд», но, если ты ещё раз напомнишь мне про вереск – жестоко накажу». Он часто закивал и, радостный, покинул библиотеку, а за дверями сразу же раздался возмущённый возглас другого пацана: «Это тебе за вереск поставили!». Я выглянул, позвал к себе правдоискателя и очень сердито сказал ему: «Знаешь почему я поставил ему «уд»? Потому что я так решил! Здесь я решаю!». Я очень жёстко заткнул ему рот, впрочем, понимая, что такой постановкой вопроса злоупотреблять нельзя.
А вообще мои детишки были очень услужливы. Ближе к новому году я решил сам сходить в лес и срубить елку. Опять же проконсультировался со своими, а одна девочка и говорит мне: «У меня отец – лесник. Дайте мне 35 копеек и я вам завтра в школу принесу разрешение на вырубку ёлки». Кстати, в городе ёлки стоили не дешевле, чем по рубль двадцать.
Она принесла мне разрешение, вечером я заткнул за пояс топор и пошёл в лес. Зимний лес, да ближе к ночи – это волшебная сказка. Кажется, никогда больше, ни до ни после, я не видел чистого лунного света – без химических примесей фонарного освещения.
***
В Леже мне пришлось пережить самую морозную в моей жизни зиму. Больше месяца температура держалась около отметки – 45 ̊ С. Когда в марте морозы посхлынули, и на улице было около -30 ̊ С, казалось, что уже тепло – дышать можно. Именно в эту лютую иму я постоянно ездил взад-вперёд из Лежи в Вологду и обратно. Это было очень сурово. В студёных пригородных вагонах стоял страшный дубак. Со станции я бежал ничего не видя вокруг себя в школу, где тоже был страшный дубак. У школы была своя котельная, работавшая на угле. Там то ли уголь экономили, то ли ветхая система не позволяла топить сильнее, но в школе верхней одежды никто не снимал. Дети у меня на уроках сидели не только в пальто, но даже в рукавицах. Я просил их что-нибудь записать, они снимали рукавицы, записывали, а потом одевали. После уроков дети и местные учителя шли к тёплым домашним печкам, а я отправлялся в студёную дорогу до Вологды. Тогда я не снимал тяжёлого полушубка по 12 часов. В начале седьмого утра выходил из своей вологодской квартиры, в начале седьмого вечера возвращался. Если оставался на ночь в Леже, то протопить квартиру, нетопленную на таком морозе дня три, было безумно трудно.
Однажды в каникулы я по лютой стуже подошёл к школе в 9 утра и увидел на дверях замок. Мне стало обидно до слёз: я прорывался сюда через море холода, а они решили сегодня не работать. Пошёл в свою нетопленную квартиру, где была такая же температура, как и на улице. Сидел у печки в полушубке и ушанке, непрерывно подбрасывая дрова. Ушанку решил снять только через 3 часа непрерывной топки. Так и просидел у печки 6 часов. За это время мне удалось поднять температуру до +10 ̊ С. И я пошёл обратно на поезд.
На следующий день школа была открыта. Директор встретила меня возмущённым вопросом:
– Сергей Юрьевич, вы почему вчера на работе не были?
– Так я же пришёл к началу рабочего дня, школа была закрыта, – я просто охренел.
– Вы что, не знаете, что в каникулы мы работаем с 10 часов?
– Впервые слышу. И я не виноват, что кто-то на работу во время не ходит.
– Вы меня что ли имеете ввиду? – она перешла на крик.
– А я не знаю, кого я имею ввиду. Не было никого, – я тоже перешёл на крик. – И вы прекрасно знаете, что я приезжал.
– Знаю. Мы за вами ученицу посылали. Вы ей не открыли.
– Да я сидел у печки в ушанке. Если она поскреблась, как кошка лапкой, так я и не услышал. А если бы услышал, так с удовольствием бы пошёл в школу. Тут явно было теплее.
– Да, в школе было не холодно, – она поостыла. – Большее, что я могу для вас сделать – поставить в ведомости пропуск рабочего дня по разрешению администрации. В отпуске вы этот день отработаете.
Хорошо мы с директором друг на друга поорали. И это было не раз – стоило ей повысить на меня голос, как я тут же повышал на неё голос до того же уровня. Так что потом трудно было понять, кто кому разнос устроил. Вообще, она была нормальным человеком, и зря я, наверное, так с ней. Но самое удивительное: мы с ней так и не испортили отношений.
Много лет спустя меня пригласили в Лежу на юбилей школы. Увидев директора, я тепло ей сказал:
– Рад, что не забыли про меня.
– Ну что вы, Сергей Юрьевич, как можно такое забыть, – она улыбалась очень доброжелательно и смотрела на меня с искренней симпатией. И это было взаимно.
Вообще, она с большим пониманием относилась к тому, что из-за моей езды случались накладки по работе. Несколько раз было – утренний поезд отменяли, и на работу я не попадал. Иногда мне случалось проспать, если я просыпался полседьмого, когда на поезд уже поздно было идти, я пропускал весь рабочий день. Однажды я проспал, а на следующий день отменили поезд. Я пропустил два рабочих дня подряд. Директор могла бы мне сказать, что меня в Вологду никто не гонит, у меня есть квартира в Леже, и никто мне не будет делать поблажки из-за того, что я езжу в Вологду. Но она ни разу этого не сказала. Она понимала, что в Вологде у меня семья. Она без лишних разговоров сокращала мне отпуск ещё на один день, против чего я не мог возражать.
А эта зима тяжело мне далась. Один раз после школы пришёл в свою студёную квартиру и тут как раз отключили электричество. Радио у меня работало от сети, а потому разом совпали три обстоятельства – холод, темнота и тишина. Никогда не думал, что это такое страшное сочетание, уже через несколько минут душа наполняется ужасом.
Возиться с дровами, чтобы затопить печку, было невозможно в чистом костюме. Переодеться в темноте тоже было затруднительно. Я воткнул в ручку от кочерги свёрнутый из газеты бумажный жгут, поджёг его, и пока он горел, успел переодеться. Затопил печь, комната наполнилась красными отблесками огня, на душе сразу стало легче.
***
В Леже я не голодал, потому что еду привозил с Вологды. Хлеб, например, за 3 года ни разу не купил в Леже. Да не так-то это было и легко. В магазине хлеб не продавали, только на пекарне, а на пекарне его продавали только час в день. Конечно, я и попыток не делал купить местный хлеб. Кстати, батонов здесь не пекли и сюда их не привозили. Местные ребятишки считали батоны большим лакомством, меня иногда просили привезти из Вологды пару батонов.
Полным ходом шла перестройка, полки магазинов стремительно пустели, а в сельмагах полки и раньше не ломились от еды. Так что в Лежском магазине купить что-нибудь поесть было весьма затруднительно. А уж как кормили в школьной столовой – этого я никогда не забуду. На первое – суп из пакетов. Это пара столовых ложек какой-то сушёной дряни, залитых водой. На второе – немного рожков – только гарнир, ничего больше. Ну и жиденький чаёк на третье. К сему прилагалась пара кусков ржаного, плохо пропечённого хлеба, похожего на пластилин. Стоил такой обед 12-14 копеек, очень дёшево, но для взрослого человека это была не еда.
Вечерами, оставаясь в Леже, я жарил себе большую сковородку картошки и наедался до отвала, компенсируя скудность обеда. Мне тогда и в голову не приходило, что к картошке неплохо бы иметь какую-нибудь котлетку или сосиску, это казалось даже излишеством, да и где их было взять.
В Вологде иногда можно было купить колбасы, я брал её с собой, хоть и не часто. Помню, встаю ночью и вижу, как крыса по полу тянет пакет с колбасой к себе в нору. Крыса за свою наглость получила поленом, колбасу я отбил. Оказалось, что хвостатая уже успела немного с края отъесть. Я обрезал объеденные края, и колбасу потом съел. С тех пор колбаса у меня хранилась только в большой чугунной сковороде под тяжёлой крышкой. Никакого холодильника у меня, конечно, не было.
Однажды, приехав утром в Лежу, я быстро разделся в библиотеке, бросил сумку и побежал на урок. Прихожу с урока – в сумке крысы проели огромную дыру, уничтожив весь продовольственный запас, который находился внутри. С тех пор я уже не ездил в Лежу с дермантиновыми сумками, только с кейсом из очень жёсткой пластмассы, которая была крысам не по зубам.
В сентябре некоторое время вместо уроков мы ходили с детьми работать в поле: иногда на лён, иногда на картошку. Вдруг неожиданно выяснилось, что мои пятиклассники не умеют вязать снопы льна. Так я же их научил! Я хорошо умел это делать. Студентами нас часто посылали в сентябре на лён. Тут я усмехнулся про себя: «Хоть чему-то меня в институте научили». Конечно, меня распирала гордость от того, что я, горожанин, учу деревенских детей лён вязать.
А как-то раз пошли мы на картошку. Поезд немного задержался, и я побежал с поезда прямо на поле, не заходя в школу. Мы бросили сумки на краю поля и пошли работать. В обед выходим к сумкам, а от них на земле валяются одни клочки. Стая собак уничтожила всё наше продовольствие. У ребятишек в сумках был обед, а у меня – запас еды на два дня.
Вечером на ужин у меня не было вообще никакой еды. Я пошёл обратно на картофельное поле, зная, что убирают не дочиста, и за полчаса насобирал сумку забытой картошки. Правда хлеба дома не было, я размочил две каких-то чёрствых заплесневелых корки и вполне ими удовольствовался.
Утром не было завтрака, а когда дети пошли обедать, я отошёл в сторонку, чтобы не смущать их своими голодными взглядами. И вот подходит ко мне дочка нашего физрука, которая училась в моём классе, протягивает мне пакет и говорит: «Вот, папа вам обед собрал». Я чуть не прослезился. Он знал, что я остался без еды и, не говоря ни слова, послал мне обед.
***
Физрук был душевный мужик, у нас с ним были очень хорошие отношения, так же как и с военруком, и с трудовиком. Все они любили выпить, и я тоже, хотя пил я с ними редко, из-за постоянной езды взад-вперёд мне было не до этого. Иногда лишь случалось нам посидеть за бутылкой, и то «посидеть» – это сильно сказано. Они пили совсем не так, как привыкли пить мы. Для нас главным смыслом пьянки были бесконечные разговоры. Они по-деловому «принимали на грудь» и шли заниматься своими делами. В деревне, хоть ты колхозник, хоть учитель – всех дел по хозяйству никогда не переделать.
Водка тогда была по талонам, то есть её нельзя было просто так пойти и купить. И вот однажды разжились мы водкой, зашли после уроков ко мне, чтобы выпить. Мне тогда надо было домой ехать, но до поезда была ещё пара часов. Закуски у нас не было ни крошки, я говорю: «Мужики, подождите, картошки пожарю». А они мне: «Юрьич, перестань, давай, выпей». Я выпил, продолжая чистить картошку. Потом когда резал картошку, ещё выпил, начал жарить и ещё выпил. Наливали они большими порциями, потому что спешили, а отсутствие закуски их совершенно не смущало. Картошку я так и не дожарил, что было дальше – не помню.
А было вот что. Я не забыл, что мне надо домой. В беспамятстве, по синусоиде, едва держась на ногах, я пошёл на станцию. Но идти мне, видимо, было очень трудно, поэтому рухнул в снег и отрубился. Меня подобрала наша учительница истории, с трудом дотащила до моей квартиры. Утром просыпаюсь в пальто у себя на кровати – в дверь стучат. Это наша милая учительница истории. Она улыбается и говорит: «Сергей Юрьевич, вы вчера в Вологду не смогли уехать, если выйдете прямо сейчас, то успеете на утренний поезд». Я поблагодарил и успел.
***
В Леже мне предлагали вступить в партию. Я сказал, что воздержусь, не созрел ещё. Но это не освободило меня от необходимости ходить на партсобрания. Утром парторг подходила ко мне и спрашивала:
– Сергей Юрьевич, вы почему вчера на партсобрании не были?
– Так я же не член партии.
– Но это было одновременно и комсомольское собрание.
Я кивал. А потом всё повторялось сначала: «Почему не был – я не член партии».
Как-то физрук мне говорит:
– Втык получил за то, что на партсобрании не был.
– Но ведь ты и не комсомолец.
– А они мне говорят, что это было одновременно и профсоюзное собрание.
Мы посмеялись. Почему-то ни комсорг, ни профорг никогда нас по этому поводу не беспокоили. Только парторг. Потому что она была одновременно завучем. Это были обыкновенные производственные совещания, которые именовали и партийными, и комсомольскими, и профсоюзными собраниями, чтобы потом отчитаться за то, что они проведены. Советская система даже на излёте оставалась советской, хотя её лукавство и ложь уже не вызывали ничего, кроме отвращения, и над ней можно было открыто потешаться.
***
Поезд на Вологду всегда приходил с опозданием минут на 20. Я, конечно, приходил на вокзал вовремя и ждал его 20 минут. Но однажды я сам пришёл минут на 10 позже, будучи спокойно уверенным, что поезда ещё не было. А он уже был. Он сегодня пришёл и ушёл вовремя. Ну не подлец ли? Я думаю, всё равно уеду. Смотрю, на станции стоит товарняк, подхожу к локомотиву, кричу машинистам: «До Вологды не подвезёте?». Они отвечают: «Нам не жалко, залезай, если хочешь, но мы не знаем, как Паприху проскочим. Может быть, 20 минут там постоим, а может – 5 часов. По-разному бывает». Я решил рискнуть. Сижу один во второй кабине локомотива, наслаждаюсь своим авантюризмом. Вот и Паприха. Стоим уже час. В Паприхе сходятся две железнодорожные ветки, вторая проходит на некотором удалении, и я поглядываю туда – не появится ли там поезд на Вологду? Появился! Выскакиваю из кабины и иду на вторую ветку, но пассажирские поезда стоят здесь очень мало, и я не успел, поезд тронулся. Ну что ж, иду обратно, к своему товарняку. Состав длинный, и вдоль него ещё некоторое время надо идти до локомотива. И вдруг товарняк тоже тронулся, вагоны медленно проплывали мимо меня на Вологду. На размышления не было ни секунды, я на ходу заскочил на площадку между товарными вагонами. Была зима, морозный встречный ветер не радовал, но поезд шёл не слишком быстро, и ехать мне было не слишком далеко. На льнокомбинате поезд притормозил, и я соскочил, рассудив, что взъезжать на вологодский вокзал между товарными вагонами, это будет уже перебор.
Вот такие я себе выдумывал приключения.
***
Помню, как получил трудовую книжку и ехал домой на пригородном поезде. Вышел в тамбур, там двери как всегда стояли настежь, я сел на ступеньки и закурил. Тогда можно было так ездить. Лицо обдувал тёплый июльский ветерок, а мимо меня проплывали поля сплошь покрытые иван-чаем и другими полевыми цветами. В этом разноцветье было столько радости жизни, что и не передать.
***
Много лет спустя меня пригласили на юбилей Лежской школы. Это была школа, в которой я не работал ни одного дня – кирпичная, благоустроенная – самая обычная городская школа. Когда я работал, её строили, а когда я уехал, её сразу же пустили в эксплуатацию. Так что в старой деревянной школе я доработал её последние дни.
Пошёл посмотреть на свой домишко, в котором прожил почти 3 года до обрушения потолка. Его не было. Его снесли. А все другие дома стояли на месте. В моей же хибаре после меня уже никто не жил.
Потом я два года отработал в районной газете, и мой последний рабочий день был днём переезда редакции в новое помещение, а до меня она тут размещалась несколько десятилетий. Потом –2 года в городской газете. После меня редакция продержалась в своих помещениях несколько месяцев. Потом – 16 лет в областной газете. Через пару лет после меня редакция съехала из помещений, где располагалась лет 40.
Где бы я ни работал, после меня почему-то ничего не держалось. У меня нет возможности пройтись по тем коридорам и зайти в те кабинеты, где прошла вся моя трудовая жизнь. Школу снесли, а в зданиях редакций – совсем другие организации. В те стены, где когда-то трепетало от радости и разрывалось от боли моё сердце, уже не зайти никогда.
С чего начиналась революция?
В одном советском фильме два молодых человека спрашивают древнего большевика: «Вы былиучастником революционных событий. Расскажите, с чего лично для вас началась революция?». Старик, меланхолично улыбнувшись, ответил: «Революция для меня началась с того, что я безнадёжно влюбился».
А ведь мы тоже были современниками и в некотором смысле участниками революции. Советская власть, продержавшаяся 74 года, рухнула у нас на глазах. С чего же лично для меня началась революция? Я влюбился и второй раз женился заблаговременно, в 1989 году. В мае 1991 года у нас родилась дочка. А революция для меня началась с квартирного вопроса.
Утром 19 августа я завтракал и слушал радио. Передавали какое-то странное заявление вице-президента Янаева. Говорю жене:
– Не понял, а чё Янаев выступает, как глава государства?
– Так Горбачёв – в отпуске, – жена улыбнулась. – А ты думал – государственный переворот?
– А я думал – государственный переворот, – я сам улыбнулся над своей мнительностью.
И я пошёл на работу. В журналистике я был к тому времени третий год и работал заместителем главного редактора городской газеты. А надо сказать, что тогда ещё не было того обилия газет, которое вскоре обнаружилось в нашей жизни. В Вологде было только 4 газеты – 2 областных и 2 городских. И руководящие должности в редакциях отнюдь не доставались людям, которые случайно зашли с улицы. На моё место более, чем хватало желающих с солидным журналистским стажем. Но это место получил парнишка 27 лет, по тем временам – более, чем стремительное начало карьеры.
Прихожу на работу, и что же вы думаете? Оказывается в стране действительно государственный переворот. Предчувствия меня не обманули (с тех пор, когда меня подозревают в излишней мнительности, я загадочно улыбаюсь). По душе словно палкой ударили. Дословно помню, что тогда по этому поводу сказал: «А ведь всё шло так хорошо… Кто-то может думал, что всё шло плохо, но я знал, что хорошо».
Это было крушение всех надежд. Перестройку я принял всей душой. В стране появился воздух, которым можно было дышать. Теперь мы читали книги, которые никогда раньше не издавались, узнавали правду об ужасах сталинизма и других периодах нашей истории. Теперь можно было вести политические дискуссии, и не на кухне, а в газете, что для журналиста было особенно здорово. Теперь можно было выбирать депутатов, каких захотим – на альтернативной основе. Никто не запрещал поддерживать вовсе не того кандидата, которого поддерживал горком КПСС, и мы, конечно, всегда поддерживали другого. Появились другие! В Вологде регулярно проходили политические митинги, на которых порою довольно жёстко поругивали КПСС. Появилось за что бороться. Мы хотели как можно дальше отодвинуть КПСС от власти.
Впрочем, я не был тогда принципиальным противником социализма и в общем-то купился на предложение Горбачева построить «социализм с человеческим лицом». Не хотелось только социализма брежневского образца, застойного и затхлого, подёрнутого тиной, мертвящего и не допускающего никакой живой мысли. За такой социализм, за то, чтобы всё осталось, как было, выступали коммунисты-ортодоксы, с которыми боролись мы, люди жаждущие обновления.
В течение всей перестройки ортодоксов всё больше и больше теснили. К 1991 году их уже почти отжали от власти, которая постепенно переходила к демократически избранным советам. И вот утром 19 августа 1991 года все наши надежды рухнули в один момент. Ортодоксы одним резким жестом вернули себе власть. Я воспринял это как фактическую реставрацию брежневской эпохи. Для меня это был очень серьёзный удар.
Но меня поджидал удар не менее серьёзный. Мне тогда негде было жить. Полтора года мы с женой прожили в трухлявом деревяннм домишке, а с рождением дочери уже не сочли возможным там оставаться, переехали к моим родителям, где было очень тесно, и долго там, понятное дело, нельзя было оставаться. С самого начала работы в городской газете, то есть с осени 1990 года, я просил комнату в общежитии, полагая, что прошу немного и это не составит проблемы. Но в горисполкоме мне сказали, что общежитий у них почти нет, проще подобрать какую-нибудь квартиру в деревянном фонде, на что я сразу же согласился. Но они и этого мне не давали. Я постоянно напрягал главного редактора, чтобы она надавила на «подателей благ» – не помогало. Уже год без малого мне ничего не давали. И вот утром 19 августа я в очередной раз спросил у редактора, как там успехи на моём жилищном фронте, а она в очередной раз ответила мне, что ничего пока не дают.
Тогда меня это взорвало. Это был и правда запредел. Человек, который чуть ли не каждый день здоровается за руку с первыми лицами города, не может получить какой-то паршивой общаги или деревяшки. Вот на таком эмоциональном фоне я и воспринял приход к власти ГКЧП.
Редактор ушла в типографию, а мы сидели с первым замом, готовили номер. Он говорит: «Давай выпустим номер с белым квадратом на первой полосе в знак протеста против ГКЧП». Я отвечаю: «Нет, не будем, если честно, то страшно». И тут в кабинет заходит кто-то из сотрудников с предложением напечатать указы ГКЧП. Я чуть ли не закричал: «А вот этого не будет! Мы не станем под них прогибаться!».
В этой двойной позиции – весь я. Не герой, нет, совсем не герой. В критических ситуациях я всегда был склонен проявлять ту осторожность, которую люди невежливые, могли бы назвать и другим словом. Но я никогда не был холуём, никогда не заискивал перед властью, и никогда не думал о том, чтобы мне такое сделать, чтобы понравиться руководству.