Павлиний хвост

Глава 6. В гостях у профессора

В назначенный час Паганель с Асей при полном параде стояли у дверей профессорской квартиры в сталинской высотке на Кудринской площади, которая в годы СССР именовалась площадью Восстания.

Сергея уже один раз принимали в доме Макарского, а вот девушка попала сюда впервые. Она была потрясена убранством хорошо известного всей столице дворца советской элиты. Никогда в жизни Ася не видела такого великолепия: инкрустированные мраморные полы и колонны с изящными капителями, позолота и лепнина, художественные барельефы, выполненные знаменитым скульптором Аникушиным, арки и расписные плафоны потолков, двери из мореного дуба и витражи, изготовленные по эскизам Павла Корина… Слов нет! Не дом, а музей. Эрмитаж…

Даже в скоростном лифте с панелями из красного дерева, мигом умчавшем юную пару на 17 этаж, можно было жить. И поскольку у советских людей обычно бытие определяет сознание, восторженной барышне хотелось буквально, схватиться за блестящие бронзовые поручни и попросить в этой шикарной кабинке политического убежища, чтобы остаться здесь навсегда.

Для послевоенного времени дом был новаторским и очень удобным. Не случайно сам Посохин – главный архитектор комплекса – намеревался тут поселиться. Жилье он спроектировал, как для себя: комфортное, просторное и функциональное. Дом изобиловал техническими новшествами. В нем предусматривались, к примеру, полная радиофикация и телефонизация, включая специальную телефонную связь квартир с вестибюлем, диковинная для пятидесятых годов электрическая плита на кухне, автоматическая электромойка, автономное регулирование температуры в каждой квартире, центральная пылесосная установка и даже дробилка мусора – этакая специальная электрическая мельница, размалывающая пищевые отходы в жиденькую кашицу, которая затем спускалась в канализационную сеть.

Естественно, в доме жило множество знаменитостей. В разные времена в просторных вестибюлях высотки можно было запросто повстречать таких видных деятелей как академик Микулин, хирург Бакулев и чемпион мира по шахматам Смыслов, или же артистов Надежду Чередниченко с ее мужем Иваном Переверзевым, а так же известных актеров – Алейникова, Мирова, Новицкого, выдающихся летчиков Анохина, Громова, Коккинаки и многих других замечательных людей.

«Если после Сережкиного повышения нам перепадет хотя бы тысячная доля этой роскоши, – думала Ася, – можно будет считать, что жизнь удалась».

Лифтовый холл на этаже, украшенный огромными зеркалами и штучным дубовым паркетом, заканчивался двумя квартирами, в одной из которых жил академик из Курчатовского института, а напротив, в просторных апартаментах с окнами, смотрящими на планетарий и зоопарк, – профессор МГУ Лев Михайлович Макарский, сын известного биолога Михаила Львовича Макарского.

Сергей поправил целлофановую упаковку пышного букета, который они с Асей купили в ларьке у метро, и нажал черную кнопку большого старинного звонка.

Дверь открыла супруга ученого, пожилая дама с потрясающей фигурой.

– Здравствуйте, молодые люди! – сказала она с улыбкой, и Асе стало ясно, что в прекрасном состоянии находится не только ее фигура, но и голос, и вообще вся она весьма изящна и молода душой. – Милости прошу, проходите.

Марианна Викторовна сделала приглашающий жест и впустила гостей в квартиру с высоченными, буквально уходящими под облака потолками. Движения хозяйки были плавны и изысканно элегантны. И немудрено, поскольку в молодости она была известной балериной и в свое время блистала на сцене Большого театра.

Сергей не сомневался, что они с Асей быстро найдут общий язык на почве искусства и кулинарии.

– Какие красивые цветы! – с чувством проговорила Марианна Викторовна, может быть излишне театрально. – Ася, вас не затруднит поставить их в вазу? Вообще, чувствуйте себя, как дома. Распоряжайтесь. Еще минутка и будем пить чай.

За большим круглым столом было просторно, и это очень понравилось молодой барышне. Ее всегда вдохновляли большие чистые поверхности и аскетизм незаполненного пространства. Когда же во время праздников всю столешницу обычно заваливали различными яствами и приборами, так что и чашку поставить некуда, это вгоняло Асю в состояние ступора и легкой депрессии, и ей всякий раз хотелось скорее покинуть застолье.

Сервиз у хозяев был какой-то очень старый, должно быть фамильный. И ложечки были особой формы, старинные, с витыми ручками. И вся гостиная была обставлена монументальной громоздкой мебелью позапрошлого века, и атмосфера в ней была такая академическая, великосветская, что Асе казалось странным, как это они до сих пор еще говорят за столом по-русски, а не по-французски или даже по-латыни.

И булочки, которые испекла Марианна Викторовна по случаю визита, тоже были непростые: рецепт этот сохранился еще от бабушки профессора, и весь секрет заключался в особой последовательности смешивания масла, сахара, яиц и прочих продуктов. И были эти булочки очень вкусными.

Разговор то сбивался в обычную светскую болтовню ни о чем, то как-то очень своеобразно переходил на околонаучные темы, то опять возвращался ко всяким пустякам и погоде. В общем, было мило.

Профессор Макарский фонтанировал красноречием и не скупился на комплименты в адрес Сергея. По всему было видно, что он гордится своим учеником и возлагает на него большие надежды.

– Вам, Ася, крупно повезло! – ораторствовал Лев Михайлович, сверкая глазами. – Мы стоим на пороге величайшего открытия. Вы даже не представляете, что это такое.

– Как интересно! – воскликнула Ася, всплеснув руками. – Может быть, вы объясните, профессор? Ну, хотя бы в двух словах.

– В двух словах… – крякнул ученый, не скрывая удовольствия от встречи с такой поистине милой наивностью. – Если я когда-нибудь смогу объяснить это в двух словах, то уже на следующий день можно будет спокойно отправляться за Нобелевской премией.

Все дружно рассмеялись. Но Ася была упорна в своей настойчивости:

– И все же.

– Хорошо, – неожиданно согласился Макарский, – так и быть, прочитаю вам краткий курс биогеохимии, но чур не зевать и не падать под стол от скуки!

– Нет, что вы! – горячо возразила девушка и покраснела, увидев краем глаза, как улыбнулась Марианна Викторовна.

Макарский был неподражаем. Он говорил ярко и убедительно, жестикулируя и используя приборы, лежавшие на столе, в качестве наглядных пособий для аргументации. Такого взволнованного, красочного и образного выступления ни Паганель, ни тем более Марианна Викторовна от него никак не ожидали.

И Ася, конечно же, не заскучала, а совсем наоборот, все поняла и даже пришла в состояние какого-то детского восторга от откровений, которыми одарил ее старый ученый.

Вот, скажем, растет где-нибудь дерево или травка специфическая. Простые люди думают, что все это в порядке вещей, и проходят мимо. А для биогеохимика сразу все ясно: если смогло здесь вырасти это дерево с мощными корнями, значит, горные породы в глубине не такие уж плотные, значит, есть в них трещины, по которым течет вода и несет с собой питательные минеральные вещества, иначе здесь вообще ничего бы не выросло.

А еще есть растения, которым для правильного роста нужны какие-то особые химические элементы. Не было бы этих элементов, не появился бы здесь такой цветочек. А уж если он вырос, значит, ищи рядом источник этих элементов. И вот так можно найти какие-то важные минералы, даже целые месторождения, ну или что-то в этом роде.

– Анчар, – полушепотом произнесла ошеломленная Ася, когда профессор, наконец, остановился.

– Что анчар? – удивился Лев Михайлович.

– Пушкинский анчар, – чуть громче и уверенней проговорила девушка. – Почему он вырос «в пустыне чахлой и скупой, на почве, зноем раскаленной»? Ведь неспроста торчит он «один во всей вселенной» посреди большой равнины, да еще и напитанный ядом! Уж биогеохимик-то объяснил бы, почему, и что там, под этим анчаром, какие такие особенные горные породы. Ну, и начал бы копать канаву или шурф. Глядишь, и нарыл бы чего-нибудь…

– Гениально! – восхитился Макарский. – Более способного слушателя я еще не встречал. Поздравляю вас, Сережа. Ваша прелестная подруга бесспорно достойна самых высоких похвал.

– Вот видишь, Серенький! – задорно рассмеялась Ася. – А ты меня не ценишь и только постоянно ругаешь. Вот объясни, почему ты никогда не рассказывал мне, чем занимаешься? Боялся, что не пойму?

Сергей замялся и не нашел, что ответить, тем более, что он действительно много раз порывался посвятить Асю в проблемы, которыми жил, но она всегда увиливала от подобных разговоров и не желала слушать всю эту научную муть. Между тем девушка, уже обращаясь к профессору, продолжила:

– Замечательно, Лев Михайлович! Но это ведь была только вводная лекция… А в чем, собственно, состоит ваше величайшее открытие?

– О, это очень серьезный вопрос, – загадочно произнес Макарский, подняв вверх указательный палец. – И к тому же, пока большой секрет. Скажу только, что есть в природе один любопытнейший минерал, и анчар у него свой тоже имеется. Вот этим-то мы и будем скоро заниматься. Не так ли?

Старик пристально посмотрел на Паганеля. Тот в ответ еле заметно кивнул.

– Ну, хорошо, милые дамы, вы тут пока еще почаевничайте, а мы с Сергеем Николаевичем ненадолго уединимся. Нам надо обсудить кое-какие дела, – объявил профессор и пригласил Гущина в кабинет.

– Вы произвели на Льва Михайловича неизгладимое впечатление, – сказала хозяйка, когда мужчины покинули гостиную. – Давно я не видела его таким словоохотливым. Честно говоря, я, так же как и вы, Ася, по большей части живу в неведении относительно того, чем на самом деле занимается мой муж. И скажу вам откровенно, так даже лучше. Вы не представляете, в каких сферах ему приходится вращаться. Так что, как говорится – меньше знаешь, крепче спишь.

– В каких сферах? О чем вы, Марианна Викторовна?

– В тех сферах, – супруга профессора взглядом указала наверх.

Девушка смутилась и робко пододвинула к себе недопитую чашку.

– А мужа вашего, он действительно очень ценит, – добавила балерина.

– Мы не женаты, – тихим голосом поправила ее Ася.

– Это не важно, – вздохнула хозяйка, – в любом случае, вы уже взвалили на плечи эту непосильную ношу – быть спутницей ученого. Готовьтесь, будет много радости, но и печали тоже…

Девушка кивнула, хорошо понимая, о чем говорила Марианна Викторовна. Повисла неловкая пауза.

– Расскажите лучше, как вы познакомились со своим Сергеем, – желая разрядить обстановку, попросила хозяйка.

– Мы с детства знакомы, – охотно ответила Ася, – жили в одном дворе.

– Друзья детства, получается?

– Да.

– Каким он был тогда?

– Да, в общем, он не сильно изменился, – улыбнулась девушка.

– И все-таки.

– Веселым, умным, безалаберным, – продолжила Ася. – Мы вместе ходили в сад, потом в школу, во дворе вместе играли. С ним всегда было здорово, хоть он, кажется, с самого рождения был махровым разгильдяем. Меня, впрочем, это никогда не смущало. Что еще сказать? Худющий, вечно всклокоченный, растрепанный, в синяках и ссадинах, с дырами на одежде и карманами, полными всяких интересных штуковин – вот такой он, мой Серенький.

– Как это мило, – мечтательно вздохнула Марианна Викторовна. – Хотите еще чаю?

– Да, пожалуй. Спасибо.

– А вы знаете, на самом деле они очень похожи, – сказала супруга профессора, подливая девушке свежей заварки.

– Кто? – не поняла Ася.

– Лев Михайлович и Сережа, конечно, – рассмеялась хозяйка. – Левушка ведь не сразу стал профессором. Тоже в юности балбесничал, и ухаживал за мной как-то неумело, но искренне. И это было чем-то особенным, скажу я вам, ведь в моем театральном окружении не было таких искренних людей.

Ася почувствовала в Марианне Викторовне родственную душу, и они еще долго беседовали, поверяя друг другу сокровенные тайны. Выяснилось, что Льва Михайловича, как и Серенького, тоже воспитывала бабушка. Отец профессора был все время занят, а мать трагически погибла, когда Макарскому едва исполнилось четыре года. Научная карьера у Льва Михайловича складывалась стремительно и весьма удачно, но с семьей не все ладилось. Своих детей у них не было. Ну да, ведь с балеринами такое часто бывает. Может быть, именно поэтому пожилой ученый с такой сердечностью относился к своему воспитаннику?

Под конец Марианна Викторовна даже показала девушке альбом со старыми семейными фотографиями. На одной из них был отец профессора еще совсем молодой. Странно, но эта фотография очень запомнилась Асе: Михаил Макарский за работой в экспедиции, с лупой в руках, через которую он рассматривает ветку какого-то растения. То ли свет был такой, то ли ракурс, но девушке показалось, что вот наложи сейчас на Серенького немного грима, и вообще не отличить, прямо одно лицо… Дрожащими пальцами она едва коснулась фотокарточки. Разве такое возможно? У Аси перехватило дыханье.

– Вы тоже это заметили? – догадалась супруга профессора.

Ошарашенная гостья сидела не в силах произнести ни слова.

– Милая моя девочка, – вздохнула Марианна Викторовна. – Это все неспроста. Неведомыми путями действует судьба, уж вы мне поверьте.

В кабинете между тем шел серьезный разговор двух ученых.

Глава 7. Доверительная беседа

21 сентября 1932 года

Вчера, работая у грота в восточной стене скального массива, возникшего на месте напластования древних магматических образований, я наткнулся на странное кустистое растение с широкими и плотными мясистыми листьями сердцевидной формы, немного маслянистыми на ощупь, напоминающими гинкго. Цвет листовой пластины в массе темно-зеленый, но к раздвоенной верхушке он становится переливчато-радужным, как бывает с тонкой бензиновой пленкой на поверхности лужи. Радужная побежалость повторяет форму изгибающихся прожилок и выглядит как многослойное цветное сердечко с перламутрово-фиолетовым центром, чернеющим по краям, и далее к периферии: слой бледно-голубоватый, переходящий в тонкий светло-зеленый, потом оранжевый, затем обширное кирпично-красное поле. В целом, если абстрагироваться, картина очень напоминает разрезанное яйцо, сваренное в крутую, где роль желтка выполняет фиолетовый центр, а вместо белка – широкое кольцо красного цвета. В роли скорлупы выступают два тончайших слоя ярко-желтого и нежно-фиолетового цветов по периферии узора. Далее идет зона изумрудно-зеленого цвета, плавно переходящего в глубокую зелень базовой окраски листа. Это было потрясающе красивое растение, выглядевшее, как раскрытый хвост павлина, яркий, праздничный и сказочно прекрасный.

В лагере листья произвели настоящий фурор. Николай Иванович, как восхищенный ребенок, ликовал и прыгал от счастья, приговаривая, что я открыл новый вид, совершенно неизвестный науке. По всей видимости, это был какой-то очень редкий эндемик.

Карлуш Роналду тоже заинтересовался находкой. Он задумчиво повертел лист в руках и сказал:

– Никогда такого не видел, но старики говорят, что растет где-то в сельве волшебная трава под названием чупа инка пичинчу (хвост царь-птицы) с павлиньими пхуру вместо листьев. Кто найдет чупа, принесет счастье всему племени, поскольку перед ним откроется великая тайна древнейших белокожих сыновей богов.

– Прямо как наш цветок папоротника, – поддержал Николай Иванович, отвечая то ли Карлушу, то ли куда-то в пустоту.

– Несомненно, это серьезное открытие, – отозвался Густав, – но мне представляется странным, что предкам уари были известны павлины. Они ведь не водятся в Южной Америке, не так ли? Чувствую, здесь будет еще много загадок.

Я тоже подключился к разговору и рассказал, что слышал, как где-то в пещерах Бразилии, открытых англичанами в пойме Риу-Синжу, одного из бесчисленных притоков Амазонки, был обнаружен древний алтарь загадочного племени белых индейцев, живших в этих местах много тысяч лет назад. По легенде представители этого племени, которых некоторые экзальтированные исследователи считают прямыми потомками атлантов, хранили некие древние знания, стараясь не смешиваться с окрестным темнокожим населением. К алтарю, мол, вел подземный проход, который искатели приключений назвали галереей павлинов, поскольку стены туннеля были отделаны плитами с искусными изображениями этих величественных птиц.

– Ну, не знаю, – скептически заметил Густав, – насколько можно доверять таким слухам…

– Так или иначе, – резюмировал Николай Иванович, – это хоть как-то объясняет, откуда индейцы могут знать царь-птицу инка пичинчу.

– О да, – откликнулся простодушный Карлуш, – индейцы могут знать инка пичинчу.

Все дружно рассмеялись, но наш краснокожий проводник остался серьезен:

– Листья чупа инка пичинчу, – продолжил он без тени иронии, – указывают путь к волшебным шаманским камням, которых никто никогда не видел.

– Что за камни? – поинтересовался Николай Иванович, все еще улыбаясь.

– Не знаю, – глухо ответил индеец. – Так говорят.

* * *

За окном стремительно темнело. В кабинете Макарского было мрачновато, но профессор решил не зажигать верхний свет, ограничившись лишь настольной лампой.

– Что будете пить? Коньяк, виски, текилу? – профессор предложил Сергею сесть в удобное старинное кресло, обтянутое кожей, а сам подошел к открытому секретеру, за которым, как солдаты, выстроились вдоль стены высоченные стеллажи с книгами, и протянул руку к зеркальным полкам бара.

– Пожалуй, немного коньяку, – скромно согласился Гущин.

Пожилой ученый достал пару бокалов и плеснул в них ароматной янтарно-чайной жидкости из пузатой заграничной бутылки.

– Ну-с, коллега, – сказал он после небольшой паузы, – каково ваше мнение?

– О чем? – для приличия уточнил Паганель, предоставляя учителю возможность сделать более развернутое вступление.

Но профессор, похоже, и не собирался блистать красноречием:

– Вы ведь уже ознакомились с материалами Великанова?

Лев Михайлович снова сделал паузу и посмотрел на ученика, тот в ответ утвердительно кивнул:

– Так что скажете, молодой человек?

– Тут много загадок, – ответил аспирант, поняв, что разговор будет конкретным и деловым, – и самая главная из них, конечно же, исанит. Что это за таинственный минерал, о котором никто ничего не слышал? Если это такое большое открытие, то почему нет ни дискуссий, ни публикаций? Что это вообще такое?

– Материалы по этому делу долгое время были строжайше засекречены. Однако сейчас времена изменились, и труба снова зовет. Скоро вы все поймете, – уклончиво и бесстрастно заметил Макарский, сделав маленький глоток коньяку. – Вы правы, открытие Юрия Александровича сильно опередило его эпоху. И его значение начинают оценивать только сейчас, а тогда даже Виктору Ефимовичу Ковтуну, пытавшемуся продвигать эту авангардную тему, не давали развернуться в полную силу. Оно и понятно. Родине нужен был уголек, а не какие-то там цветочки, павлиньи хвосты и шаманские камушки.

Сергею показалось странным, что Лев Михайлович вызвал его на разговор, но при этом по-прежнему продолжает ходить вокруг да около, словно стараясь о чем-то умолчать:

– А что изменилось? – дерзко и не в меру заносчиво поинтересовался молодой человек. – Родине теперь понадобился павлиний хвост?

– Ценю вашу иронию, – по-отечески снисходительно улыбнулся Макарский, удобно усевшись за свой рабочий стол, – но именно так и обстоят дела. Проблема в том, что исанит помимо оптической анизотропии, выявленной Великановым, обладает еще одним чудесным свойством. С его помощью можно ни много ни мало управлять ядерной реакцией: повернул кристалл так, и реакция ускоряется, повернул наоборот – замедляется. Представляете, какие это открывает перспективы для энергетики, для освоения космоса, для военно-промышленного комплекса. Это революция! Переворот во всех наших представлениях о материи и энергии… Проблема только в одном. Кроме незначительного месторождения, обнаруженного в тридцатые годы в Колумбии, этот загадочный камень больше нигде в природе не встречается за исключением еще одной точки в бассейне Амазонки неподалеку от восточного побережья Бразилии, где, несмотря на активные поиски, были найдены всего два маленьких кристалла, и совершенно бесперспективного проявления молекулярных следов минерала в Венесуэле в бассейне реки Ориноко. Ну, что скажете? Учитывая вышеизложенное, знаете, сколько стоит один грамм колумбийского исанита?

– Могу только догадываться, – насупился Паганель.

– Не можете. За все время существования карьера, а разрабатывать его начали в конце пятидесятых годов, исанита, пригодного для промышленного использования, добыто от силы полторы тонны, то есть в среднем по тридцать семь с половиной килограммов в год! Если учесть, что треть этой массы ушла на исследования и эксперименты, то остается всего лишь тонна. Такого количества не хватит даже для ледокола, не говоря уже про полноценную атомную электростанцию. Об обороне или космической отрасли я вообще молчу…

– Это все ужасно интересно, профессор, – перебил его Сергей, – но хотелось бы все-таки поподробнее узнать о свойствах исанита? Хотя бы в общих чертах, какова их природа? Что за принцип лежит в основе управления ядерной реакцией?

– А этого точно никто не знает. Но можно сказать определенно, что исанит не вполне минерал, и в этом кроется его тайна, – Макарский решил не обращать внимания на напористый тон ученика. – То есть, он вообще не минерал в классическом понимании этого слова. При определенных условиях он начинает проявлять себя как живое существо. Однако и растением его назвать невозможно. Даже простейший вирус на много порядков сложнее организован, чем молекулярная структура исанита. То есть он как бы и живой, и неживой одновременно. В чем же здесь хитрость? Посмотрите на его кристаллическую решетку. Исанит не отвечает ни одной из известных сингоний, характерных для минералов. Его симметрия – пятилучевая, что встречается только в растительном и животном царствах, а между тем формы его застывшие, и кристаллическая решетка плотна и стабильна. К тому же, он, хоть и тверд, но обладает некоторыми характеристиками жидкости и даже газа. Помните, как ведет себя сера при нагревании: она то плавится, то снова твердеет при повышении температуры, то превращается в горючий газ, то в виде жидкости начинает возгораться от трения с воздухом. И это всего лишь обычная сера. А с исанитом вообще полная чехарда. Это какая-то новая форма агрегатного состояния, доселе не известная человечеству, не побоюсь этого слова. Нечто отдаленно напоминающее вышеуказанные свойства исанита еще в начале восьмидесятых описал израильский ученый Дан Шехтман, работавший с различными сплавами. Полученная им картина дифракции содержала резкие пики, типичные для кристаллов, но при этом в целом имела симметрию икосаэдра, то есть, обладала осью симметрии пятого порядка, невозможной в трехмерной периодической решетке.

– Вы говорите о квазикристаллах? Я правильно понимаю.