Город любви 05

– Я устала!

– Мой поцелуй излечит тебя от усталости.

Ефрейтор притянул Леру к себе и попытался крепко поцеловать, раньше библиотекарша сама в порыве страсти искусывала ему губы, а тут оттолкнула любовника и закашлялась. Спазмы сдавили желудок Валерии позывами к рвоте.

– Отстань от меня, не видишь, что мне плохо!

– Тогда тебе надо к врачу, – участливо произнес Завьялов. – Давай, я сбегаю в санчасть и позову доктора.

– Нет!

– Но надо же узнать, что с тобой! Может, у тебя серьезная болезнь.

– Спасибо! – резко ответила Валерия и бросила на солдата испепеляющий взгляд. – Я уже свое заболевание знаю! У меня восьминедельная беременность. И отец этого ребенка ты! – выкрикнула женщина в запальчивости то, что еще пять минут назад собиралась никогда не произносить.

От такой новости Игорь остолбенел. Для него дети было чем-то очень отдаленным и хлопотным. Все его познания в этой области были фактически равны нулю.

Валерия вопросительно смотрела на возлюбленного и ждала каких-то слов. Как более опытная и уже испытавшая на себе, что от любви рождаются дети, она понимала, что тут во многом ее вина. Но в стране царил полнейший дефицит на все, в том числе и на контрацептивные изделия и препараты. Лерочка, как могла, предохранялась народными методами, но вовремя концертов библиотекарша теряла голову и забывала обо всем. Девятого мая после выступления Игоря, она затащила его в библиотеку и отдалась прямо там. Теперь женщина вынашивала плод того необузданного порыва.

– Что ты собираешься делать? – наконец-то спросил Завьялов, пришедший немного в себя.

– Рожать! Мой муж хочет второго ребенка.

– Ты ему все рассказала?

– Нет, он просто хочет ребенка. А про нас, он даже подозревать не должен.

– А как же я?

– Игорь, хватит объяснений! Я уже жалею, что сказала тебе! – прервала Лера тягостный разговор. – За мной должен зайти капитан Птицын. Я не хочу, чтобы он видел нас вместе.

Завьялов вышел из библиотеки в смятении чувств. Он любил Валерию первой настоящей преданной любовью. Целую ночь ефрейтор думал о возлюбленной и о том, как им дальше жить. Утром он хотел побежать в библиотеку к открытию и высказать Лере все свои мысли, но комсоргов вызвал к себе замполит. Несколько часов подряд подполковник втолковывал им о сложной ситуации в стране, о том, что среди солдат нужно вести разъяснительную работу о преданности Советскому Союзу. Игорь слушал офицера вполуха, а сам мысленно был возле Валерии. Как только замполит распустил комсоргов, Завьялов побежал к ней.

– Лерочка, – полушепотом заговорил Игорь, будто опасаясь, что их кто-нибудь услышит в пустом читальном зале. – Максимум через год я дембельнусь, ты к тому времени родишь маленького. И мы вчетвером поедем ко мне домой: я, ты, Сашка и наш ребеночек. У меня добрые родители, они все поймут и примут тебя.

– А с чего ты взял, что я с тобой куда-то поеду, – прервала его монолог Валерия. – Я уже выбрала отца этому ребенку, и им будет старший лейтенант Калюжный.

Женщина неприязненно посмотрела на солдата, и этот взгляд был красноречивей всяких слов – вопрос решен и пересмотру не подлежит. Все, что намеревался еще сказать Игорь, застряло у него в горле. Он тупо заморгал своими большими ресницами. Оказалось, что Лерочка вовсе не горит желанием связывать с ним свою жизнь, ей совсем не хочется менять установившийся уклад жизни и очертя голову бросаться в любовный омут.

– Значит, ты меня не любишь?!

– Люблю! Но бросать мужа, квартиру, работу не хочу. А примут ли меня с двумя детьми твои родители, это неизвестно.

Завьялов недолго постоял, глядя в глаза любимой, потом нечетко развернулся и, ссутулившись, не прощаясь, вышел из библиотеки.

Полковник Ховчин стоял у окна в своем кабинете и наблюдал, как ефрейтор Завьялов неуверенной походкой идет в клуб.

– Надо усилить комсомольскую работу в подразделениях, – сказал полковник стоявшему за спиной замполиту.

– Я сегодня уже собирал комсоргов и разъяснял текущий момент.

– Недостаточно, Вадим Геннадьевич. Обязательно сами проведите политинформацию в ротах. И еще, меня очень беспокоит настрой офицеров. Солдатам то мы уже три месяца никаких газет кроме «Красной звезды» не выдаем, даже просмотр программы «Время» запретили и крутим вместо нее в клубе старые советские фильмы. А офицеры приходят к себе домой, включают телевизор, читают газеты и журналы.

– С ними я работаю ежедневно, но конечно вы правы, молодые могут подкачать. В глаза они мне могут говорить одно, а думать совершенно другое.

– Попытайся им разъяснить, что если страна рухнет, то придавит своими обломками всех, не разбирая чинов и званий. Сейчас за нашими спинами эти твари такие договоры с американцами подписывают, что просто диву даешься, как на глазах все меняется. Варшавский договор распался, Германия объединилась, русские для всех оккупанты, и это там, где еще пять лет назад сапоги нам были готовы лизать.

– Да, Виктор Петрович, столько русской крови пролили наши отцы, деды и прадеды, спасая то грузин, то болгар, то Европу, а теперь в нас за все благие дела плюют.

– Задушил бы, задушил бы гадину, – на поповский манер пропел Ховчин.

Полковник не был отъявленным коммунистом, а просто любил Родину. Из всех участников гражданской войны он больше всего уважал генерала Корнилова и очень сожалел, что генерал не смог навести порядок в августе 1917 года.

– Вадим Геннадьевич, время «Ч» приближается, и, если мы не используем этот последний шанс, грош нам цена как офицерам. Я уже вижу, что из всей этой демократии одна хрень выходит и все их достижения в том, что болтать разрешили. А болтовня и дело – это две такие большие разницы, не мне вам объяснять, Вадим Геннадьевич.

Время «Ч» пришло ранним августовским утром. По всем телевизионным каналам показывали балет «Лебединое озеро», а к вечеру с обращением выступила шестерка ГКЧП. Но всего этого солдаты в/ч 223 не видели, после завтрака над частью призывно заревела сирена тревоги. Два батальона с полной боевой выкладкой: автоматами, рюкзаками, наполненными боезапасом и трехдневным сухим пайком и сверх того, со щитами и дубинками, в девять часов утра были выстроены на плацу.

Полковник Ховчин ждал этого дня два года. Именно тогда в 1989 году он потерял весь остаток веры в перестройку, гласность и демократию. Ховчин служил тогда в Западной группе войск, в Германии. Полковник ехал в кабине «КамАЗа» во главе колонны из трех машин по маленькому немецкому городку вблизи Потсдама, когда из окон домов и подворотен полетели камни и послышались крики: «Russisch das Schwein hinaus von hier aus das Deutschland». Ветровое стекло от попавшего булыжника покрылось паутиной трещин, но Ховчин будто оцепенел. Возмущение переполняло его душу, ведь камни бросали вчерашние камрады, с которыми он, бывало, пил пиво. На следующий день пала Берлинская стена, и Ховчину ужасно хотелось пустить себе пулю в лоб и хоть этим высказать свое негодование по поводу случившегося. В ту радостную для немцев ночь полковник закрылся в своем кабинете и пил в одиночестве водку. Тогда он впервые произнес слова: «Задавлю, задавлю гадину».

Ховчин прошел вдоль строя, и выйдя на середину, громовым голосом произнес:

– Товарищи солдаты и офицеры, отечество в опасности! Круг лиц, стоящих у власти, забыло о своей ответственности перед народом! Все их действия направлены на развал Союза Советских Социалистических Республик! Приказом министра обороны нам доверена честь восстановить на просторах нашей Родины спокойствие и порядок. Помните, что вы давали присягу, и все наши действия не будут ей противоречить!

Еще год назад Ховчин знал, что скажет в этот миг солдатам. Тогда высшие чины из генштаба предложили ему создать на базе учебной части хорошо подготовленное соединение в тысячу человек, способное выполнять боевые и полицейские функции, морально устойчивое и верное командиру.

«Ну полковник и загнул, оказывается, отечество в опасности, – подумал стоявший во втором ряду своего взвода Завьялов. – Теперь понятна вся эта муштра и политинформации. Не будут теперь больше по телевизору показывать передач типа «Взгляд», и Лерочку я теперь не скоро увижу. Но может оно и к лучшему: вернусь через несколько месяцев, Лера соскучится и сама бросится ко мне на шею. А то в последнее время хожу за ней как провинившийся пес, а она только фыркает».

Стоявший впереди лейтенант Елизаров нервно перебирал пальцами зажатую в кулак автоматную пулю. Ему претила мысль, что его хотят использовать как душителя демократии, но выйти из строя и высказать свое мнение не хватало смелости. Пуля выскользнула из потных пальцев и, дзынкнув, покатилась под ноги. Полковник бросил на лейтенанта грозный взгляд, и Елизаров инстинктивно подтянулся и замер в строю. Находившийся рядом Джавхаев, получивший недавно сержантские лычки, откровенно радовался, что вырвется наконец-то из опостылевшей казармы и примет участие в настоящем деле, а не в бесконечных учениях и хозяйственных работах.

Совершенно неожиданно для Ховчина план по немедленной переброске батальонов в Москву начал давать сбой, обещанные автобусы в девять тридцать не прибыли. Полковник чуть не разбил телефон после разговора с директором автоколонны. Запрыгнув в машину, он отправился в город и, только сунув пистолет под нос директора, сумел выбить автобусы. На военный аэродром, находящийся в сотне километров от части, батальоны прибыли в пятнадцать часов. Но тут их снова ждала неувязка, два Ил-76, предназначенные для переброски солдат, еще не прилетели. Ховчин нервничал, несколько раз радировал в Москву, но там не больно шевелились.

Красное солнце, закатываясь в лес, посылало на аэродром свои последние лучи. Солдаты, рассыпавшись вдоль забора, отдыхали лежа на скошенной траве, подложив под головы вещмешки. Офицеры курили возле взлетной полосы.

– Не унывать! По выполнении задания всех представлю к следующим званиям и правительственным наградам, – подбодрил командный состав Ховчин.

Только что была получена радиограмма, что самолеты за ними вылетели. Повеселевший полковник, поднявшись по ступенькам в небольшую диспетчерскую, спросил:

– Когда прилетят?

– Примерно через час семьдесят шестые зайдут на посадку, – ответил ему капитан ВВС. – Сейчас новости по Би-Би-Си передавать будут, не желаете послушать?

Зашипел приемник, и полковник, в который раз за сегодняшний день услышал, что в Москву вошли танки, что Горбачев отстранен от власти, а Верховный Совет России отказался подчиняться ГКЧП. Ховчину все это казалось какой-то комедией. Он не мог понять, как, имея неописуемый перевес в силах и средствах, можно до сих пор не разогнать каких-то депутатов.

«Неужто они до такой степени боятся крови, – думал он. – Только бы добраться, только бы добраться до Москвы!» – повторял полковник про себя.

Сумерки сгущались над аэродромом. Завьялов приподнял голову с вещмешка и поежился от исходившей от земли прохлады. Поднявшись, он увидел, как от КПП к офицерам мчится черная «Волга», потом машина, притормозив у взлетно-посадочной полосы, резко развернулась и резво понеслась к диспетчерской.

– Полковник Ховчин? – спросил вошедший высокий человек в штатском, мельком показав красную книжечку. – Нам необходимо с вами срочно поговорить, – добавил он, не дожидаясь ответа. Выйдемте на свежий воздух.

Ховчин неодобрительно посмотрел на явившихся представителей спецслужб, но все же поднялся и вышел с ними из диспетчерской.

– Полковник, возвращайте свои батальоны в казарму, в Москве уже все решено и в вашем присутствии нет необходимости.

– Я подчиняюсь только лично министру обороны! А вашу красную книжечку можете засунуть себе в задницу! – вскипел от наглости сотрудников КГБ Ховчин.

– Не стоит раздавать подобные указания, Виктор Петрович, – мягко предостерег полковника приблизившийся второй высокий человек в штатском. – Вам внятно сказали, возвращайте людей на место и сами отправляйтесь домой к жене в теплую постельку.

Полковник криво усмехнулся и сделал шаг в направлении взлетной полосы.

– Не кипятитесь, Виктор Петрович, – схватив за рукав, попытался остановить его один из кгбшников. – Садитесь в нашу машину, потолкуем и придем к консенсусу. Право, не стоит вмешиваться в эту заваруху.

Но Ховчин стряхнул с себя чужую руку, как прилипший комок грязи, направился к своим офицерам. Оба сотрудника КГБ последовали за ним наперебой, уговаривая вернуться. Никто не заметил, как от черной «Волги» отделилась небольшая тень. Эта тень принадлежала очень юркому маленькому человеку, одетому в дешевый восьмидесятирублевый костюм. Такого человека невозможно было выделить из толпы, обычный работяга или мелкий служащий. Через год, уйдя в отставку, он начнет ловить рыбку в мутной воде, вскоре пользуясь несовершенством законодательства, связями в правоохранительных органах и неописуемой жестокостью к конкурентам, сколотит огромное состояние в сфере игорного бизнеса. А спустя пять лет будет убит из снайперской винтовки бывшим коллегой по цеху, садясь возле дома в бронированный «Мерседес».

Ховчин уже видел силуэты офицеров и собирался подать команду, чтобы непрошенных гостей выдворили за пределы аэродрома, когда его сзади ударили по плечу, и писклявый голос приказным тоном произнес:

– Вам все же придется проехать с нами!

Полковник самоуверенно повернулся лицом к наглецу, за его спиной находилась тысяча вооруженных солдат, готовых выполнить любой его приказ.

– Это ты мне…

Он не успел больше ничего сказать, пистолет с глушителем прижался у наградной планки, и его большое сердце через мгновение было разорвано пулей на мелкие части.

– В машину его, – приказал маленький человек двум верзилам, которые схватили Ховчина за локти и не дали ему упасть. – А я пока переговорю с замполитом.

Сотрудники КГБ так и понесли бездыханное тело полковника, ухватив за бока, в сумерках казалось, что Ховчин в окружении людей в штатском идет сам.

– Тяжелый гад, этот полковник, – тихо заругался один из кгбшников.

Маленький человек с небольшим сожалением посмотрел вслед удаляющейся процессии, в нем еще была жива эта способность, которая скоро исчезнет напрочь.

«Не был бы таким идейным, сидел бы дома с женой на печи, – подумал он. – Остался бы жив».

– Здравствуйте, товарищи офицеры, я капитан госбезопасности, – маленький человек предъявил свои документы. – Полковник Ховчин проедет с нами для уточнения кое-каких деталей, – произнес он совершенно спокойно. – Подполковник Гнедко, мне необходимо с вами переговорить наедине, – официальным тоном добавил капитан.

– Вы же понимаете, Вадим Геннадьевич, что Ховчин втравил вас в заговор, – говорил маленький человек, взяв своей сухонькой ладошкой за локоть замполита. – В Москве все уже решилось без вас и не в вашу пользу. Разворачивайте солдат и ать-два в казарму.

Замполит молчал, в его мозгу переваривалось огромное количество информации. По телу потным душком пополз страх. Он всю жизнь преклонялся перед КГБ, а тут Ховчина арестовывают, его обвиняют в заговоре. Хотя Гнедко думал, что главные заговорщики против партии и страны сидят в Кремле. Замполит тут же начал придумывать себе оправдание за невыполнение приказа, но, подумав, понял, что все итак сходится на Ховчине, а он не знал: куда радировать о прибытии, куда направлять солдат. Подполковник был просто ведомым во всей этой игре, и, оставшись один, совершенно не знал, что делать.

– Объявите солдатам и офицерам, что учения закончились, – подсказал маленький человек, видя, что замполит вконец растерялся. – Постройте солдат в колонны поротно и скорым маршем обратно в часть, а я прослежу. – Лады, Вадим Геннадьевич, – протянул он руку подполковнику.

Гнедко пожал сухую руку капитана КГБ, которой несколько минут назад был застрелен его командир, и крикнул:

– Отбой тревоге! В колонны поротно становись!

Черная «Волга» некоторое время ехала впереди колонны солдат, а потом резко свернула в лес. Через два месяца грибники нашли в овраге обгоревший труп мужчины, тело долго лежало в морге, и только по зубным коронкам следователь предположил, что это останки полковника Ховчина, пропавшего в дни августовского путча.

В Москве собирались многотысячные митинги. Люди, окрыленные победой демократии, скандировали: «Ельцин, Ельцин», а из в/ч 223 в срочном порядке рассылались по дальним гарнизонам все офицеры и солдаты, участвовавшие в неудачном походе. Завьялов даже не успел попрощаться с Лерочкой, как его и еще десяток солдат посадили в кузов ГАЗ-66 и отправили в какой-то медвежий угол в Архангельской области.

В конце мая девяносто второго года Завьялов демобилизовался из армии и решил навестить края, где прошла его армейская молодость. До Тамбова он доехал на поезде, а далее на попутках до знакомой развилки на шоссе, куда будучи «духом» часто бегал марш-броски. Дальше к офицерской пятиэтажке Игорь пробирался лесом. Из писем бывших сослуживцев он знал, что в в/ч 223 из прежних солдат не осталось даже поваров, офицеры тоже все сменились, и ему не хотелось давать объяснения какому-нибудь лейтенантику. С Валерией Завьялов не переписывался, но очень хотел видеть, слышать, ощущать ее тело все долгие девять месяцев разлуки. Было еще не поздно, у пятиэтажки играли дети, семейная пара прогуливалась с коляской. Игорь оставил в лесочке дипломат и, не жалея отделанной парадной формы, по-пластунски подполз к кустам возле детской площадки. Оттуда он, наконец, разглядел пару с коляской. Это его Лерочка прогуливалась со своим мужем, к ним то и дело подбегал их сын. Завьялов так и пролежал в кустах, пока они не ушли домой. Ефрейтор видел, как зажегся свет в квартире, из окна которой он когда-то смотрел на сосновый бор. Игорь почувствовал себя забытым и никому не нужным, затем в нем проснулась злость на Валерию и ее мужа. Ведь он даже не мог увидеть своего ребенка, даже узнать, мальчик это или девочка. Злоба и рождавшиеся в душе упреки уводили его все дальше в лес от дома, где он впервые узнал, что такое любовь. На шоссе Завьялова подобрала грузовая машина, садясь в которую он решил забыть Лерочку и ее дитя, но всю жизнь его изредка будут будоражить сны, пришедшие из юности, в которых вспомнится далекий 1991 год, красное знамя, развевающееся над частью, казарма, сосновый бор и Лерочка, живущая на пятом этаже.