Юность крейсера

Крутившаяся в кругу подруг Лизонька замерла с наивной улыбкой на губах, когда Каневской подошел к ней с поздравлениями. Молодой офицер в морской форме, с бронзовым загаром на лице, выглядел эффектно на фоне кадетов, студентов и гимназистов.

– Прошу вас, Елизавета Александровна, принять от меня небольшой подарок, купленный мной в Неаполе, – соврал Алексей, протягивая девушке коробочку с серьгами.

Лиза с восторгом приложила серьги к ушам, а подружки восхищенно заохали, умиляясь мастерством итальянских ювелиров.

Каневской уселся в плетеное кресло и закурил папиросу, посмеиваясь в душе над глупенькими гимназистками, бросающими на него заинтересованные взоры. Он был доволен, что его появление произвело фурор. Сделав непроницаемое лицо, мичман смотрел на Лизу небрежно, стряхивая пепел с тлеющей папиросы. В воспоминаниях Алексея она была худенькой девочкой с тоненькими, как спички, ручками и ножками, единственным украшением которой являлась длинная белая коса.

«Как всего за пару лет зеленый кузнечик сумел превратиться в высокую, статную девушку? Причем очень даже не дурнушку, – рассуждал про себя Алексей, придирчиво рассматривая девушку. – Красота ее, правда, чересчур нордическая: кожа белее, белого, даже видно, как кровь пульсирует по венам, губы едва розовые, глаза голубые, будто два лесных озера, и коса все такая же длинная. Ну, просто Снегурочка какая-то».

Невольно Каневской вспомнил Леночку и принялся сравнивать двух женщин. Выросшая под крымским солнцем, Елена выглядела бы рядом с Лизой настоящей смуглянкой.

Чувствуя на себе неотрывный взгляд мичмана, Лиза засуетилась и, не выдержав, убежала в дом.

Один из студентов, видно, ухаживающий за виновницей торжества, подошел к Каневскому.

– Вы бывали в Порт-Артуре? – развязно спросил студент у офицера.

– Нет, не довелось, но надеюсь, что еще побываю. Скоро отправляюсь на Тихий океан, с эскадрой адмирала Рожественского.

– Не правда ли, мы ведем эту войну бездарно? Будто не осталось в русском народе «чудо богатырей» – Суворова, Румянцева и Ушакова. Мне кажется, что никто уже не сможет возродить славу русского оружия.

– А почему бы вам самому не попробовать возродить ее? – рассердился Алексей, почувствовав, что этот разговор направлен против него. – Записались бы в армию вольноопределяющимся, может тогда слава русского оружия загремит как прежде.

Студент обиделся и сконфуженно отошел в сторону.

– Идемте к столу, господа! – позвала гостей выскочившая на крыльцо Елизавета.

Молодежь сидела за столом недолго и вскоре опять убежала в сад. Проголодавшийся за дорогу Алексей не последовал примеру ровесников и засиделся в доме. Жареный поросенок и клюквенная наливка пришлись ему по вкусу. Он поднялся из-за стола, когда его стали усиленно донимать вопросами о войне.

Особенно допытывался один дряхлый старичок:

– Ответьте мне, молодой человек, побьем мы японцев или не побьем? Вроде бы должны победить, так как они нехристи, – не дожидаясь ответа, рассуждал старик. – Я сам в крымскую кампанию воевал и скажу вам, что турок, например, бить – милое дело. Иное дело, англичане или французы – люди цивилизованные, к ним подход нужно иметь. Вот я и говорю: раз японцы – нехристи нецивилизованные, то мы должны их победить?

Алексей не знал, что отвечать на такие глупые вопросы.

– Обязательно победим, – пробормотал он и поспешил в сад.

– Вот и молодой офицер считает: разобьем мы японцев! – кричал старик на весь зал за его спиной.

На дворе были уже сумерки. Белый вечер сменяла короткая летняя ночь. В саду слышался смех и веселые голоса. На тропинке забелело чье-то платьице.

– Вы куда торопитесь, Лизонька? – узнал девушку Каневской.

– Никуда. Я просто гуляю.

– А почему одна? Молоденьким девушкам нельзя гулять в одиночестве. Разрешите, я буду вашим провожатым, – взяв Лизу под руку, мичман повел ее в сторону от шума голосов.

– Помните, Алексей Петрович, как три года назад вы еще гардемарином заезжали вместе с матушкой к нам? Вы мне казались тогда таким взрослым и важным.

– А теперь я что помолодел и превратился в мальчишку?

– Нет, это я, наверное, стала взрослой. Как странно: мне сегодня исполнилось семнадцать лет и в этот день приехали вы.

– Значит, вы уже не ребенок, – мичман обнял девушку и поцеловал нежные детские губы.

Лиза обмерла. Ее холодные губы не отвечали на поцелуй, но Алексею было все равно приятно ощущать их свежий мятный вкус. Он почувствовал свою власть над девушкой.

– Я хотел проверить: не растаешь ли ты от поцелуя, а то мне весь вечер казалось, что ты Снегурочка, – сказал Каневской, отрываясь от ее губ.

– А что бы вы делали, если бы я растаяла? – спросила Лиза.

Голова ее была запрокинута, а голубые-голубые глаза светились, будто две звездочки.

– Наверно, я тоже бы растаял, и мы превратились бы в две лужицы. Не выдержав взгляда ее глаз, Алексей прикоснулся к ним губами, и девушка затряслась в его объятьях.

– Лиза, тебе холодно?

– Нет, Алексей Петрович, – ответила она, но запнувшись, продолжила, – нет, Алеша, просто сердце чересчур быстро бьется.

Каневской снял китель и накинул его на плечи девушки.

– А вы, Лиза, умеете различать созвездия? – спросил мичман, желая чем-нибудь похвастаться перед ней.

– Нет, разве только Большую медведицу.

Над ними тускло светили блеклые в короткую летнюю ночь звезды севера. Указывая пальцем на небо, Алексей пустился в объяснения:

– Смотри. Видишь вон те звезды. Если их соединить линиями, получится что-то похожее на цифру три – это Кассиопея. А вот этот неправильный крест, что над нами – созвездие Лебедя, а самая яркая звезда в нем, называется Денеб. На юге звезд становится больше, и светят они поярче. Особенно, когда безлунная ночь и корабль идет в открытом море. Кажется, что броненосец летит от звезды до звезды. Алексей прижал Лизу к себе, и ему самому сейчас верилось, что он самый умный и сильный на свете.

– Лиза, ay! Ay, Лиза! – послышались вдруг где-то за спиной девичьи голоса.

– Елизавета Александровна, отзовитесь! – вторили им мужские.

– Давай убежим от них, – предложил Каневской.

– Ну что вы, Алексей Петрович, неудобно. Они будут волноваться и искать.

И Лиза отозвалась:

– Ау! Мы сейчас идем!

Девушка отстранилась от Каневского и пошла на зов голосов. Они вышли к костру, разожженному молодежью. На них смотрели во все глаза, словно они сделали за свою отлучку что-то предосудительное. Прислонившись к яблоне, Елизавета в задумчивости наблюдала, как гимназисты прыгают через костер. Но девушку больше не веселила эта забава. Она и вправду повзрослела за прошедший вечер. Ее губы все еще горели от первых в жизни поцелуев, а на плечах висел накинутый китель мичмана.

– Извините, Елизавета Александровна, но мне пора уезжать. Моя маменька устала и хочет спать, – начал раскланиваться Алексей.

– Может, вы останетесь до утра? Мы отвели бы вам и Наталье Федоровне комнату.

– Спасибо за приглашение, но мне хочется провести ночь в родительском доме.

Лиза сняла с плеч китель и протянула Каневскому:

– Заезжайте к нам еще по-соседски, без приглашения, в любое время.

– Дня и ночи? – вводя девушку в замешательство своей лучезарной улыбкой, сыронизировал Алексей. – Спокойной ночи, Лизонька. До свидания.

Всю обратную дорогу домой мать все пыталась узнать у Алексея, понравилась ли ему Лиза. Но сын на все ее вопросы отвечал односложно: да, нет, не знаю. Он был явно нерасположен к разговору. И Наталья Федоровна, подумав, что утро вечера мудренее, перестала приставать к сыну с вопросами.

Уже лежа на мягкой кровати, Каневской, засыпая, думал: «А может, взять, да и жениться, как советует матушка. Обаблюсь, заведу кучу детишек, служить пристроюсь в порту или береговом экипаже, – но мичман, перевернувшись на другой бок, тут же отверг эту мысль. – Нет, я не достоин такой скучной и обыденной жизни! Разве об этом я мечтал с детских лет? Разве не грезились мне на этой кровати дальние страны, неоткрытые острова и ширь океана? Разве не я еще три дня назад клялся в любви Леночке Клод?»

Глаза Алексея слипались, и в дремоте ему показалось, что его душа, выскользнув из тела, полетела над рельсами железной дороги в Петербург. Замелькали фонарные столбы, дома со светящимися окнами. Вот промелькнул Невский проспект, а вот и дом Клодов, второй этаж. Алексею кажется, что он, бесплотный, проникает через замочную скважину, беззвучно ступая, идет к спальне и садится у изголовья Елены Васильевны. Лунный свет озаряет прекрасное женское лицо, и он, нагнувшись к ее уху, шепчет:

– Мы с тобой связаны вместе канатами и якорными цепями, мы теперь – одно целое. Ты, Леночка, уже не сможешь жить без меня, ты будешь думать только обо мне. Отныне весь смысл твоей жизни заключается в том, чтобы увидеть меня.

Дух мичмана приложился устами к губам женщины и, воспарив над землей, полетел обратно к телу, лежащему на кровати в барском доме, в деревне Ваньково.

Проснулся Алексей поздно – жаркое летнее солнце уже успело нагреть воздух и высушить росу.

За завтраком Наталья Федоровна как бы невзначай снова вспомнила о крестнице:

– Признайся, Алеша, что я была права и Лизонька Шепелева – замечательная девушка.

– Да, мама, – отрешенно отозвался сын, показывая всем своим видом, что разговор о Лизе ему не интересен, и он соглашается только в угоду матери.

Но Наталья Федоровна продолжала, ей хотелось довести задуманное до конца, не откладывая на потом:

– Она тебе понравилась, слава Богу. Мы ее завтра же и засватаем, с родителями Лизы я уже это обговорила. Через недельку можно и свадьбу сыграть. А на корабль телеграмму дашь, чтобы отпуск продлили.

– Что значит, засватаем? Какую такую свадьбу? Вы у девушки спросили, хочет ли она замуж? До вас что, еще цивилизация не добралась? Оглянитесь, матушка, двадцатый век уже на дворе! – раздраженно, чуть ли не крича, сказал Алексей. – А у меня, в конце концов, вы узнали, желаю ли я жениться? То, что Лиза – замечательная девушка, не означает, что я побегу с ней под венец!

– Что ты разошелся, Алеша? Я просто хотела узнать, понравилась ли тебе моя крестница.

– Хватит! Я приехал домой отдохнуть от службы, а не свататься!

Выскочив пулей из-за стола, Каневской, взяв ружье и собаку, ушел в лес. Целый день он бродил по лесу, выслеживая зайцев. Но мысли о Леночке Клод и Лизоньке не давали ему сосредоточиться на охоте. Вечером он возвратился в усадьбу без добычи, зато с твердым намерением: завтра же прервать отпуск и вернуться на броненосец.

Но Наталья Федоровна повела себя по-умному и не стала больше давить на сына нахрапом. Сказав, чтобы Алексей не обижал ее скорым отъездом, она начала действовать исподволь, говоря, что так хочется понянчиться с внуками на старости лет, а единственный сын уезжает и опять оставляет ее одну, а как бы было замечательно, если рядом с ней была хоть невестка.

Злясь на упрямый материнский характер, Алексей пропускал эти слова мимо ушей.

Короткий отпуск близился к концу, когда Лиза Шепелева напомнила о себе, прислав крестьянскую девочку с запиской, в которой просила Алексея встретиться с ней в шесть часов вечера, у большого межевого камня, лежащего на дороге между их поместьями.

Каневскому польстило, что девушка сама назначает ему встречу, и он, оседлав коня, помчался на свидание. Подъезжая к камню, он увидел, что девушка уже ждет его.

Увидев мичмана, Лиза улыбнулась. Ветерок колыхал ее нарядное платье, казавшееся таким неуместным среди неубранных полей.

– Как я рада, что вы приехали, Алексей Петрович! – начала разговор девушка, нервно теребя белую перчатку. – Вы, наверно, скоро уедете на войну, и я не хотела, чтобы между нами осталась какая–нибудь неясность.

– Бог с вами, Лизонька, – перебил ее Алексей. – Какая же тут неясность? Ты еще маленькая Снегурочка, которую нельзя целовать летом, а можно только зимой, в лютую стужу.

От злой шутки мичмана на белом лице девушки выступили красные пятна. Она еле–еле сдерживала слезы, и ее голос от этого сделался тонким и писклявым.

– Значит, это была шутка – ваш поцелуй и рассказ о звездах.

– Милая Лизонька, – мягко произнес Каневской, растроганный ее детским голоском. – Давайте останемся с вами хорошими друзьями. Я не хочу вас обманывать, милое дитя, мое сердце занято другой, – Алексею было жаль девушку, и он не замечал, что говорит слова, сказанные ему недавно Леночкой Клод.

– Кто она? – спросила Лиза, и слезы потекли по ее щекам.

Еще двенадцатилетней девочкой, Елизавета влюбилась в Алексея. Тогда ее бросало в дрожь от одного вида бравого гардемарина. С годами ее чувства лишь окрепли. Несмотря на то, что рядом вертелось множество гимназистов, девушка продолжала мечтать о молодом флотском офицере. Она приходила в гости к крестной, и та рассказывала о сыне, читала его письма и показывала фотографии, часто приговаривая: «Вот бы моему Алеше такую жену, как ты». Недавно Лиза не утерпела и поведала Наталье Федоровне о своей любви. Мать Алексея от ее слов пришла в восторг и пообещала устроить их свадьбу, во что бы то ни стало. Теперь, стоя перед Каневским, Лиза чувствовала себя раздавленной. Его слова, как острый нож, ранили сердце девушки.

– Так случилось, Лиза, что я встретил в Петербурге замужнюю даму и влюбился в нее, сейчас я думаю только о ней. А ты еще встретишь в жизни юношу лучше меня.

Мичман протянул руку с платком, чтобы стереть слезы со щек Лизоньки. Но девушка отбросила его руку, закричав:

– Не прикасайтесь ко мне! Я ненавижу вас!

Не выдержав мучений находиться рядом с Алексеем, после того, как он разрушил все ее надежды, девушка побежала к стоявшей вдалеке коляске.

Каневской не удерживал Лизу, на душе у него было мерзко и пусто.

«Ну вот, обидел такое невинное создание из-за женщины, которая даже не желает меня видеть».

От этой мысли у мичмана возникло нестерпимое желание взглянуть на Елену Васильевну.

Вскочив на коня, Алексей поскакал в Ваньково. За пять верст он чуть не загнал бедное животное. Конь был весь в мыле, когда Каневской спешился у ворот. Вбежав в дом, он крикнул Гаврилычу, чтобы тот, не мешкая, запрягал коляску.

– Ты куда собрался, Алексей? – строго спросила мать.

– Мне необходимо возвращаться на броненосец, – ответил сын, укладывая вещи в чемодан.

– Но ты говорил, что еще неделю можешь не уезжать?

– Я забыл, мама, что должны состояться учебные стрельбы и мне обязательно нужно на них присутствовать.

– Постой, Алексей! Неужто ты уедешь вот так, с бухты-барахты? Можно было бы устроить ужин и позвать, например, Шепелевых. Все-таки на войну идешь, – заплакала Наталья Федоровна, обычно скупая на слезу.

– Прости меня, мама, – обнял мать Алексей. – Просто так надо. Я не хочу никаких проводов, от них расставание будет еще тяжелей. Не расстраивайся, я обязательно вернусь.

– Давай хоть присядем на дорожку, – попыталась задержать Наталья Федоровна сына.

– Карета подана, Алексей Петрович, – крикнул вошедший Гаврилыч.

– Все, мне пора, мама, – произнес Алексей, чувствуя, что если он сейчас не уедет, то прощание растянется как минимум, на неделю.

Каневской поднялся и пошел во двор. Мать последовала за ним, уговаривая остаться еще на денек. Но на лице сына уже застыла маска решимости, и она, перестав уговаривать, перекрестила его три раза и сказала:

– Да храни тебя господь, Алёша!

Помахав рукой, мичман приказал Гаврилычу трогать, а мать еще долго смотрела вслед удаляющейся коляске.

Глава 6

Поезд прибыл в Санкт-Петербург около полудня. Каневской, постояв на перроне Николаевского вокзала, выкурил несколько папирос, глубоко затягиваясь ароматным дымом, пытаясь заглушить желание немедленно увидеть Елену Васильевну. Бросив недокуренный окурок, он решился идти к ней и поставить все точки над «и».

Взбежав по ступенькам знакомой лестницы, мичман на секунду остановился у двери. В груди его бушевал щенячий восторг пса перед хозяйкой. Немного отдышавшись, он потянулся к звонку.

У Елены екнуло сердце от раздавшегося звонка, и она сама бросилась открывать дверь, будто кто-то шепнул: это он. И он ворвался без церемоний, обнял и поцеловал ее.

– Сейчас же отпустите меня, негодный мальчишка! Мой муж дома! – возмущенно прошептала мадам Клод на ухо мичмана.

От такого ледяного душа руки Алексея опустились сами собой. Он взглянул на строгое лидо Елены Васильевны и увидел тонкую морщинку между нахмуренных бровей. Мичману захотелось поцеловать ее изумрудные глаза, чтобы морщинка разгладилась и никогда больше не появлялась.

– Алексей Петрович, я же вас просила не искать больше встреч со мной!

– Я просто зашел узнать, не у вас ли Александр?

– Его здесь нет.

– Тогда извините и прощайте.

Елена не успела ничего даже сказать, как дверь за мичманом захлопнулась, и послышались удаляющиеся шаги.

«Ну вот, налетел как ураган, разбередил не успевшую затянуться рану и умчался. А мне опять мучиться, вспоминая его», – подумала она.

– Леночка, кто это к нам приходил, – окликнул Владимир Карлович застывшую перед дверью жену.

– Помнишь молодого мичмана, что приезжал к нам на дачу? Это он заходил узнать, не у нас ли мой брат.

– Надо было принять его. Мы бы с ним выпили по маленькой за мой отъезд во Владивосток.

Елена повернулась к мужу, ее глаза горели злостью:

– Вам бы только вино лакать, а со мной даже в день отъезда вам поговорить не о чем!

– Что с тобой случилось, мой ангел?

– У меня болит голова! – рассержено ответила она на нежность мужа.

– Не волнуйся, я сейчас вызову доктора.

– Причем здесь доктор: это вы во всем виноваты!

Оставив мужа в недоумении, Елена ушла в свою спальню, где, упав на кровать, зарыдала.

– Я поехал в клуб, – услышала она через дверь недовольный голос Владимира Карловича.

Елена лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. Наревевшись, она думала: «Зачем я так грубо прогнала Алексея? Во всем виновата моя гордость и боязнь перешептывания за спиной. Но с другой стороны, все правильно: пройдет немного времени, и муж все узнает, как потом смотреть ему в глаза и делать вид, что ничего не произошло? Я не смогу врать мужу, а, впрочем, я уже сейчас вру и даже кричу на него ни за что, ни про что, – за стеной глухо бухнула входная дверь. – Приперся из своего клуба, пьяная скотина. Ненавижу его противную рожу!»

Она смахнула рукой набухающую слезу.

«Где же ты бродишь, мой молоденький мичман?» – с этой мыслью Елена перевернулась на бок и, прижав к лицу подушку, провалилась в неглубокий сон.

Леночке приснился корабль под белыми парусами. Она в подвенечном платье, а рядом с ней Алексей. Они одни на корабле, радуются и смеются, как дети. Мичман раздевает ее прямо на палубе, и ветер уносит подвенечное платье. И вдруг Алеша пропал, и она осталась одна абсолютно голая, а вокруг только море и небо.

Елена проснулась от собственного голоса, она все-таки прокричала его имя только не во сне, а наяву.

За окном было пасмурное утро. Мадам Клод потянулась в кровати, ей было как-то не по себе от такого сна, внизу живота заныло томительное чувство.

«Уже рассвело, и надо отправляться на вокзал провожать мужа», – вставая с постели, подумала она.

Поезд, пыхтя паром, покатился в сторону Москвы. Рука мужа, в последний раз махнув из окошка, исчезла в купе.

Возвращаться домой Елене не хотелось.

«Поеду я лучше к Анечке Паленой. Дай Бог, не выгонит в такую рань», – вспомнила о подруге Леночка, взглянув на застывшую на одиннадцати часах стрелку вокзальных часов.

Они сдружились с Анной еще в юности, когда вместе кружили головы молодым офицерам на балах в Севастополе. Подруга была чуть постарше Елены и сумела составить отличную партию с графом Паленым, который в то время командовал броненосцем на Черном море. Теперь это был заплывший жиром контр-адмирал, заведовавший инспекцией в адмиралтействе. По его протекции и Владимира Карловича перевели в главный морской штаб.

Горничная, встретившая Елену Васильевну в доме Паленых на Английской набережной, сказала, что графиня занята, но должна скоро освободиться.

«Чем она может быть занята, видно, еще не поднялась с постели? – размышляла Елена, прохаживаясь по натертому до матового блеска паркету гостиной.

Анна Николаевна действительно еще лежала в постели под навалившимся на нее заросшим телом грузинского князя Тквернадзе. Разгоряченный князь почти довел ее до полуобморочного состояния.

Из-за плотно закрытой двери будуара доносились стоны женщины и мат с кавказским акцентом:

– Е…ая сучка! – закидывая ноги женщины себе на плечи, рычал грузин. Нависнув над Анной, как горный орел над жертвой, он с дикими криками вонзал в нее свою плоть. – Ах ты, б…дь, нравится да, ну давай, давай, скули, сука!

Графиня обалдело постанывала. Длинные рыжие кудри разметались по подушке, а загнутые ноги едва не доставали коленками до подбородка.

– Я люблю тебя, Гоги! – стонала она.

Анне казалось, что лоно вот-вот лопнет, но взрыв произошел в ее голове, и волны прекрасных ощущений прокатились по всему телу.

– Ну что, п…да, получила удовольствиэ? Тэпэрь мой чэред! Женщина, еще подрагивала от наслаждения, когда раскрасневшийся фаллос грузинского князя возник перед ее глазами.

– Соси, шлюха! – прохрипел Георгий.

Взяв обеими руками за ствол этого исполина, графиня, открыв широко рот, смогла заглотить лишь его головку.

– Давай, давай, соси, б…дь, – повторял князь, пытаясь запихнуть свое достоинство поглубже в Анечкину глотку.

Графиня едва сдерживала его порыв, с наслаждением вдыхая запахи, исходящие от мужчины. Почувствовав на языке вкус спермы, она вытянула мужскую плоть из ротика. Пахучая жидкость крупными каплями оросила ее лицо и растеклась по лбу.

Георгий закричал: его долготерпение было вознаграждено. Он, не спеша, вытер детородный орган об волосы графини и, встав, принялся быстро одеваться. После полудня ему было необходимо присутствовать в манеже конногвардейского полка.

– Анна, нэ подаритэ ли вы мнэ свой пэрстэн, как залог любви? – застегивая пуговицы на мундире, спросил Тквернадзе.

– Интересно, Гоги, как ты его собираешься носить? Он же не на один твой палец не налезет.

– А я эго на шнуркэ на шэю повэшу, чтоб ближэ к сэрдцу был, – изображая влюбленного, прогортанил князь. Вчера он вдрызг проигрался в карты, и теперь ему нужно было срочно поправить финансовые дела.

– На, носи! – с трудом стянула Анна перстень с пальца. Она пресытилась сегодня любовью и поэтому исполнила просьбу горячего грузинского князя. – Но смотри, я проверю потом, не окажется ли он в ломбарде, – недоверчиво добавила графиня, когда бриллиант в два карата, в золотой оправе, перекочевал в руку Георгия, ей стало немного жаль расставаться с красивой вещицей.

– Вы нэ вэритэ, мой ангэл, что я сохраню эго до гроба? Эсли Гэоргий Тквэрнадзэ сказал слово, то скорэй Кура потэчет вспять, чэм он эго нарушит! – гордо соврал князь, довольный, что высказал просьбу в нужный момент.

Елена Васильевна уже собиралась уходить, когда по лестнице сбежал грузинский князь, кивнувший ей на ходу головой. Он окинул женщину оценивающим взглядом от макушки до пят, как барышник, покупающий кобылу.

«А она нэдурна, эта мадам Клод. Эю можно было бы и заняться как-нибудь на досугэ», – подумал Георгий, выхода из парадной.

Анна лежала в постели и смотрела в потолок. Вставать и одеваться не хотелось. Голое тело графини было прекрасно: белая, чуть золотистая кожа, плоский, не растянутый родами живот, маленькие груди сохранили упругость как у девушки. Она любила и холила это великолепие, заставляя служанок втирать в нежную кожу бальзамы и масла, отмокая часами в настоянных на травах ваннах, – графиня тратила полжизни на поддержание красоты. Зато потом, любуясь в зеркало на свои формы, она забывала, что скоро ей исполнится тридцать лет.

– Ваше сиятельство, мадам Клод просит их принять, – послышался за дверью голос служанки.

Не приводя себя долго в порядок, Анна накинула на себя только шелковое японское кимоно и, слегка причесав волосы, решила, что для подруги юности, от которой нет секретов, этого достаточно. Она позвонила в колокольчик.

– Проводи ее ко мне, – велела графиня вошедшей прислуге.

Анна Николаевна широко улыбнулась, увидев подругу.

– Как давно ты, Леночка, у меня не появлялась, – тоном обиженного ребенка произнесла она. – Так я скоро и забуду, как ты выглядишь.

Женщины расцеловали друг друга в щеки.

– У тебя новые духи, Анечка? – сказала Елена, уловив запах, исходивший от волос подруги.

– Да. Один знакомый с утра принес в подарок флакончик французских духов.

– Не этот ли грузинский князь?

– Он самый, милочка! А что, разве не пикантный аромат?!