Утро конторского служащего

В одном промышленном городе, не большом, не малом, значения, может, и невеликого, однако в казначействе государственном фигурирующем в графе «преуспевающих», в городе, вместе с тем, больше увядающем, чем цветущем, в отдаленном его районе, по улице «Безымянной», в доме пятиэтажном, малоприметном, сером, во втором его подъезде, на первом этаже, в квартире под номером 21 проснулся Аркадий Лаврентьевич Деревянко, сотрудник аналитического отдела одного предприятия по некоторой переработке сырья. Открыл глаза он, мягко скажем, неохотно, по будильнику, в 6:15. Первая мысль, что посетила пробудившегося, оказалась связана с работой, и это ему вдруг страшно не понравилось. Он даже головой замотал из стороны в сторону, чтобы отогнать мысль эту. Ему и раньше случалось просыпаться уже с каким-нибудь давеча невыполненным заданием в мозгу, и никогда, конечно, то не доставляло ему отрады, но, чтобы такое отвращение он испытывал к внеурочным должностным умозаключениям своим – Аркадий Лаврентьевич и сам подивился такому новому для себя чувству.

– Однако… – произнес он шепотом и, приложив воистину титанические усилия, оторвал-таки голову от подушки. Столь лаконичный и откровенно сомнительный вывод, конечно, мало что разрешал и очень немногим мог способствовать поднятию настроения пробудившегося конторского служащего, но и тем он на первых парах остался удовлетворен, решив для себя окончательно, что ни одной мозговой извилиной в столь резко и неблагоприятно заданном направлении он пошевелить более не изволит, по крайней мере, пока не умоется. Но вот и душ был принят, и яичница на сковороде своими выпуклостью форм и беспросветностью оболочки свидетельствовала о готовности, а Аркадий Лаврентьевич все еще не спешил изучить в себе природу внутренних невзгод, нагрянувших с началом сегодняшнего дня так внезапно и, что серьезней всего, так по-особенному. Он словно давал себе еще в чем-то решительном отсрочку, надеясь, в тайне, может быть, от самого себя, что все само как-нибудь разрешится и душевно ему станет опять, самое меньшее, сносно – тогда, пожалуй, и мысль посетит приятнее, чем та, что теперь наклевывается, и воодушевление, какое-никакое, вместе с ней придет. Аркадий Лаврентьевич действительно предчувствовал и почти с убеждением, что стоит ему только поддаться сейчас влечению и задуматься, как нарвется он на думу, и скорее не на одну, а на целую серию дум крайне неприятных, от переработки которых ему точно не станет лучше, а только хуже. Хуже же Аркадию Лаврентьевичу никак не хотелось, тем более что и в теперешнем своем настроение он ощущал себя почти на волоске.

– Да что же это такое! – не выдержал он, наконец, и топнул ногой, так, что даже на столе в блюдце чашка запрыгала, и жена за стеной с глубоким вздохом перевернулась на другой бок. – Что сегодняшней ночью звезды как-то стали нехорошо или на дворе образовались магнитные бури? – И как будто за подтверждением своей гипотезы Деревянко обратился к окну, точно рассчитывая визуальным наблюдением выявить незримую аномалию. Впрочем, панорама за шторой для Аркадия Лаврентьевича открылась и впрямь не радужная. На улице только-только серело, на стекле густо блестели частые капли мелкого дождя и низкое свинцовое небо, сплошь до самого горизонта растянувшееся цельной неподвижной массой, своим видом не предвещало ничего благоприятного. Совсем все опустилось внутри у конторского служащего. Еще через секунду, как от раскаленной печи, отринул он от подоконника, неприятно поморщил лицо и даже плечами судорожно передернул. «Хороший хозяин в такую погоду и собаку из дому не выгонит, а мне в контору…» – ненароком подумал он, и сам испугался собственной мысли. Но сожалеть было поздно, почин был положен и рубеж пересечен.

Конечно, ничто кроме осознания (в некоторой степени неожиданного, но ощутимого слишком и нерушимого вместе с тем), – одно только осознание откровенного недовольства служебной деятельностью своей мучило Аркадия Лаврентьевича с самого первого мгновения его пробуждения этим утром; и только теперь, у окна, на кухне, дрожа в необъяснимой лихорадке всеми своими членами, он согласился принять это осознание, как нечто хоть и небывалое, но однозначно случившееся, отпечатавшееся в душе его неизгладимо, – так ему казалось теперь.

«Депрессия, что ли?» – пришло ему на ум; и тут же он бросился спрятать кухонный нож в выдвижной ящик кухонного стола, так некстати и вместе зловеще блеснувший еще только вчера наточенным лезвием. Когда нож был убран с глаз, Аркадий Лаврентьевич почувствовал себя в большей безопасности. Но сама проблема никуда не исчезла, нужно было собираться и собираться известно куда. Деревянко, сопровождаемый нервными конвульсиями, широко, но неуверенно вдруг зашагал по комнате. Свободного пространства на кухне было немного и ему то и дело, к великому его неудовольствию, приходилось делать развороты.

– Оповестить о нездоровье разве? – подвел он черту своим мыслям вслух, остановившись на секунду как бы в раздумье, но уже в следующее мгновение вновь зашагал, продолжая рассуждать уже про себя: «Не пройдет. Богданова, шельма, заподозрит, учует клевету, у нее на это дело нюх… Так, а разве я вру! Разве не болезнь у меня, посмотри, ходуном весь! – серьезно возмутился конторский служащий, раздражаясь на бестолковость Богдановой А.А., начальника своего, не умеющей поставить душевные расстройства человека хотя бы вровень с пустяшной ангиной. – Да будь у меня разангина! – подогревал себя он, – хоть бронхит, хоть воспаление легких – да я бы счастливейшим человеком себя сейчас чувствовал! Лежишь себе под одеяльцем, бухыкаешь, разморенный весь; вот тебе микстура под рукой, знаешь, чем себе помочь, а главное – понимаешь, от чего лечишься. Здесь же!..»

Очередной сигнал будильника на время развлек Аркадия Лаврентьевича, оградив его от удручающих мыслей. Этот второй звонок был для жены. За стеной послышались жалобные поскрипывания расходившейся софы и плаксивые женские возгласы.

–У-гу-гу, – доносилось оттуда, – не хочу!..

«Одно и то же, – подумал про себя Деревянко, – вселенская скорбь; сейчас только отлежится пару минут и выйдет, как ни в чем не бывало».

Так и произошло, по мысли Аркадия Лаврентьевича. Жена его, смазливая брюнеточка, при теле, но по молодости лет еще очень аппетитных форм, в одном ночном сарафанчике буквально выпорхнула из комнаты на кухню к мужу своему, здоровая, румяная, с удивительно свежим веселым лицом, точно и впрямь не спала вовсе. На секунду Аркадию Лаврентьевичу почудилось, что, как будто, все и отлегло у него, и даже удалось без боли воздуху успеть вобрать один раз грудью. Но тут, как назло, подвернулась ему на глаза одна безделица, по принадлежности своей вещь самая обыкновенная, но слишком уж на главный пункт, на причину раздражения его, присутствием своим напирающая. Увидел Аркадий Лаврентьевич шариковую ручку на столе, простейшую, двугривенную, подписанную изнутри на клочке бумаге, обвернутом вокруг пасты: Оксана Т.

Часто такое встретить можно в определенных кругах рядовых кабинетных деятелей, что предметы канцелярские некоторые сотрудники, особо бережливые, вынуждены личными инициалами помечать. Не то, чтобы их окружал все народ воровитый, вовсе это не обязательно, да и тот ли предмет шариковая ручка, с коим вровень репутация на кон выносится? – просто чиновничье поприще полно хлопот, забот и суеты; сии три движущих силы, из которых суета несравненно большее, и вынуждают кабинетных деятелей за соседский предмет хватиться, потом его за ухо перевести, а зачастую так и сразу в карман определить, следом за размашистой преисполненною благородной амбицией подписью.

Ровно то случилось и с Аркадием Лаврентьевичем накануне, когда он исключительно за хлопотами, и заметить не успел, как у Оксаны Т. ручку позаимствовал, разумеется, без какого-то либо на эту ручку в дальнейшем расчета. Уже по пути домой, определив по старой привычке руки в карманы, он присвоенный ненароком предмет обнаружил. После, войдя в квартиру, он тут же поспешил чужую вещь на самом видном месте схоронить, чтобы назавтра не забыть вернуть Оксане Т. ее собственность, как-нибудь, отшутившись на сей счет, сказав с приятностию: «ох уж эти руки загребущие», а самое лучшее, подложив незаметным образом, пока и если пропащего предмета еще не хватились. – Дорого бы сейчас отдал Аркадий Лаврентьевич, чтобы вернуть время назад, и вчерашним днем по приходу домой из должности вот эту самую ручку зашвырнуть в дальний угол единственной своей спальной комнаты, чтобы та не то что сегодня, а и вообще ему больше на глаза никогда не попадалась!

Сложно представить вполне всю степень воздействия простейших мелочей на человеческую психику, когда человек раздражен и когда мелочь выступает на первый план и в роле раздражителя. Еще сложнее понять такие процессы, наблюдая их со стороны. Уклонимся же и мы от психологической точки зрения, и не станем даже и пытаться объяснить, что именно происходило в душе у Аркадия Лаврентьевича, в тот момент, когда ему, после затяжной и изнурительной борьбы с самим собою, длившейся полных десять секунд, все же пришлось уступить бурному наплыву горького чувства нестерпимой обремененности. Слезы навернулись на глаза Аркадия Лаврентьевича. В невыразимой тоске схватил он с видного места чужую шариковую ручку, отворил форточку и со всего размаху отправил схваченный предмет прямиков в лужу, образовавшуюся за ночь от затяжного дождя как раз напротив окон молодого семейства Деревянко.

Все это на глазах жены происходило с Аркадием Лаврентьевичем. Молоденькая Лилия Матвеевна удивленно и отчасти испуганно следила за необъяснимыми действиями своего мужа, и первое время, застыв в изумлении, проявляла со своей стороны помимо серьезной озадаченности, еще и полную нерешительность, по-видимому, не находясь как ей должно повести себя, что сказать и вообще стоит ли говорить что? Аркадий Лаврентьевич сам разрешил для нее этот спор, попросив убедительно и даже с открытой мольбою во взгляде оставить его, «совершенно оставить» и «пожалуйста, пожалуйста, не затрагивать» его сейчас никаким образом. Пикированная брюнеточка была вынуждена удалиться назад в комнату, из которой еще только минутою ранее такой ласточкой вылетала. Деревянко, оставшись один, точно разом обессилив, рухнул на стул, подперев обеими руками свою аккуратно остриженную, поседевшую кое-где на висках голову. Но его уединение продолжалось недолго. Жена его не замедлила воротиться, под предлогом, хоть и молчаливым, но слишком уж ярко выраженным всевозможными мелкими жестами и резкостью походки, что и ей, а не только одному ему на работу собираться нужно и, между прочим, завтракать тоже. Она тут же обнаружила грандиозную деятельность, без конца открывая и с шумом закрывая без того расшатанную дверцу холодильника, безжалостно звеня посудой, умышленно манкируя уже приготовленной Аркадием Лаврентьевичем и приготовленной на двоих яичницей, к которой, к слову, он так и не притронулся. По всему видно было, молодая женщина хоть и за столь короткий час, но много передумать успела, сделав окончательный для себя вывод, что вовсе не может быть виновата, что кто-то там не с той ноги с кровати встал, а значит, была обижена незаслуженно и обижена слишком. Ее премило надутые губки и искрящий искренним негодованием взгляд наглядно демонстрировали, сколько теперь потрудиться придется ее обидчику, чтобы удостоиться одной только надежды изгладить вину свою, а возможно ли вообще прощение такому и за такое, это еще бабка надвое гадала, как говорится, так-то и вот! Однако вскоре Деревянко Лиличку ждало большое разочарование, предшествием которого стало одно невольное обнаружение, что ею как будто и не интересуются вовсе и, вместе с тем, вроде и не замечают даже ее такого откровенного и, безусловно, справедливого недовольства. Такое обстоятельство ее раздражило не на шутку. Смастерив ручки фертом и вызывающе приосанившись, она потребовала от мужа по поводу бессовестного его поведения незамедлительных объяснений:

– Нет, посмотрите только, и можно ли… да разве такое вытерпишь! – энергически заторопилась она. – Пуп земли! И неужели ты, правда, думаешь, что мир вокруг одного тебя только вертится? Или ты сейчас же мне назовешь причину, по которой… по которой ты такой сегодня бессовестный!.. Или, или… Что это ты вид такой делаешь, как будто не понимаешь о чем речь?

Аркадий Лаврентьевич смотрел на возмущавшуюся жену с выражением человека только что выведенного из глубокой задумчивости, и смотрел действительно с недоумением. Только жена его заблуждалась на счет того, что он только «вид такой делал», вскоре она и сама смогла различить во взгляде его натуральность.

– Ну что с тобой, Аркаша? – спросила она уже совсем другим тоном. Но вместо того, чтобы ответить на такой обыкновенный и вполне уместный вопрос, муж ее вдруг повел себя уже чересчур неожиданно: скривив рот в какую-то болезненно-безобразную улыбку, он аккуратно поднялся, взял с вешалки куртку, бережно определил ее под руку, неспешно обулся и, все с той же гримасой на лице, не обронив ни единого слова, вышел прочь из квартиры. «С ума сошел что ли? – подумала про себя Лилия Матвеевна, глядя ему вслед. – Или…» – случайная мысль, вдруг пришедшая в этот момент в милейшую ее головку, совершенно ее фраппировала. Тихонько опустившись на тот стул, с которого только что таким особняком поднялся Аркадий Лаврентьевич, прикусив свою алую полную губку и, чтобы не допустить слез ни в коем случае, крепко сжав маленькие пальчики обеих рук в кулачки, она загадала себе, что сегодня же, и во что бы то ни стало, она добьется от мужа честного и прямого ответа, разлюбил ли он ее или нет? И если ответ на этот вопрос будет положительным, то есть, ответит он «да», то есть, отрицательно если он ответит, то тогда, тогда… Кулачки все-таки разжались у бедной девушки, и расплакалась она самым искренним и безотрадным образом, на секунду представив, что и представить она себе совершенно не в состоянии, что будет в случае ужасного этого для нее «если».

Пока обескураженная Деревянко Лиличка изводила себя жгучими сомнениями на счет, любима ли она по-прежнему и любима ли еще хоть сколько, сам возмутитель ее спокойствия, Аркадий Лаврентьевич, даже без поползновения мысли о зонте, погрузившись целиком в ненастное и угрюмое сентябрьское утро, по пятилетней привычке, почти даже неосознанно, держал курс к автобусной остановке. В свою очередь он тоже думал, и думал нехорошо. И хоть мысли его, по складу и по направлению, разительно отличались от жениных мыслей, и расстройство его, в отличие от расстройства жены, хоть и не имело такой откровенной подоплеки, душевно ему в тот момент было, по крайней мере, нелегче, а, напротив, может быть, и труднее, оттого труднее, что и обидеться ему было ровным счетом не на кого. А очень, очень бы хотелось ему сейчас обидеться. Ну, в самом деле, выбирал ли он эту работу, или, может быть, работа эта его как-нибудь сама выбрала? Во всяком случае, не мог же он мечтать стать клерком! Нет, тут что-то да не так, тут рок!

Аркадий Лаврентьевич о беспросветном предопределении судьбы в части служебной своей деятельности имел неудовольствие еще дома задуматься, как раз в тот момент, когда на стул рухнул, а жена его по его наущению удалилась назад в комнату. Затем он долго даже и не замечал ее возвращения. Сидя на стуле, обхватив обеими руками голову, в полном отрешении от всего внешнего, в том числе и от надутых алых губок и сверкающего взгляда разобиженной Лилички, молоденькой супруги своей, он силился проанализировать, располагал ли он во всей жизни, хотя единственной возможностью как-нибудь избежать бесславной своей участи. «Неужто я, так как есть, конторским служащим был рожден?» – с горечью думал о себе двадцативосьмилетний Аркадий Лаврентьевич. И еще он думал, на что другое он вообще способен, думал, в состоянии ли он что-нибудь в жизни поменять, и к ужасу своему, определил, что личность он уже, пожалуй, что состоявшаяся и к мерам радикальным прибегнуть – нет, не способен. И так ему вдруг жалко себя стало, а потом противно оттого, что жалеть себя приходится, а потом чего-то жена от него вдруг затребовала и тоже ведь так жалостливо на него посмотрела, точно в душу его проникла и подтвердила взглядом своим: «Нет, Аркаша, не способен. Да и поздно уже тебе Аркаша, рисуй таблички, нечего на козе хромой в гору лезть?» – сказал ее взгляд, хоть и ласково, да так немилосердно, так явно, открыто. Хотел улыбнуться было Аркадий Лаврентьевич, на себя улыбнуться, на обреченность свою, но сам почувствовал, что вышло что-то нелепое. Хотел он также и что-то сказать на себя саркастическое, но передумал, к тому же, спазмом сдавило горло, он встал и вышел.

До остановки было ему идти через дворы, окаймленные серыми, мрачными девятиэтажными домами. Шел он, не разбирая дороги, не замечая перед собою луж. Скверно было у него на душе. И вид у него состоянию его душевному был подобающий. Пробегающая мимо дворовая собачонка, дрянненькая, с облезшим хвостом, вся под дождем измокшая, на коротеньких кривых лапках, и та как будто заинтересовалась видом бредущего ей наперерез угрюмого господина. Приостановившись и наградив встречного как бы оценивающим взглядом и как бы родственную душу пред собой определив, она заскулила тонюсенько и жалостливо. Может, она заскулила и не в знак сочувствия, а, так, просто – совпало в это время ей откликнуться на печальную свою собачью думу, но Аркадию Лаврентьевичу именно почудилось, что дворняжка его жалеет.

– Да, да, Дружок, – отвечал он собачонке, – вот, видишь, иду. Потому иду, потому что, знаешь ли, вынужден, потому что никак нельзя мне, чтобы не идти. Иду, потому что такая, понимаешь, моя, Дружочек, участь. Эх…

Мы не можем отвечать утвердительно, поняла ли собачонка, что пытался ей донести жалкого вида господин своею несколько несвязной речью, но Аркадий Лаврентьевич для себя определил, что его поняли. Потому он так определил, что после речи его заунывной «Дружок» вроде как приосанился, будто даже облагородился, что ли, мордочку свою невзрачную как будто вздернул и засеменил кривыми коротенькими своими лапками уже куда живее и веселее, чем то доселе было. «Все в жизни относительно, – подумал Аркадий Лаврентьевич, провожая дворняжку тоскливым взглядом. – Счастливо сравнил, паршивец, оттого и завертел хвостом…»

«Кто я? Зачем живу я? – продолжал мыслить наш герой в направлении, самом что ни на есть, сумрачном. – Почему бы этой девятиэтажной груде не взять сейчас и не рухнуть разом мне на голову? Вот была бы отрада, право, самое лучшее… Дружок, жалкий и вшивый, и тот сумел свое положение положительно оценить, на скучной моей физиономии выехав. А мне, куда свой взор обратить, с кем сравниться, так, чтобы окончательно не скиснуть?..»

«Кто это писал? Чехов писал: что тот, кому чужда жизнь, кто к ней не способен, тому ничего не остается кроме как стать чиновником… И когда это я прочесть успел? И надо же было как раз в такую минуту этакую занозу в сердце насадить? И зачем было за больную струну тянуть. Как будто никак нельзя подумать по-другому, как только по живому елозить? Нет бы, напротив, чем-то отвлеченным сейчас развлечься, чем-то мелюзговым и шуточным. Хотя бы Гоголевского Акакия Акакиевича вспомнить, да над шинелешкой его потешиться. Пусть вымышленный герой Акакий Акакиевич по происхождению, да все же, кажется, меня нескладнее, и, кажется, ему несноснее моего приходилось… Вот и уже теплеет на душе, и уже проще жить. Ба! Да ведь Акакий-то Акакиевич из нашей челяди будет, и он конторский-то! Господи, за что ты меня наказываешь! Что не мысль, то камень в свой же огород, то удар обухом! Хоть и не думай вовсе…»

«Почему я не врач? Почему не лечу людей? – продолжалась эта немилосердная травля себя самого. – Почему от меня нет серьезной пользы? Почему от меня никакой нет пользы?!.. Или я мог быть пожарником. У меня, если бы я немножко не запустил, – Аркадий Лаврентьевич с досадой хлопнул себя ладошкой по выглядывавшей из-под расстёгнутого пальто округлости, наглядно демонстрирующей, что он действительно немножко запустил, – я бы весьма слаженной и пригодной комплекцией мог похвастать. А чего? – у меня плечи широкие. А то, что ростом невелик, так то пожарному, пожалуй, и в преимущество: а-ну, долговязому в окошко пылающее проскочить. Нет, долговязому в окошко пылающее не проскочить. А я бы запросто. Я бы, я бы… Да мало ли профессий полезных и почетных на свете существует, на которые я бы даже и при своих весьма скромных талантах замахнуться мог?..»

«Хотя бы взять моего отца. Шахтер! – продолжал Аркадий Лаврентьевич мыслить все в ту же сторону. – Господи, какое счастье быть шахтером! Почему отец скрыл от меня это счастье, зачем, напротив, хитрил, жаловался на судьбу? Наверно, он не умел это счастье оценить. Наверно, он был недостаточно внимателен, когда встречал на пути своем клерка, не видел того, что видел сегодня Дружок? Иначе мог ли он калечить судьбу сына нарочно, мотивируя того, мотивируя меня… Почему, почему в меня не угодила молния в тот ненастный, в тот несчастный день, когда я подавал документы в университет! Почему тогда не провалился в тартарары треклятый государственный технический!.. – право, самое лучшее было бы…»

«Прекрасная отцовская профессия – шахтер. Он уголек, молодчинка, добывает, он людям тепло дает. С риском, между прочим, для жизни он все это делает, и трудится он, между прочим, тяжело. И вот это самое и есть главное, что он трудится тяжело, и что с риском. Ведь это ему такое право дает, такое право, за которое, за одно такое право, я бы много отдал, ей богу. Ведь это самое большое право, такое право, что больше этого права и нет для мужчины права, на мой взгляд. Это Эверест всех прав для мужчины, это право. И если бы я был на его месте, – о, мечта! – если бы я только мог быть на его месте, на месте шахтера, который трудится с риском и трудится тяжело, то я непременно бы делал ровно то, что он, мой отец, делает на своем месте – приходил бы домой с работы, говорил бы жене: «есть давай», – вот так запросто говорил бы: «есть давай», и всё с тем, и ничего более не говорил бы. О, какое исключительное, какое знаменательное право, заменить требованием есть заискивающую и постыдную просьбачку кушать…»

Ворона, взмахнув крыльями и препротивно каркнув, сорвалась с ветки акации, под которой как раз проходил бормочущий вслух Деревянко. По обыкновению своему вороньему, сделала она это так неуклюже, что вместе с взлетом ее сотряслась добрая половина дерева. Три большущие дождевые капли хлюпнулись за шиворот Аркадию Лаврентьевичу и еще несколько угодили прямиком ему на макушку. Это обстоятельство неприятнейшим образом его поразило, но вместе с тем и замечательно и благотворно развлекло, столь, что можно беспрепятственно рассуждать, будто выходка воронья подействовала на Деревянко даже спасительно (не забудем, как незадолго перед тем меланхолично настроенный муж сей силою мысли пытался низвергнуть на самого себя девятиэтажный дом).

Отвлекшись от губительных идей и бередящих сердце сравнений, обратив внимание на себя уже со стороны, так сказать, внешней, Аркадий Лаврентьевич, нашел, что выглядит он, по крайней мере, приличному человеку неподобающе. А то, что человеком он считал себя, в высшей степени приличным и порядочным, мы можем смело заверить читателя, и еще и в том можем заверить читателя, что сторонним мнением Аркадий Лаврентьевич дорожил. Была даже история… слишком далекая, впрочем, история и которая совершенно, кажется, придется не к месту, поэтому не будем о ней. Короче говоря, определил Деревянко, что совсем не стал бы помехою ему теперь зонт, что с ним не походил бы он, пожалуй, на мокрую курицу. Подивился он также, где бы это ему было туфли так «изгадить», по какому это пути его только несло и, неужели он луж перед собой во время путешествия своего совсем не замечал? В конце концов, пришел он к выводу, что вид он имеет решительно непристойный и, что никак нельзя ему явиться в департамент в таком виде.

Несказанно обрадовался Аркадий Лаврентьевич нашедшемуся поводу свернуть с пути своего. Даже нечто похожее на улыбку впервые за это утро выразилось на его лице. Даже взгляд его просветлел и отображал уже не одну безысходность. Больше того, смотрел теперь Деревянко так, как будто определенно есть у него выход, и выход самый действенный и простой. Ничего теперь ему не мешало, как он думал, развернуться, вот так запросто развернуться и пойти домой за зонтом, а заодно и чтобы переодеться. Все это ему было просто необходимо теперь выполнить, потому, что никак нельзя было ему всего этого теперь не выполнить. Ведь он шел, между прочим, в департамент, а не просто куда-нибудь. «Куда-нибудь можно было бы, пожалуй, и в таком виде, а в департамент в таком виде никак невозможно», – твердо заключил про себя Деревянко; следом же на одном каблучке молодцевато и несколько даже по-театральному произвел он разворот, притопнул другим каблучком, и, смирив в себе позыв к так и напрашивавшемуся здесь антраша, поспешил обратно домой приводить себя в надлежащий порядок.