Страх

Такое уж существо – женщина, до всего ей есть дело. Даже до того, что ее не касается. Все ей интересно, все нужно увидеть, услышать, чтобы потом было о чем поговорить. До всего она проявляет свой женский интерес. Даже смертельная опасность происходящего не может потушить его.

– Эй, воины, выходите, не бойтесь. Стрелять не будем.

Бандиты явно издевались над попавшими в западню бойцами, но все же пока еще мирно предлагали им выйти из погреба. Сами они туда лезть боялись – мало ли чего. А вдруг из этой темной ямы бойцы начнут отстреливаться.

Из подвала черным глазом смотрела тишина и неизвестность.

– Выходите, а то гранатами закидаем! – прозвучала угроза.

Лейтенант заколебался.

«А может, действительно сдаться? Нет, нельзя. Станут мстить за убитых и раненых – расстреляют всех на хрен. Хотя убитыми и ранеными боевики скорее всего потеряли не так много, ведь большинство солдат от неожиданности и страха стреляли почти не целясь. Вот только наводчик БТРа и этот, бритоголовый с расчетом АГС, они урон боевикам нанесли. Но расчет АГС погиб под минами, да и наводчик БТР, вероятнее всего, уже тоже убит, – размышлял лейтенант. – Может действительно не убьют? Может сдаться? А то ведь, правда, гранатами закидают».

Кажется, это он уже произнес вслух.

– Нет, не выйдем, – прошипел бритоголовый боец и рванулся к выходу из погреба, как бы заслоняя его собой, – Сюда войти побоятся – мы стрелять начнем. А если гранату к нам бросят, то можно эту гранату им назад выкинуть. Он обвел взглядом сидящих вдоль стены погреба бойцов, неуверенно и с опаской глядящих на него.

– Ну, а если не успеем, то можно мой «броник» накинуть сверху на гранату.

Он один из всех не сбросил свой бронежилет.

– Ты, умник, выкидывать гранаты будешь, или может сам на «броник» ляжешь? – спросил кто-то из бойцов.

– Да хоть и сам! – ответил Бритоголовый и сплюнул сквозь зубы – Не сдаваться же им. Позорно ведь как! Облажались как лохи, как чмыри последние! Уууй!

Бритоголовый сжал кулаки и в бессильной злобе ударил затылком о земляную стену погреба.

– А может, попробуем прорваться, а? Может, получится? Рванем наверх. Там огонь во все стороны и бегом к горам, а? А не хотите, так я сам сейчас.

Он схватил чей-то автомат и резко рванулся к лестнице из подвала. Лейтенант прыгнул ему наперерез и крепко ухватил за руку.

– Сиди на месте, герой. «Получится у него». Из-за тебя, дурака, всех перебьют.

Бритоголовый с ненавистью посмотрел на лейтенанта, но все же сел в угол и замолчал.

«Уроды сопливые – думал он – это же надо так встрять. И командир тоже хорош – завел в самую, что ни на есть задницу. А выход отсюда только один, и тот через «духов». Эх. Если бы эти не трусили, выскочили бы все наверх и молотить, молотить из автоматов во все стороны, и бегом к горам. Вот «душары» тогда охренеют. От неожиданности и страха, может, и в ответ сразу стрелять не станут. Может, кому и удастся вырвется из поселка. До гор бы добежать, а там и к нашим недалеко. Да и в горах укрыться есть где, не то, что в этом гребаном поселке. Но с этими ни черта не выйдет, – Бритоголовый зло глянул на своих товарищей и презрительно сплюнул под ноги, – Детишки мамкины».

Он уже пожалел, что бежал вместе с лейтенантом в поселок, что не ушел сам в горы. Но лейтенант дал команду отходить, а на службе Бритоголовый привык команды выполнять.

«Нет, все же не надо было «летёху» слушать. Можно было бы попробовать самому. Не бежать со взводом, бросить их всех на хрен и в горы прорываться. Может, успел бы до вершины хребта добежать, пока духи подойдут. Жаль только, что все патроны расстрелял», – с досадой думал он.

Бритоголовый, пока служил в другой роте, несколько раз был по ту сторону хребта и видел, что там, в соседнем ущелье, начинается лес, который тянулся на несколько километров. Об этом лесе он и поду мал сейчас. В нем можно было спрятаться и отсидеться до темноты. А по темноте уйти к своим. «Но что же решит лейтенант?» – Бритоголовый с надеждой уставился в сторону лейтенанта. Опустив голову и играя от злости желваками на лице, он стал ждать его решения. Он все еще надеялся на то, что лейтенант все же осмелится дать команду атаковать духов и вырываться из поселка. Все еще надеялся.

– Ну что, пацаны, сдадимся? Авось не убьют. Пообещали ведь? – криво улыбаясь от неуверенности, лейтенант как-то совсем уж панибратски обратился к бойцам, – или, может, попытаемся прорваться?

Жить хотелось всем. Никто не хотел погибать под гранатами боевиков, но никто сам не решался и на прорыв. Страх потерять жизнь сделал свое дело. Они могли бы послушать Бритоголового и попытаться прорваться. Они даже в глубине души понимали, что это был их единственный шанс. Но они прекрасно осознавали и фатальность этого шага. Скорее всего, все они погибли бы в этой последней попытке вырваться. Хотя, может быть, кому-нибудь и повезло. Но никто не был уверен, что повезет именно ему. И никто не хотел умирать первым.

Было страшно. Страшно представить, что их ждет, страшно сидеть и чего-то ждать, страшно на что-либо решиться. Все ожидали команды лейтенанта, все верили ему и отдали ему право решать свою судьбу.

А он был почти такой же, как и его бойцы, – молодой и еще не видевший жизни. Он так же, как и все они, не мог принять решения. Он боялся рисковать. Он боялся умереть, но больше всего он боялся послать на смерть их и поэтому посчитал, что будет правильнее искать выход всем вместе.

«Пусть выбор делает большинство. И он поддержит его, даже если это будет решение атаковать бандитов», – лейтенант, как и Бритоголовый, в тайне все же надеялся на это.

Но всем хотелось жить, и всем казалось, что именно эту возможность им предлагают бандиты. По крайней мере, всем им хотелось в это верить.

Страх делает человека безвольным, и никто уже не в силах был решиться на риск.

«Будь, что будет».

Все, как по команде, посмотрели на Бритоголового. Посмотрели как-то нехорошо, с едва скрываемой злобой, как будто он мог забрать у них эту возможность. И он, угрюмо понурив бритую голову, волей-неволей смирился с решением большинства.

Оставшееся оружие и боеприпасы были брошены в погребе. Выходили без оружия. Лейтенант пошел первым. Выходили по одному. Последним, матерясь сквозь зубы, шел Бритоголовый.

– Всё парни, сдаемся, сдаемся, – обратился лейтенант к стоящим вокруг погреба боевикам, поднимая руки вверх и криво, с надеждой улыбнулся. Но тут же осекся и опустил вниз глаза, стесняясь этого позорного всплеска малодушия.

– Ты командир? – спросил его один из бандитов, разглядывая звездочки на его погонах.

– Я, – чуть запнувшись, ответил лейтенант и поднял глаза на спросившего.

Он хотел разглядеть в глазах задавшего этот вопрос бандита что-нибудь, что подскажет ему их судьбу. Глаза смотрели жестко, не оставляя никакой надежды. Лейтенант все понял и уже не был уверен, что их оставят в живых, но все же еще надеялся на это. Надеялся.

Зря. Длинная очередь из автомата сбила его с ног и свалила на землю, прямо под ноги стоящих бойцов. Вторая очередь, выбив из камуфляжа пыль, от плеча к бедру наискось, прочертила полосу на выгибающемся на земле теле и успокоила лейтенанта навсегда. Агонии не было.

Бандиты все сделали грамотно. Командир, он даже в плену командир. Уже одно только его присутствие вселяет хоть какую-то веру в него, хоть какую-то надежду, не дает упасть духом, волей-неволей заставляет собраться. А когда нет командира – все, нет подразделения. Каждый сам по себе. И каждый боится в одиночку. А когда боится каждый, то это многократно увеличивает силу страха, и он уже становится не страхом одного бойца, а всеобщей паникой подразделения. Паника зомбирует, лишает сил, мыслей, рассудка, возможности к сопротивлению. Она делает человека управляемым.

Это и нужно было бандитам.

Увидев, как убили лейтенанта, женщина в цветастом халате, прикрыв лицо обеими ладонями, пригнувшись, как будто прячась от удара, бросилась за дом, и там, упав под старым абрикосом, затряс лась в рыданиях. Ее соседки, наблюдавшие за происходящим из-за забора, как перепуганные галки, разбежались кто куда. Боевики решили, что хозяйка дома испугалась стрельбы. Один из них, тот, который стрелял, высокий, с черной бородой, подошел к ней и стал ее успокаивать. Стоявшие рядом с ним бандиты, кивая головами, поддерживали бородатого. Они старались казаться спокойными и уверенными, но голоса их слегка подрагивали и вели они себя заметно нервно. Ведь для них самих картина расстрела была неожиданной, невиданной ими доселе, а потому неестественной и пугающей.

Но женщина не слышала их. Не стрельба так испугала ее, и не страшный вид этих бородатых людей, и даже не то, что они находились в ее дворе, бряцая оружием, суетясь и горланя. Сейчас это уже ее не страшило. Они не знали, что сердце ее и душу рвало сейчас на части осознание того, что именно она стала невольной виновницей убийства этого молодого лейтенанта. Это она показала им, где он прячется. Это из-за нее его убили. И теперь она не могла себе этого простить.

И не только в гибели лейтенанта винила она себя. Она была матерью, и не кто иной, как она понимала, что для любой матери потеря ребенка – великое горе. И сейчас виной чьему-то горю стала она. Она нанесла рану в сердце матери убитого лейтенанта, и эта рана не заживет уже никогда.

Стоящие до этого в одну шеренгу бойцы теперь испуганно сбились в кучу, плотнее прижавшись друг к другу, и замерли. Все старались смотреть куда угодно, лишь бы не видеть тело убитого лейтенанта.

Еще несколько мгновений назад он был их командиром. А сейчас он лежал мертвый, истекающий кровью. Бледное, по-детски маленькое лицо, разбросанные в стороны худые ноги в широких, испачканных пылью штанах, скрюченные кисти рук. Он выглядел таким жалким и несчастным, что от жалости к нему и, наверное, от жалости к самому себе, глядя на него, «Замок» расплакался. Он плакал тихо, почти беззвучно, как ребенок, трясся подбородком. Слезы текли по его лицу, капали на грудь. Он даже не вытирал их. Может, не замечал их, может, стыдился их, а может, просто боялся пошевелиться.

Никто из бойцов не смел пошевелиться. Неожиданное и молниеносное убийство их командира ввело всех в ступор. Нервно подрагивая коленями, опустив вниз головы, они как будто чувствовали на себе какую-то вину.

Какую? И что теперь будет с остальными? Убьют или оставят в живых? Умирать не хотелось никому. А вид смерти и страх перед ней уже начинал их парализовывать.

Боевики ликовали, они явно радовались так легко доставшейся победе. Ведь даже не пришлось решать, кому из них придется лезть в подвал, рискуя жизнью. Бойцы могли не сдаться и открыть по ним огонь. Они могли даже решиться подорвать себя гранатами. Ведь многие из них часто именно так и делали.

Что тогда? Залезть в этот погреб и сдохнуть там под пулями «федералов»? Этого делать никому из боевиков явно не хотелось. А так все случилось быстро и легко. Никто из бандитов не ожидал такого исхода.

«Да здравствует слабый дух врага!»

Бритоголовый сжал челюсти и, не отводя глаз, смотрел на убитого лейтенанта. Желваки бешено бегали по его скулам: «Дурак, лейтенант. Нельзя было им верить. Теперь всех убьют, – он сквозь прищур глаз с пренебрежением и сожалением обвел взглядом своих товарищей – сопляки!»

Испуганный, затравленный вид бойцов бесил его. Он ненавидел себя за то, что поддался их решению. Он уже ненавидел их всех за это решение.

«Нет! – Бритоголовый, упрямо выставил вперед челюсть и, оскалившись, посмотрел на хохочущих боевиков – Я убегу от них. Все равно убегу. Выберу подходящий момент и сделаю это».

– Не ссыте, вас стрелять не будем, – ржали «духи», видя ужас в глазах бойцов.

Но бойцы боялись. Их страх удесятерялся от неведения того, как теперь с ними поступят те, в кого они какой-то час назад стреляли. Так, как с лейтенантом или как-то иначе? Они стояли молча, обреченно, практически без надежды. Стояли и смотрели на тех, кто отныне решал их судьбу.

Двое бандитов схватили мертвое тело лейтенанта за ноги и поволокли его куда-то по улице. Его руки раскинулись широко в стороны и скребли скрюченными, грязными пальцами по земле, как будто пытались вцепиться в нее, как будто не желали оказаться там, куда его тащили. Мертвая голова лейтенанта болталась из стороны в сторону, билась затылком, словно в отчаянии, о твердую, утоптанную землю поселковой улицы.

Это забавляло бандитов, они постоянно оглядывались назад на тело лейтенанта и весело ржали, волоча его из поселка. Вслед за ними по сухой глинистой земле тянулся долгий кровавый след.

Оставшихся без командира бойцов тоже вывели из поселка и построили рядом с автобусной остановкой.

На ее кирпичной стене сквозь обсыпавшуюся старую штукатурку едва различался нарисованный на фоне гор лихой усатый джигит на коне, в папахе, бурке и с кинжалом. Никто из бойцов раньше не заходил сюда, никто из них не видел эту стену вблизи, и, чтобы хоть как-то отвлечься от происходящего, они стали ее разглядывать.

Живые, ненарисованные «джигиты» окружали бойцов. Они стояли в нескольких шагах от них, что-то наперебой говорящие друг другу и как-то по-хитрому поглядывающие на бойцов. Они явно обсуждали что-то очень забавное, так как почти каждая брошенная кем-то фраза вызывала взрыв хохота остальных.

«Над нами ржут», – думали бойцы.

Бандиты с интересом рассматривали их, хитро и недобро скалясь сквозь обильно отросшие в горах бороды.

Все они были в хорошей иностранной форме, в новой обуви, в каких-то крутых разгрузочных жилетах. У бойцов таких не было. Даже у своих офицеров они не видели подобной экипировки.

Сквозь толпу глазеющих на бойцов джигитов протиснулся высокий бородач.

Он подошел к бойцам. Посмотрел на них, молча и как-то по-звериному оскалился. Постояв возле бойцов некоторое время, о чем-то думая, он что-то объяснил «джигитам». Бойцы не расслышали, что именно он говорил.

«Джигиты» после слов бородача зашумели, заулыбались, словно обрадовались какому-то радостному известию. А затем схватили бойцов и поволокли их в сторону.

Сопротивляться никто и не думал. Будь что будет. А как тут сопротивляться, если вокруг несколько сотен до зубов вооруженных боевиков? «Сразу не убили. Может и вовсе убивать не станут», – кое у кого эта мысль породила несмелую надежду остаться в живых.

Бойцов сбили с ног и положили лицом вниз на землю. Уложили всех ровно, в одну шеренгу, как в строю, головой в одну сторону. В сторону Мекки. Разве могли догадаться бойцы, что это значило для них?

…Осеннее небо висело низко, ниже гор, казалось, прямо над дрожащей спиной. Мокрая от пота майка прилипла к ней, и от этого еще сильнее знобило. От неба уже веяло сыростью и прохладой, но земля была еще теплой и ласковой, и от этого она казалась была такой родной и желанной, прямо как мамина постель в детстве. И как мама в детстве, земля сейчас представлялась единственным укрытием и спасением. Хотелось зарыться в её тепло, накрыться ею с головой, как одеялом, и затаиться. Спрятаться от всего страшного, неизвестного и поэтому ещё более пугающего, от всего того, что происходит сейчас вокруг. От этого кошмара, лежащего тяжелым леденящим камнем в солнечном сплетении, холода, который вязко разлился по груди, животу, плечам и заставлял дрожать все тело. Колени, локти, кисти рук мелко тряслись, стучали о землю и, как ни старайся, их уже невозможно было унять. Они сами по себе, они уже чьи-то чужие, неподвластные ему. Да и сам он уже не принадлежал себе.

Страх. Дикий, животный страх поразил весь его организм. Уничтожил само его «Я», раздавил, размазал тело по этой земле. Такой чужой для него земле, но в которую ему сейчас страшно хотелось спрятаться. Челюсть его тряслась, и противно стучали зубы. В паху вдруг стало тепло. Это от страха опорожнился мочевой пузырь и неожиданным теплом увлажнились его бедра. Но через несколько секунд мокрые ноги опять начинают мерзнуть.

Незаметно подкрался сентябрьский вечер. Уже начало веять вечерней прохладой. Ему становилось холодно. Холодно на этой чужой земле, в этом охватившем его ужасе.

Неужели это происходит с ним? Неужели это он, такой жалкий, серый, в парящих от остывающей мочи брюках лежит здесь, на этой твердой и уже прохладной осенней земле, дрожа от неописуемого ужаса, как от холода?

«Нет, не может быть! Это не я! Это все происходит не со мной!!! Это кто-то другой. Господи, пусть это будет кто-то другой! Не я, только не я! Я, наверное, сплю, и мне это только снится?» – он пытался заставить себя поверить в то, что это всего лишь сон. Он боялся открыть глаза и приподнять голову, боялся вернуться в действительность.

Маленький, дрожащий мальчик, что ты делаешь здесь, в этих горах? Зачем ты здесь? Зачем ты лежишь на этой земле с плотно закрытыми от страха глазами? Почему ты не дома?

А дома сейчас, наверное, тепло. Там хорошо и уютно. Дома можно поставить кресло у окна, залезть в него с ногами и, укрывшись мягким пледом, наблюдать за всем со стороны. Все видеть и при этом ни в чем не участвовать. Совершенно ни в чем. Дома не страшно.

«Как же страшно здесь, как же хочется сейчас быть дома! Хочется видеть это все со стороны! Чтобы это происходило не со мной, как хочется, чтобы это был сон. А может быть, я на самом деле дома? Боже, а вдруг я действительно дома и сплю, и все это мне только снится?» – он закрыл глаза, пытаясь представить, почувствовать себя дома. А еще там мама.

«Мама, где ты, мама?! Я хочу к тебе! Господи, я так хочу к тебе, мама!» – он тихонько заплакал. Сейчас ему хотелось, чтобы жизнь взяла и развернулась назад, чтобы он снова оказался дома. Не здесь в этом кошмаре, а у себя дома.

«Ведь скоро, совсем скоро это должно было случиться. Но как же так?!» Он захотел опять стать маленьким, и чтобы кто-то большой, сильный взял его на руки и своими объятиями прикрыл от этого страшного и злого мира, защитил его, обогрел. Но этого не происходило и уже никогда не произойдет.

«Как страшно!»

Он был здесь, и все это происходило с ним. Слезы текли по его щекам, сопли, мешаясь со слюной, пузырились на его кривящихся, дрожащих губах. «Страшно, Боже мой, как же страшно!»

Он плотно сжимал глаза, дрожал всем телом, пытаясь заставить себя поверить в то, что все это ему только лишь снится. Он страшно хотел этого.

Чей-то ботинок вдруг больно наступил на его затылок, и прижал его голову к земле так, что нижняя челюсть вжалась в короткую сухую траву и перестала трястись. Трава пряно пахла перезревшим летом. От ботинка кисло разило жуткой смесью мокрой кожи, пота и грязи. Их хозяин давно не снимал их, не стирал носков и не мыл ног.

– Страшно? – откуда-то сверху прошипел хозяин ботинка и сильнее вдавил его голову в землю.

Он услышал голос, он почувствовал запах, он ощутил боль. Он вернулся в реальность.

«Боже! Это не сон! Это происходит со мной! Господи спаси меня, укрой меня, Господи!» – он силился вспомнить молитвы и призвать Бога. Он не замечал, что делает это вслух, тонким, дрожащим от ужаса голосом, поскуливая тихо, как щенок.

Он снова закрыл глаза. Сопротивляться чему-либо, предпринять что-либо не было сил. Страх забрал их у него. Еще пару часов назад это был сильный и уверенный в себе человек. Сейчас же на земле лежал безвольный, трясущийся от страха боец, одетый в мокрую от пота майку и в грязные камуфлированные брюки, парившие высыхающей на остывающем воздухе мочой.

Страх. Он способен совершить с человеком, казалось бы, невозможное, сломить его, растоптать, унизить. Бойца трясло. Его тело и сознание сковывал ледяным холодом дикий, животный страх. Холодные, липкие, вязкие капли пота стекали по спине, все сильнее пропитывая и без того уже мокрую майку.

Вдруг кто-то рядом с ним резко всхлипнул, утробно зарычал, а потом захрипел на выдохе, издавая сиплый свист горлом. Боец открыл глаза, повернулся в сторону и увидел сержанта.

Сержант лежал лицом вниз, а из его горла, пенясь, вытекала кровь. Она медленно растекалась под лицом сержанта широкой красной лужей. Склонившись над сержантом, стоял высокий бородач и об его камуфляж спокойно вытирал от крови широкий охотничий нож.

Взгляд бородача остановился на лежащем в мокрой майке бойце. Боец затравленно посмотрел прямо в глаза бородачу. Он искал жалости, снисхождения, он надеялся. Но взгляд бородача был жестким, а взгляд не выражал ничего, кроме желания уничтожать.

Боец вжал голову в плечи и сильнее вдавил её в землю. Металлически-сладкий, тошнотворно-приторный запах свежей человеческой крови, вытекающей из горла сержанта, ударил ему в нос, обволок все лицо как ватой и заставил помутиться его организм.

Ком подкатил к горлу, распирая его, судороги свели живот, но рвать было нечем, желудок был пуст с самого утра. Изо рта тягуче выливалась слюна пополам с желудочным соком. Брюки опять стали мокрыми.

«Мама! Господи! Они убили его! Убили по-настоящему! Он умирает! Только меня так не надо! Не надо! Я же ничего, никому не сделал, я даже стрелял, не целясь, и только одну очередь. Только одну! Не надо меня так!» – он опять произнес это вслух. И невольно стал прикрывать свое горло руками. Хозяин ботинка визгливо рассмеялся.

– Страшно, воин? Ссышь? Не ссы, он уже по дороге в рай, – он кивнул подбородком в сторону сержанта, – и ты там будешь. Скоро.

Боец, услышав это, дернулся всем телом. Его разум снова помутился, и он опять потерял сознание…

Внезапно чей-то крик вывел его из забытья.

– Вы же обещали не убивать! Зачем вы это делаете?! Вы же обещали!!!

Он не смог узнать этот голос. Он открыл глаза, чтобы посмотреть, кто это кричал, и не узнал лица. Он уже никого не узнавал. Страх исказил лица всех пленников до неузнаваемости. Он силился вспомнить, кто бы это мог быть, но уже не мог вспомнить. Страх начал лишать его памяти.

– А мы и не стреляем. Мы – режем, – ответил хозяин ботинка и визгливо заржал, задрав вверх кудлатую голову.

Высокий бородач наклонился над кричавшим.

– Ты следующий.

Солдат дернулся, пытаясь освободиться, но Бородач наступил коленом на спину лежащего. Он спокойно взял солдата рукой за лоб, глубоко воткнув пальцы в глазницы жертвы, и сильно оттянул назад затылок. Подбородок солдата задрался высоко вверх, открыв вытянувшееся горло. Зрачки жертвы закатились глубоко под верхнее веко. Солдат глубоко и часто задышал. От ощущения неизбежности смерти мышцы его свело судорогой, на шее вспухли и побагровели вены. Высокий бородач несколькими короткими быстрыми движениями ножа перерезал ему горло. И снова сиплый хрип. И снова кровь толчками выливается наружу, растекаясь и пенясь.

Сидевшие и стоявшие вокруг «джигиты» восторженно встречали каждую новую жертву. Они что-то орали, ржали, как жеребцы, откидываясь назад и задирая ноги. Они ликовали. Они – победители. Боец в майке опять потерял сознание.

Хозяин ботинка жадно смотрел на все происходящее. С ним такое было впервые в жизни. Азарт первой в его жизни атаки сменился восторгом одержанной победы. Затем радостью от того, что так быстро и легко нашли спрятавшихся от них бойцов. И вот теперь он участвует в их казни, в казни побежденных им врагов.

«Война – это хорошо Она сделала из меня то, о чем я раньше и мечтать не мог. Теперь я настоящий мужчина, пропахший порохом и кровью врагов. Все дома теперь будут смотреть на меня с завистью, а девчонки будут прятать глаза и мечтать, чтобы я взял их в жены. Ха! Да раньше эти овцы даже не смотрели в мою сторону», – он довольно осклабился.

Невысокий, худой, с грязными ногтями, он тайно завидовал парням, которые были старше его, сильнее, увереннее. Но быть таким, как они, он только лишь мечтал. Он старался быть похожим на них, ходить, как они, держаться как они, разговаривать как они. Но он не был таким. Стать таким ему мешала его природная лень и трусость. Но он мечтал о хорошей жизни, он жаждал достатка, славы, и почитания. Трусы всегда жаждут почитания других, преклонения перед собой.

Он не считал себя трусом. Он шел в атаку, он стрелял в «федералов», и он не боялся это делать. Он смотрел, что делают другие, более сильные и опытные, и, стараясь походить на них, делал то же. И теперь он уже не такой, каким он был раньше и каким его привыкли видеть. Теперь он почти такой же, как и те, кто его окружал, как те, кому он пытался подражать. И уже скоро он сравняется с ними по лихости и удали.

Сейчас глядя на то, как ловко орудует охотничьим ножом высокий бородач, он страшно завидовал ему. Он хотел так же выхватить нож и резать, резать пленников, как баранов. Он не питал к ним ненависти раньше, и сейчас он даже не осознавал, откуда в нем появилась такая жажда убивать их. Эта жажда обуревала его, заставляла подрагивать все его члены. Параноидальная жажда убийства, жажда видеть смерть своих жертв и упиваться от ощущения собственного могущества. Трусам свойственна особая жестокость.

Он даже представил, как это делает. Он несколько раз уже порывался сделать это. Но каждый раз что-то неведомое, неожиданно обдававшее холодом его желудок, останавливало его, не позволяло ему сделать это и возможности сдвинуться с места.