Приглашение на казнь (парафраз)

Ах, вот оно что! Вот почему Родион не выдержал в этом эпизоде. Диомедон (задушил кошку) напомнил ему мартовскую удушливую пневмонию. Вот почему Родион, вместе с другим служителем унёс, крякнув, полулежащую(-лежавшую) Марфиньку.

– Noblesse, наконец, oblige! – окончательно взял себя в руки, расстроившийся было директор тюрьмы:

–Узник!

С экрана задёргался лицом и телом сурдопереводчик.

– В этот торжественный час…

Так, собственно говоря, дёргается тело и лицо любого сурдопереводчика.

– когда все взоры направлены на тебя, и судьи твои ликуют,

Сурдопереводчик был согласен и изо всех сил подмигивал и, подхекивая, пытался подсунуть Цинциннату согласие (Votum) с выступающим модератором, диктором (устар.), при этом простуженные его, Романа Виссарионовича глаза постоянно опускались и косили(-сь) на карман, как косят(-ся) и опускаются глаза карманного воришки, щипача, показывая подельнику как раз тот карман, в котором Цинциннат видел край вчетверо сложенной.

– когда все взоры направлены на тебя, и судьи твои ликуют, – интонировал, продолжая (продолжал, интонируя, как хотите), директор, – и ты готовишься к тем непроизвольным телодвижениям… – за-а-миночка, – простите, ещё раз: …когда все взоры направлены… к тем непроизвольным движениям… – какие же непроизвольные движения?.. но это же!.. это же не то! – директор тюрьмы схватился за… – это же… Не могу вспомнить… забббыл!.. не помню… это не актуальный вариант, – и тыча пальцем во всех и во всё: – Хорошо! Хорошо! Хорошо!

Хорошо, хорошо, хорошо! –

сказал поэт, до сих пор не появлявшийся у нас, -

А сам устал,

Не дослушал скрипкиной речи…

«Традиции употребления галлюциногенов»… ах да, это уже было… Надо было на три или на несколько разбить ту длинную сентенцию о традициях и вставлять по кусочку после каждого раза, когда сбиваешься с темпа. Теперь, каждый раз надо придумывать что-то.

– Ах, Роман Виссарионович, Роман Виссарионович, начнём, Роман Виссарионович, обойдёмся сегодня без вступительного слова. Мы вот тут принесли …

– Всё-таки – цирк! – думал один, а может и несколько, из присутствующих.

Пациентов питерских психбольниц будет лечить робот-тюлень!18 – объявил шпрехшталмейстер, в галунах и с шамберьером в руке. А за ним, с неба (лучше из-под купола) вззвякнул звук лопнувшей струны – это был известный, сорвавшейся в шахтах, в Вишнёвом саде, бадьи, звук.

Правила поведения заключённого! – заспешил и, поэтому, налез на разыгравшуюся больную фантазию адвокат. – Мы вот тут принесли, – адвокат близоруко поморгал, и подчеркнул пальцем красный заголовок, громадный кегель, причудливо бросающейся в глаза гарнитуры, на всю страницу.

– Безусловно, большую роль сыграло ваше поведение на торжественном Party, – вставил директор.

1.Безусловно воспрещается покидать здание тюрьмы, – продолжал по памяти, пальцем по тексту, недавний сурдопереводчик… и замолчал вдруг (снова заморгал покрашенными в рыжее ресницами, будто он был не адвокат, а рыжий (опять «рыжий», все другие гримы и краски вышли что ли?), заморгал, будто он был не адвокат, а рыжий адвокат).

Произошла некоторая, снова, заминочка: сверялись с написанным, – покидать здание… не покидать…

Памятуя, что в каждом из нас есть второй (я так не думаю, я не думаю, что в каждом – я думаю, что, может быть, не в каждом), можно было бы сейчас наметить адвокатскую двойню…

– Дальше! Уважаемый, Роман Виссарионович! Читайте дальше по написанному! – накричал директор цирка на коллегу-циркача, адвоката цирка.

Адвокат изменился в лице, изменился лицом, поменял лицо на испуганное: «что-то не то сказал?» – перестал, перестал смотреть… отвернулся от Цинцинната, как оторвался (про хищника, который отрывается от куска мяса, потревоженный шумом вошедшего в львятник дрессировщика), и стал читать глазами по написанному:

1. Безусловно, не воспрещается покидать здание тюрьмы без согласования с администрацией. В скобках: согласование даётся, подвергая определённым испытаниям, без всяких задержек, учитывая поведение и отношение к узнику сотрудников. Список сотрудников прилагается в приложении.

Чушь какая-то! но Родриг Иванович, Родриг Иванович был доволен, был доволен: «Лично вдвоём придумали», – и всякими движениями всяких частей своего тела концентрировал внимание на каждом отдельном слове (согласование, дается, подвергая, испытаниям…), глазным же движением, контролировал произведённый эффект.

Но все молчали (такой был эффект), по крайней мере, внешне. Молча, страдал адвокат. Страдал тот, второй адвокат, Роман Виссарионович (по первому было незаметно), который существовал не в «выдуманном быту», а в глубине неровностей первого и складок, которыми был более или менее прочно (как и все, конечно) защищён. Прочно, но надо было всё время быть настороже: складки не должны были разойтись и неровность не должна была разравняться… быть внимательным, не давать складке и неровности19… страдал… Да, он настаивал, добивался, ломал, как говорят, перья, или копья, кому как больше нравится, и это соответствовало его назначению советника и заступника. Редко получалось. Общество развивалось в сторону милосердия, к сожалению… минуточку! или милосердия к сожалению? Ещё раз: Общество развивалось в сторону милосердия к сожалению. Разница снова в одну запятую. Обло, как сказал бы поэт, (да он и сказал). С другой стороны… девять, десять, одиннадцать… в одиннадцать лет Ромка уже не любил людей. Не любил и всё! С тех пор уже, завёлся в складках, ещё детских, может кто-то посчитает, правильнее – отроческих – такой вот, обиженный на весь человеческий род, защитник человеческого рода.

Что же такое человеконенавистничество? Misantropia? Есть ли такое? Можно ли обзывать словом то, чего нет?

«То, что не названо, – не существует».

А что названо, существует? Например: «Небытие»?

Существует – это не то же самое, что Несуществует. Существующее существует. Значит, Несуществующее не существует. А если существует Несуществующее, то, тогда не существует Существующее.

Однако, во всяком случае, невозможно, чтобы одно и то же было и существующим и несуществующим» – сказал мракобесливый лекарь, доктор, греческий философ (биографических, библиографических сведений и других, каких либо сведений о нём практически нет).

Или это метафора, обобщение своего рода, поэтическое баловство? Разве это человеконенавистничество – когда в узилище поджаривают узника, «ржавые крючки, необточенные серые каменные молотки для ударов»? или, когда душитель душит свою жертву? или когда уродуют преступника, зарезавшего ребёнка или чужую свинью? когда пишут романы (смешно), прочитав которые девушки с юношами прыгают с моста в реку?

– В домашних условиях, – говорят, – цены ему нет! – (душителю).

Нет, это не человеконенавистничество! В каждом из таких случаев есть причина: от страха, от голода, чтоб пропитать жену, в конце концов, чтоб славу обрести… тапачки вот, было уже сказано, пачки, туфельки, как кому больше нравится; для этого: поджаривать, душить, резать, пилить и переиначивать чужие биографии… ни палач, ни…

Минуточку!

Наш палач, м-сье Палач родился от шлюхи. А что, кто-то выбирает от кого родиться?

Минуточку!

Шлюх (словарь предлагает: шлих, шлях, шлю, шлюз и плюх; такое впечатление, что он не знает слова шлюх(а)), так вот шлюх не существует нескольких тысяч видов, и нескольких десятков видов не существует и даже нескольких видов не существует. Шлюха – и есть шлюха! Это как дыра и дырка: дыра, сколько ты не называй её дыркой, всё равно дыра, а гармонь, как ты её не называй гармоникой, всё равно гармошка… как гардероб и вешалка или как чуть-чуть и еле-еле. И пусть умники напридумывали: «сидящие у храма», «стоящие при дороге», «мерзкие твари», «крошки-бабочки» и «птички»… путаны и prostasai, и prostibulum, и quaestuosa… а вот ещё, смешное: Pulci lavoratrici, что в переводе: дрессированные блохи, petites soeurs (сестрёнки) – про тех, которые трутся друг о друга во время всяких сафистических солнцеворотов; а это: sfoglia la rosa – красиво, но шлюшка же.

«Она сама себя исключила из окружения… и иногда… по необходимости или по этой подлой тяге туда, в тень соблазнов и иллюзий, перекрасившись, переодевшись…»

«Существо, которое знает свою пограничную сущность и смиряется с ней, по меньшей мере, внешне, в складках оставляя дикую ненависть или порочную страсть, ежемгновенно балансируя между страхом быть навечно проклятой или навсегда погибшей и, с другой стороны – потоком ласк…»

Это цитаты из «Размышления о тенях», небезызвестного уже, упоминаемого уже, неистощимого на размышления профессора Делаланда.

А это из дневников шлюх:

«…мы девушки существа ранимые, и становимся шлюхами (словарь предлагает: шлихами, шляхами, шлюпами, шлюзами и плюхами, будто он не знает слова шлюха(ми)), становимся шлюхами лишь потому, что кто-то из лиц мужского пола в своё время чем-то очень сильно нас обидел…»

«ужас, ужас, ужас! да когда же я научусь отказывать? как же быть?»

А что, шлюхи не могут вести дневники? Или писать стихи, например:

В юбке нить золотистого ворса,

Челка рыжая, брови в разлет,

Твоя плаха на улице Щорса (варианты: Джойса, Холмса)20,

Эта улица твой эшафот.21

Вот именно: эшафот! Бедненький м-сье Пьер. Просто Петруччьо, как сказал бы про него Родион и добавил бы: «А могли бы и на куски разорвать…»

– Не могли бы! Не могли! – задохнулся вдруг, как перед, наконец-то, финишем, м-сье Пьер (да собственно, для него это и был финиш). – Я защищён, я назначен… родившийся от шлюхи – меченный! «всякому, кто убьёт Каина отмстится всемеро!.. и чтобы никто, встретившись с ним, не убил его».

– Каин… – хмыкнул директор.

– Петруччьо, – вставил-таки Родион.

– Прародительница наша, что ли, по-Вашему – шлюха? И кто же это, так сильно вас обидел? – директор тюрьмы решил поучаствовать (конечно, смешно), ему захотелось поучаствовать в дискуссии о месте палача и шлюхи в общественном устройстве.

Он знал, что на этот вопрос (о месте) толстолобое и лысое человечество уже давно не пытается ответить, всё так перепуталось… палачи, шлюхи… но продолжал:

– И за что обидели? За то, что родился от шлюхи? А шлюху за что?

Встрял снова Овидий:

Платы не ждёт ни корова с быка, ни с коня кобылица,

И не за плату берёт ярку влюблённый баран.

Рада лишь женщина… и т.д.22

Овидий, Овидий…

Надо как-то выходить… хочется перед этим, только, сказать: Всякого жалко! А кто обидел? Ну, да разве мы выбираем себе обидчика? (сомнительное утверждение; нам здесь подходит).

Выходим, выходим…

…ни палач, ни преступник, никакой ненависти к жертве не питают. Это не человеконенавистничество. Вот Каин Авеля?.. не знаю… ну да Каин – известно, чей стебель. Берусь доказать, что Авель не родной брат, а только сводный. Но какое презрение, какое пренебрежение, какое отношение! Все живущие в шатрах, как сказано, играющие на гуслях и свирелях, и все Тувалкаины тоже оказались не Господом деланы. Ich finde diese ablehnende Haltung erstaunlich!.. а Иуда? Иуда любил Христа. А человеконенавистничество – это когда нет причин ненавидеть – нет причин, а ненавидишь.

– Такого нет!

– Есть такое!

Кто эти анонимные спорщики?

– Но, тогда и человеколюбия нет.

– Есть!

– Нет такого!

Анонимные спорщики эти – кто они? Ха-ха! Это те, которые устроились в складках и неровностях? Поспорили бы о цене на картоплю (укр.), да о засолке огурцов!

Какое отношение имеет вся эта глосса, к нашему простуженному адвокату Роман(у) Виссарионовичу? или не имеет?

Очаровательная Дама

Такое впечатление, Роман Виссарионович, что Вы ненавидите людей.

Недоверчивый кавалер

Мало ли какое у людей создаётся впечатление! Люди – поэты.

Анонимный спорщик

А может складочка приоткрылась, не защипнул вовремя, прозевал?

Ромка, Роман Виссарионович, Висарионыч, Висля… последнее надо пояснить: Висля, не в смысле, что он вешался на кого-то, а в смысле того, что были у него моменты, когда он зависал (ощущение, знакомое любому, сделавшему в своей жизни шаг-второй в развитии воображения нетрадиционными средствами). Роман Виссарионович притворялся альтруистом, будучи человеконедолюбом и стал заурядным, в своём деле, адвокатом (советником и заступником).

– Заурядным? Да, есть заурядные и незаурядные… это, конечно, понятно, заурядные и незаурядные есть; но заступники, советники?.. ах, это печально!.. чем зауряднее заступник, тем вернее он не заступится. Печально и смешно.

– На всех, – как сказал Родион, заводя васильковые глаза, василькόвоглáзый тюремщик Родион, – Плеваков (Родион имел в виду, конечно же, известого защитника и оратора по фамилии Плевако), незаурядных Плеваков на всех, – сказал Родион, – не напасёшься.

Роман был осторожным, скрытным, душевно ранимым юношей, испытывал трудности в общении с товарищами, но, мог становиться деятельным, дальновидным и даже склонным к риску, правда – ненадолго.

«Господи, – как заметил наблюдательнейший профессор Делаланд, – наш Боже – один ты у нас незаурядный заступник!»

Кто это сказал? Ах, всё перепуталось. Теперь уже непонятно, кто за кого. Но пассаж чудесный!

«Яичница», Фото Е. Угрюмова

Ага, да, возвращаемся к пассажу… всё зависит от того, насколько ты сам живёшь в Вечности, в Иллюзии, веришь в Инкарнацию…

– Интерцессию… – добавил приглашённый специально правовед-профессор.

– Простите?

– Поручительство на грани самоотдачи.

– Спаситель, всё же? Он же – защитник, советник и палач!

Кто же, всё-таки, эти анонимные спорщики? Может те, за дверью? Те, которые за дверью, которым нет доступа в эфир. Микрофоны все заняты.

Им не дают слова сказать. Совсем не дают.

Я для них, шёпотом, по секрету скажу, что упрямо долбясь в мильоны слов, срывая ногти, раздирая руки и ноги в кровь, вы обязательно докопаетесь, поймёте, догадаетесь, откроете для себя, что всякая правда – иллюзии ли Майи или иллюзии Жизни, не такая уж труднонепонятно(не)доступная величина, а, напротив, простая вещь… мы обязательно докопаемся, догадаемся, откроем для себя: что всякая правда – Иллюзии ли, Майи, или иллюзии Жизни, не такая уж труднонепонятно(не)доступная величина, а, напротив, простая вещь:

Чёрная да белая,

Выбирай из двух одну.

Чёрный выпал – на одну!

С белым если спутался -

На другую сторонý!

Так у детей, когда они выбирают кому ловить, а кому удирать. И всякий тогда знает: кому ловить, а кому удирать. А то, порой, точно: не знаешь, удираешь ты или догоняешь.

Только ли, надо это вам, срывать ногти?

Только надо ли это нам, срывать ногти?

Не такая уж, труднонепонят…

– А если нюансы? Чёрный, белый – очень, уж, просто, больно, уж, просто.

Постоянно вмешивается кто-то опоздавший. Не даёт слова договорить. Пытаясь втесаться, задаёт вопросы полоумного. Wahnsinnige Fragen.

Так вот, по поводу нюансов: Того, кто не сразу рассмотрел (например, больное зрение), того могут, конечно, увлечь нюансы: васильковее, кружав/частей(-чее); для этих подчеркну: любая достойна быть (считает Родион) человеческая жизнь, и та, которая протекает в полётах меж кружевным и голубым, и та, что сосредоточена на чёрном и белом.

Ах, да ну кто с вас спрашивает этой сосредоточенности? Придумали сами себе заботу – жить. Ценности себе придумали: «Этого можно достичь только ценой человеческой жизни!», Лучше бы сказать, ценой собачьей жизни! Цена человеческой жизни… смешно!

"Злополучный однодневный род, дети случая и нужды. Зачем вынуждаешь меня сказать тебе то, чего полезнее было бы тебе не слышать? Наилучшее для тебя вполне недостижимо: не родиться, не быть вовсе, быть ничем. А второе по достоинству для тебя – скоро умереть".

Добавим: Что тоже не в твоей власти! ослиноухий, правильнее, ослоухий Мидас!

Да и давно уже, без нас умников, сказано: «…не можешь ни одного волоса сделать белым или чёрным».

И Ромка тогда… Когда? – неважно! задыхался, как если бы ему не хватало воздуха, как если бы у него отбирали… у него его право мечтать, пребывать в иллюзиях, надеждах. А когда голова падала, и ловкий он, Ромка, успевал подставить ведро, чтоб голова не покатилась по настилу прямо туда, где отхлынет от неё толпа, будто опалившись кипящей кровью, когда очередная душа отлетала, Роман Виссарионович вдыхал огромный глоток этой воздушной души, перемешав его с поднимающимся краснокровым паром, как вдыхает глоток мокрого воздуха, выбрасываясь на поверхность с пустыми лёгкими, ныряльщик за перлами; с пустыми лёгкими, зато с перлом в руке.

Какое тут человеконенавистничество?

Там, тогда, на прощальном ужине, накануне, в пригородном доме заместителя, показывал Ромка этот «Брудершафт» (об этом дальше), как свидетельство, свидетельствующее о примирении приговорённого со своей участью (участь персонифицировал в данном случае, лобызающий палач). Запечатлелось впечатление, запечатлевшее, что у осуждённого появилось уже даже желание, самому, без всяких себяоплакиваний и скорбей, и истерик, содействовать закону, предаться суду и справедливости (что одно, конечно, и то же!) Тогда и пошёл слух о помиловании. Как скажет сейчас директор, «проникло, умилило, пронзило». Фальшивка (фальшивая фотография, сделанная этим «спе-ци-а-лис-том по фотогороскопам», этим «фальшивым с ног до головы палачом», этим «акробатом и манипулятором», заплечных дел мастером, сыном шлюхи, наконец). Эта фальшивка произвела своё действие: в Цинциннате нашли отходчивое стремление к открытости и прозрачности… возникло чувство милосердия… теперь уже уверенно можно сказать, к сожалению.

А ведь «всё было кончено»: палач уже просил Ромку и Родьку помочь кому-то из последних рядов, чтоб всем было видно одинаково, «уже побежала тень по доскам, уже «Цинциннат стал считать»…

– Вот как вы? – сказал внутренний Цинциннат.

– Вот как вы, – встрял директор, – покорили отцов города! – Проникли, разжалобили отцов города?! Умилили! Особенно… Адвокат – кстати скажу вам – это был его главный аргумент – может показать вам фото… Особенно этим на Brüderschaft (mit j-m Brüderschaft trinken; sich küssen) умилили вы их! Ах, эти писаки-фотографы и щелкопёры-поэты-сссс!.. журналюги, как сказал композитор. Последний такой случай зарегистрирован, – здесь, глаза Цинцинната встретились на миг с глазами директора, а глаза директора, в этот же миг, встретились с глазами Цинцинната. В тот же миг истязал в себе себя второй директор, чувствуя, что он говорит не то… не то! не то, что необходимо было сейчас сказать. Что всё это рама, которая облезла, прогнила, не та, та, которая тускнеет и делает изображение не обидным, а та, та, которая всё равно, изъеденная древоточцами, должна развалиться… вместе с изображением.

Первый же, продолжал:

– Бывало всё: снимали с плахи, с костра, с колá… ставили запятую, там где хотели, где надо было! (восклицательно взлетевшая вверх – будто может взлететь вниз – бровь). Сняли с плахи (в прямом смысле слова), а потом постригли в монахи. Видите (разведённые в безнадёжье, безнадёге руки), стихи!

И вдруг, Родриг Иванович нашёлся и зашёлся в ха-ха-ха и хо-хо-хо, имитируя неожиданно поразивший его смех (шутка – монахи, плахи), полез в карман (хотел вынуть носовой платок, чтоб промокнуть брызнувшую на сюртук нежданную «хрустальную» слюну и стереть бисер, на лбу выступивший от смеха, в виде капелек пота) и снова вдруг, как наступают на горло собственной песне, сцепил зубы: «Да, Роман Виссарионович, не больно-то у нас весело…»

Вместе с платком вылезло и упало на пол коричневое что-то, что оказалось куклой, монашком, в коричневой рясе.

Директор поднял монашка, хотел сунуть в карман, но, держа в руке, соображал ещё своё… всё смотрел на монашка.

Все смотрели на монашка.

– Выиграл в шахматы, – не больно-то хвастаясь, похвастался Родриг Иванович, – эротический подарок! – ещё посоображал: «туда или сюда» и, всё же, решив «туда», стал, поднимая, показывать перед собой кукольного монашка, как бы говоря, что это он, он, он! (монашек-мошенник), а он здесь директор, он здесь (директор) ни при чём.

– Гроссмейстер, чемпион, шахматист хренов! потеет, – буркал второй из кармана пауку на плече.

– Семейное это у них! Не можешь, так и не брись, в смысле – не брись, в смысле – не берись, в смысле – был согласен паук.

– Монах на весле… – продолжал Родриг Иванович, – …на весле… на весле… – не втыкалась гласная, – на ве-сѐ-ле! – наконец воткнулась, и паровозик двинулся, весело пыхтя и свистя, набирая ход, оставляя за собой завитки… тронулся:

– «Мо-нах ве-сё-лый!» – указывал директор на этикетку, будто он был ковёрный в цирке, а не ковёрный директор в тюрьме, указывал, – от-ли-чный весёлый подарок, поднимающий всем настроение! Особенно, если жертва вашей шутки не догадывается о том, что монах в любой момент может продемонстрировать собственный аппарат: «весло!», ха-ха-ха, во весь рост!» – Хи-хи-хи, ха-ха-ха, хо-хо-хо-хо-хо-хо!

«– Звините за перебивку, – загугнил зазолотившимся аксельбантом, явившийся цирковой укротитель зверей, может это был шпрехштальмейстер, теперь уже всё равно, – но утверждён ли, господин, что та анекдота вцельно для ушей?..»

«Полноте, полноте», – голоском м-сье Пьера оборвал шпрехштальмейстера-укротителя директор и тем же голоском вжал его туда, откуда тот вышел, а сам стал демонстрировать, демонстративно показывая «собственный аппарат во весь рост» монашка, хи-хи, ха-ха, ха…

Прервал первого и, сжав зубы, следил ревниво (тоже перенял у м-сье Пьера) за судьбой шутки второй (не исключено, что это был рыжебровый (не рыжебородый) Роман, а может и рыжебородый (не рыжебровый) Родион в кармане; теперь уже всё так перепуталось, настоящее Rokoko, как скажет потом сам же Родриг Иванович).

Цинциннат молчал… адвокат молчал… паук молчал. Директор послушал ухом второго директора, директор послушал ухом, принадлежащим второму директору, «за дверью» (как Родион мух в коробке) и, когда понял, что у всех его шутка повисла в воздухе, перемигнул и продолжал:

(Allegro, но не радостно) Какая шутка! Какая судьба! С полным основанием можно говорить, что человечество часто или редко, но повторяет ошибки, не учится… повторяет и не учится… ошибки… – и директор, наверняка не без всякого основания, бросил грустный и пристальный взгляд на адвоката, после чего оба директора стали в позу.

Он же (адвокат) – тот, который был преднамеренно грустно и пристально осмотрен, обвзгляжен, можно было бы сказать, достал из портфолио паспарту с требуемой фотографией и подошёл к Цинциннату, и показывал ему её на вытянутой руке, другую, при этом, засунул в карман, где лежала вчетверо сложенная, с заголовком, похожим кеглем и гарнитурой на заголовок «Правил заключённых», газета.

На паспортѐ, снизу, почти посередине (это и раздражало, всё – почти посредине; как сказал автор: лампочка в потолке и та не посредине), почти посредине было написано с завитком «Брудершафт».

Конечно же, это была подделка: «при помощи ретушировки и других фотофокусов»: фотошопа, компьютерной программы, программы Point, их наклонили друг к другу, и видна была изумрудная линия отреза на шее Цинцинната (необходимо было придать нужный поворот!); и месье Пьер грубо, сексуально грубо (так не целуют на брудершафт) впился губами в губы Цинцинната (видно было, что тоже не получилось, потому что м-сье Пьер засосал в себя только нижнюю губу, верхняя же, оставалась свободной и лишь приподнятой, как от удивления). Сбоку выглядывал профиль попечительницы учебного округа и несколько размытый, размазанный по фону парадной лестницы абрис шурина-остряка. «Боязно, поди? Вот хлебни винца до венца…» – было написано на лице абриса. И на множестве других абрисов вокруг не было никакого даже намёка на понимание того, что их обманывают, что им втюхивают…

– Поделка… это поделка! Это же подделка… – встрепенулся, взметнулся и опал снова Цинциннат.

На самом деле встрепенулся и топал тот один, из снова раздвоившегося Цинцинната… и хорошо!.. никто не видел и не слышал. Второй же, отвернулся, чтобы проглотить подступившую брезгливую тошноту. (Пакостненький запашок палача сквозил с фотографической подделки).