Приглашение на казнь (парафраз)

Публика в восхищении! Чуйки, кафтаны, тулупы, ротонды, платья-декольте шёлковые, шерстяные, ситцевые, сарафаны и комбинезоны, – осветитель! поскакал в восторге по залу (амфитеатру): арлекины-бродяги, разряженные в пестрые лохмотья калеки, проститутки всякие, смеральдины, франческины, коломбины, фанчески, серветтки, пройдохи-бригеллы, ковьеллы-ловкачи, шулеры-скарамуччи, тартальи-маски, злодеи, картонные носы, парики, шарфы, цилиндры, улыбки, гримасы, пьеро и пьеретки, пульчинеллы, клерки, гризетки, пажи, кардиналы, герцоги, принцессы, принцы, волшебники, карлики, художники и их жёны сплетенные и совокуплённые друг с другом в визгах и восторгах забытья, – радист выхватил и усилил то там, то здесь: «Любим! Ждём! Ату его! Ату! C'est un homme, oh!!!» Секретарша! Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла! на ходулях, жонглируя… Прокурор, жонглируя арбузами, дынями, спелыми вышнями и грушами (хорошую грушу не съедают, говорят, а выпивают, особенно если груша хороша, моченая) – кульбитами, курбетами, фляками49, флик-фляками, стрекасатами, сальто и рондадами или рундададами, если кому больше подходит, пробивался от начала к финалу, будто сорвавшийся со старта Юрген Меннель50 или, ещё лучше, как тот воин, неизвестный по имени, но который вынес перл на поверхность: «Радуйтесь, афиняне, мы победили!». Перл вынес, а вдохнуть не упел, отошёл как все, выдохнув, отдавая долг пространству (подстерегла его жизнь), а вот ещё великолепное сравнение, стоящее тех обоих: как раввин в синагоге, левой рукой разворачивал свиток, бежал словом, правой же, рукой, сворачивал его, чтоб прийти к некоему парадоксальному выводу.

Радист усилил на весь зал громкоговорителем: – Правая рука, вполне! может не знать, что делает левая!

Жонглёр, с видом победителя, зачастилспелыми дынями, арбузами и вышнями.

– Вот это – настоящий тенор! – рокотали зрители, и многие теряли чувство реальности, потому что были в стремлении быть захваченными мечтой и иллюзией. – Вот это вывод!

Вывод, который, кстати, не удалось опровергнуть адвокату, адвокату, как две капли воды, все же видят, похожему на Романа Виссарионовича (если честно – это и был сам Роман Виссарионович. Не могло же так случиться, что у обоих адвокатов была одинаковой длины заячья губа и одинаковой длины синяя бровь?)

«Зачем нам этот секрет? – вскакивал известный городской моноциклист на моноцикле. Городской остряк. Ему всё равно было, что борщ, что хвощ. За ним его друзья – остряки и городские шурины: «Полишинелев секрет! – кричали в мегафоны. – Полишинелев секрет! Хватит с нас Полишинелев!»

«Антре»! Клоуны! У них своё «Антре».

Адвокат же, носком щупая, по канату, под куполом, лишь на плотность воздуха правой, опираясь: «Эт-т-то, для в-ас вы-и-вод!.. – то левой рукой: Для нас эт-т-то, из-вини-те, предпосылка!..

– Ну! Это уже «Каучук»! – острило «Антре» по поводу предпосылки. – «Клишник»! – ехидничал шурин, глазом же, все косились и указывали на свидетельницш, пришедших вместе со своими ужасными мужьями, силовыми жонглёрами-свидетелями и соревнующихся в гибкости мышц и подвижности суставов в этом нелёгком, но имеющем успех у мужчин цирковом жанре».

Цинциннат читал…

Было написано: «Всё собрание защищает общая аура, повисшая жёлтым (что свидетельствует об активности собрания), повисшая жёлтым над Выездным Заседанием Цирка. Общая аура, проникая в толщь атмосферы, рассеивает её губительные катаклизмы и защищает Открытый Городской Суд от наносных проникновений».

Цинциннат читал и не понимал…

Смотри, козлище,

куда ты лезешь?

Смотри, кобыла,

какой козлище!

…читал и не понимал…

Меня ты любишь,

ему даёшь ты!

А я за стойкой

лакаю водку.

…читал, не понимал ничего, и ему казалось…

Цинциннат читал, не понимал ничего, ему казалось, что это… это несуразица, какая-то нелепость, чепуха, какой-то… да, правильно, какой-то mauvais ton, хотя на самом деле произошла ошибка – это взбудораженный, загнанный, повергнутый мельканием репортёрских метафор и заслезившийся в отчаяние глаз выхватил на странице рядом стихи:

Его ты любишь,

а мне даёшь ты!

А он за стойкой

лакает водку.

Опубликованные по случаю «Дня всенародной памяти (всенародного ликования)», ранее незнакомые стихи знакомого поэта, статуя которого, в сквере, «похожа на снеговую бабу», попали случайно на плачущие глаза Цинциннату, и плачущий Цинциннат не понимал, хотя на самом деле, конечно же, Цинциннат догадывался, что это и есть тот абсурд, та доведённая до «опушки бреда» жизнь, в которую (ведь сказал же Родион – «помилование»), в которую ему… нет… «ещё не время», но, может быть, ему будет предложено возвратиться… туда, ах! «где в три ручья плачут без причины ивы, и тремя каскадами, с небольшой радугой над каждым, ручьи свергаются в озеро, по которому плывёт лебедь рука об руку со своим отражением».

А белый лебедь на пруду

Качает павшую звезду

На том пруду, куда тебя я приведу.

Ах, обманет тебя жизнь, Цинциннат. У неё много вариантов. Обманет…

…и снова в уборную! топать, шуметь водой, кашлять в уборной… маскируя рыдания…

Но дальше, дальше.

Арабские прыжки, отрепетированные специально для сегодняшнего мероприятия, заняли главное место, закончились, и началось («finalmente!» – крикнул из зала до синевы бритый директор Родриг Иванович), finalmente началось судебное следствие… а то… как бы всё заседание не превратилось в цирк какой-то… кульбиты в курбеты, рондады в рундады, а те и совсем в комплементы (прошу заметить, не в комплименты, а в комплементы, хотя и в комплименты было бы неплохо) и в «белый лебедь ещё, – на пруду».

Прокурор, Адвокат (по пять тысяч слов у каждого). Да это десять страниц текста! С ужимками и жестами – час читать надо, но все терпели, терпели и в прениях мотали головами.

Терпели и мотали головами:

– исследовав доказательства!

– причинив ущерб!

– аргументы бьют мимо!

– исключить из обвинения!

– исключить обвинение!

– как белка в колесе!

– как белка в колесе, а на самом деле, как коту под хвост!

– «Я не чинил зла людям. Я не нанёс ущерба скоту. Я не совершал греха в месте Истины. Я не творил дурного. Я не кощунствовал. Я не поднимал руку на слабого. Я не делал мерзкого перед богами. Я не угнетал раба перед лицом его господина. Я не был причиной недуга. Я не был причиною слёз. Я не убивал…»

– Вот! указывал на исповедуемого Цинцинната Роман Виссарионович, – а вы говорите, десять заповедей! -

– Я не приказывал убивать. Я никому не причинял страданий, – продолжал кающийся. – Я не истощал запасы в храмах. Я не присваивал хлебы умерших. Я не совершал прелюбодеяния. Я не сквернословил. Я не давил на гирю».

Интересно, интересно, что он получит за все эти свои «Я не..»?

– Жизнь коротка – искусство вечно! – выдавал за своё, по поводу исповеди, прокурор, и стороны шли дальше:

– там гроб теперь!

– передать на поруки!

– причинить телесные повреждения!

– вредные последствия!

– Я хочу, как вы!

– Долой шапки!

– мягкое наказание…

– к чёрту всю вашу музыку!

– ещё немножко и вы их полюбите!

– Престидижитатор!

Все мотали головой…

– Человек грешен жить! – опять вступал, вместе с медными инструментами в оркестре, прокурор и выбивался вперёд, звоня собственной медью51, альтгорн такой, рожок с вентилями и мундштуком, на самом дел шут из шутов, похож на доктора, по прозвищу Говорящий Сверчок, которого пригласили к несчастному Пиноккио.

– Мёртвые сраму не имут! валко жить, да помирать терпко! продолжал полагающие ему пять тысяч слов прокурор: – жить мучиться, а умереть не хочется! – Верти, ни верти, а надо умерти! а это что за житье, вставши, да за вытьё? Свет в окошке – одно из приятнейших ощущений, всё, что оставила ему жизнь. Осужденный будет заключен в темный карцер. Общество и общение с людьми, так необходимые – будут изъяты (для счастья людей) – осужденный будет содержаться в полнейшем одиночестве. Его тело закуют в железо. Хлеб и вода будут его пищей, солома для подстилки будет дана в необходимом размере… до того времени, пока он не сделает свой выбор.

Прометеем прикованным стоит Цинциннат Ц. на горе Кавказ. Его мучит Орёл. Изматывает ветер. Раздробляет дождь. Леденит снег. Очень важна его тайна. Но, если вечно тебе будут раздирать печёнку одним и тем же способом?.. а там столько работы: людей вылепи из глины, раздобудь им огонь, Пандора52, сколько всего, сколько?..

Покатились слёзы.

– Conclusione, – заключил Сверчок: – Когда мёртвый плачет – это признак того, что он находится на пути к выздоровлению (кивок в сторону Цинцинната).

– Нет, нет и нет! – взметнулся адвокат, похожий на Сыча, который тоже, в качестве доктора, был приглашён к Пиноккио, хотя адвокат должен был по закону быть похожим на прокурора, который походил на Говорящего Сверчка. – Лучше век терпеть, чем вдруг умереть. Живи – почёсывайся, умрешь, и свербеть не будет. Жил – полковник, помер – покойник. Жизнь – сказка, смерть – развязка, гроб коляска, покойна, не тряска, садись да катись! – Вот как не весело у нас сегодня, вот что у нас сегодня, Ваша честь – и остальные четыре тысячи девятьсот шестьдесят пять слов заскакали, как лягушки на случку по мокрому полю.

– Когда мёртвый плачет, это признак того, что он не желает умирать! – заключил адвокат, так в глубине души и оставаясь консультантом Сычём из пиноккиевской сказки.

Когда это видел автор, чтоб лягушки по полю скакали на случку? Но, напомню: каждому дано было пять тысяч слов, а что можно из пяти тысяч сложить, если даже в самом маленьком словарике – тысяч их – ого сколько, минимум?.. тут, как говорится, и лягушки по полю поскачут.

Важные заключения не пронеслись мимо Цинциннатова сознания, вполне возможно оставшись в подсознании, в нашем ненасытном либидо.

Поговорить бы сейчас про либидо, но никто не поймёт. Никто не поймёт, как и до сих пор не понимал, не поймет, как можно прерывать заседание суда, ещё почти его и не начав? Надо только сказать, что цирроз печени случается совсем не от того, что ваша мама спала со своим любовником на одной с вами кровати. «Только не туда, только не туда», – шептала мама и ты не понимал куда, и не мог уснуть.

Обидно, конечно, когда, путём испытаний, преодолений и напряжения жил, так много деталей, фактов, нюансов, накрученных, столь готовых идти и бежать миль вдруг окажутся втуне, окажется, что раскрутить их уже некому, уже никогда никто не узнает, что у тишины нет ушей, потому что она сама сплошное ухо, а у темноты нет глаз, потому что она сама сплошной глаз…

Секретарь суда

Вниманию свидетелей и экспертов!

Председательствующий

По данному делу, материалы которого вам уже известны, вас выслушают в качестве свидетелей. Я хотел бы обратить ваше внимание на важность присяги… Я хотел бы обратить ваше внимание на важность присяги и святость ее. Имейте в виду, что закон предусматривает тяжкие наказания в отношении тех лиц, которые, несмотря… умышленно или по невнимательности… дают показания.

Панорамно дали в три ряда выстроенных свидетелей. Как хор в капелле – все оделись в костюмы высокого шитья или, как сейчас говорят, высокой моды, словом от кутюр или просто «Haute Couture». «Согласно с законом» – все являлись со всем своим – у кого что в душе зарыто – всё требовалось быть предъявленным. Стоя, будто хористы в хоре, они держали и показывали суду на вытянутых ладонях статуэтки и чучела… У кого в руках было чучело бесхвостой кошки, у кого – гипсовый раскрашенный слепок придушенной синицы, в полторы натуры – так ассирийские, а может древнеегипетские усопшие, на фризах в пирамидах, показывают судье мёртвых Озирису их древнеегипетских и ассирийских ибисов и гиппопотамов, символизирующих их жизненные, в посюстороннем мире совершённые грехи.

Хор, как сказал бы Родион, со всей присущей ему его правдивостью, в полном составе производил впечатление.

У Марфиньки в руках был сочащийся персик, и Марфинька его постоянно облизывала, чтоб капли не падали на пол. Смешно.

Марфинька одна! Одна Марфинька выделялась среди всех (да и как она могла не выделяться? – желаемый персик слаже килограмма конфет, другими, опять же Родионовскими словами, что ищешь, то всегда найдёшь!), выделялась среди всех устремлённым на него взором, и, как казалось Цинциннату, совсем не тем, тогдашним фабричным, а лёгким и правдивым взором возлюбленной, и, казалось, прижималась к нему нежным бархатом одетым телом…

варианты:

1. прижималась к нему нежным бархатом одетым телом.

2. прижималась к нему нежным, бархатом одетым телом.

Разница, как сказал бы автор в одну запятую, а всё-таки кордебалет!

…и, ни то, что кубической сажени ночи или квадратного дюйма – микроскопической части невозможно было разглядеть этой ночи на прозрачной паутине желания.

Ты обещала блаженство (как ты сама сказала, твоё словцо) «похлеще», чем в Раю… а кто знает, какое в раю, Марфинька? и ты будила определённые жизненные отправления.

У Марфиньки в руках был сочащийся персик. Марфиньке всякие фрукты полезны! (не устану повторять), «неужели не хочешь, ради меня, ради всех нас… Я была готова всё тебе дать. Стоило стараться!..».

Рядом с Марфинькой – всё же она оставалась в центре композиции, расплескав свои жёлтые, будто солнечные лучи, пятнами на всех – рядом стояли все те же персонажи: Родион стоял от директора в третьем ряду. У него в руках было чучело, понятно всем, бесхвостой кошки, у директора – гипсовый раскрашенный слепок придушенной синицы, в полторы натуры.

В глазах Цинцинната была растерянность.

Да, сколько таких, отчаявшихся… в сколькѝх глазах видел наш хранитель тюремных тайн этакого такого тюремного отчаянного ожидания. «Надежда, – как сказано, – есть и у тех, у кого больше нет ничего»

Явился несправедливо пренебрегаемый, да и не напрасно, потому что только от него зависело кончить на пять, а он… Уже на пять отпали бы все проблемы.

Явился с топором в руках («Разве можно сказать, что человек – плотник или музыкант, если видишь у него в руках топор или гусли?» – написал один писатель. «Писателей буду штрафовать», – тут же! написал директор и, тут же, добавил: – тем более что с топором, может стоять и палач), явился с топором в руках, перламутровый, как личинка м-сье Пьер. Он был в числе свидетелей (а мог бы, как сказал Родриг Иванович, и в преступники угодить). Он был уродлив, очень уродлив (горе уродует людей), не только мертвым перламутром халата, но и выбивающимися из-под полы ножками-сардельками и, из рукавов, ручками-сосисками, а в лице остались только губы, те, засосавшие на поддельном фальшивом фотомонтажном снимке «Брудершафт» нижнюю губу Цинцинната. Большие мясистые губы тянулись снова к нему и снова пытались засосать, и говорили: «Лимончик оставить?» «Фотогороскоп», «Висячая керосиновая (как сказала бы моя бабушка: «кирисиновая») лампа», «Мало света…» «Все эти наслаждения духовного, гастрономического, сексуального… порядка».

– Жил-был пόжил, да и ножки съёжил. Чем жить, да век плакать, лучше спеть, да помереть…– закончил на жалостливой ноте м-сье Личинка.

– Одноразово кто-то хлопнул в ладоши. Но репутация была основательно подорвана, и больше никто хлопать не стал.

Тут же глаз высветил Родиона, так и застал его, собирающегося второй раз хлопнуть.

– Свидетельствуйте! – не глядя, указал пальцем в Родиона Председатель.

– А у меня что, свидетельств? (вытащил из-за пазухи чучело кошки, без хвоста)… вот вечное моё наказание, вот мой единственный свидетель. Так если мне, её (подняв чучело над собой) всегда будут подавать, как той сумасшедшей из романа… «Фрида, я Фрида», Фриде, всегда! То так какая мне разница – за дверью быть или под дверью выть? А согласно с наблюдением, так у него даже с матерью не нашлось, в матери, даже, он не нашёл ничего с собой общего, не замечает даже, что из одного куска выкроены.

Цинциннат напряг глаза. Такое впечатление было, что говорил Родриг Иванович, хотя голос летел с третьего свидетельского ряда от Родиона.

– Может, – решил Цинциннат, – это говорит теперь в Родионе Родриг Иванович.

Но теперь, как раз, это уже неважно. Мнения их противоположно разошлись.

Не уверен в правильном употреблении в этом значении, вместе, слов «противоположно» и «разошлись», но шарм, простите, гламур в этом присутствует.

– Свидетель, не сочиняйте только историй! – жестом остановил Родрига Ивановича в Родионе, председательствующий. – Историю про кошку знаем… кто только не знает?

– И чучело сам сделал, – упрямо вставил с первого ряда хора Родриг Иванович

– Да! а синицей Вас… тибетские монахи наградили? – парировал с места Родион. Потом встал и, всё-таки, договорил положенную ему оставшуюся дюжину слов:

Умел пожить, умей и умереть. Не в гору живётся, а пόд гору, – и, не сдержавшись, добавил лишку: – У кого крошки изо рта валятся, тот скоро умрёт! – при этом Родион обвёл пальцем всех присутствующих, как фокусник в цирке.

И все присутствующие почувствовали у себя на губах, как будто бы крошки (от прошлогодней картошки), и все поднесли к губам руки, с платочками и салфетками. Кто и просто полόй (были и такие) вытер предполагаемые крошки с бутафорской бороды.

Цинциннат и сам проверил, нет ли у него крошек в усах.

Вот такой пятистопный ямб!

Поэтому все и мотали головой, кроме Марфиньки, и, поэтому, в заключительном слове дали Цинциннату тур вальса с супругой, которая пришла, если кто помнит, в с большими полями шляпе и в балетных тапачках на пуантах, что свойственней было бы Эммочке.

Наконец объявили во всеуслышанье приговор. Казнить нельзя помиловать! Публика сорвалась в аплодисменты. Цапля сомневалась и металась – не знала куда ставить запятую. Спросила. Снова разгорелся спор, но, так как время вышло, быстро погас. Председатель был в тупике. Но и тупик, все знают – благо, когда дорога длинна и мучительна, да и порой, кажется вообще в никуда. Поэтому, остановив публику, которая всё ещё по инерции продолжала мотать головами туда и сюда и аплодировать, переходя в овации, председатель суда (с тонким волоском на самой дуле носа) внёс пояснения и пояснил, что Цирк нужно любить всей душой, что нельзя сидеть спиной к манежу и лускать семечки перед представлением, что можно делиться всем кроме реквизита, что не дай бог считать цирковых кошек и в выходной день будить без повода, что долг надо отдавать с первой получки и нельзя посылать матом партнёра, потому что сбывается на 50%. «Помогай коллегам, не бездельничай! – призывал разволновавшийся шпрехштальмейстер. – Не оставляй ключи на столе! Страхуй, пассируй, будь всегда начеку и не говори никогда «последний раз»! Таким образом, исходя из правил, исходя из правил, в основании которых лежит многовековой опыт проведения выездных цирковых представлений, исходя из добрых нравов, исходя из свободы слова и волеизъявления и принципов концепции демократического уложения нравов в общественном устройстве, узнику предоставляется право выбрать самому. Мол, ему жить.

«Есть ли там жизнь?» – подумал, при этом, опять же во всеуслышанье, председатель.

Поэтому, госпожа Цапля может расставить знаки препинания по своему пониманию. Всё равно от этого вряд ли что изменится.

Секретарь, теперь в своей власти, поставила запятые везде. «Казнить, нельзя, помиловать». И ещё приписала (ах, с этими цаплями!) в скобочках: (на выбор приговорённого, у которого ещё столько! нераскрученных миль в икроножных мышцах, чмок!).

…на выбор приговорённого, у которого ещё столько нераскрученных миль в икроножных мышцах.

Амфитеатр ахнул! Явно, такого как раз ждали.

Цинциннат оглянулся. Все: кто снимал грим, кто костюм, кто пачки, кто тапачки – расслабленно, слегка устало довольные удачным представлением, в конце концов, тем, что обошлось без травм, никто в этот раз не упал из под купола, не был разорван хищным животным, раздавлен взбрыкнувшим конём, упав с коня… словом, переговаривались вполголоса, якобы не обращая внимания, хотя было видно… и Цинциннат мелко задрожал. «Всадник не отвечает за дрожь коня», – вспомнил Цинциннат. «Ездок был глуп. Умён был конь», – вспомнил ещё. Паук висел зацепившись одной клешнёй за трапецию под куполом циркового узилища и был похож на гнездо крошечной птички ремез, подвешенное на тонкой веточке над… Да разве об этом сейчас? Об этом сколько можно? Зорко, тонко и, говоря словом Родиона, «башковито», полагал греческий философ, что комедия, которая длится бесконечно, становится трескучей скукой.

И не до этого было Цинциннату… «…а что, там преподаватель разряда эФ может рассчитывать… не как у нас?» Мучительно билось сердце. Билось, билось, не выдержало и: – Потушите! – закричало.

И потушили.

«А белый лебедь на пруду».

Шлёпая, в темноте, Цинциннат добрался до кровати. Кровать была ему велика. Добрался, лёг, зевнул и, как сказал наш часто и метко цитируемый шутник-тюремщик – ножки протянул.

Паук, в луче снова показавшейся луны, спустился к Цинциннатову лицу и стал его рассматривать со всех сторон. Лицо как лицо, только бледное, иссиня-бледное. Но это Луна, она всегда всё преувеличивает. Паук спустился ещё ниже и попробовал лапой, лапой, лапой… и вдруг лапу резко отдёрнул, скукожился весь и повис неподвижно, будто снова превратился в гнёздышко маленькой птички синички-ремез.

Последний аттракцион53

«И снова день открылся шумом голосов». Вот теперь можно начинать с «Тили-тили» и с «тили-бом»! Теперь у нас весло… весело!

Не знаю жизни настоящей. Некого мне цитировать из жизни непридуманной, и не потому, что их (кого цитировать из жизни непридуманной) нет – жизнь моя среди Гесиодов, Гомеров, Ромео и Джульет, вот и приходится говорить их словами, музыкой… ямбами и хореями, а то, гляди, и октавами; поживёшь у Гоголя, у Пушкина, надо же где-то жить, и нет места тому, что не стих, что не вкладывается в размер и в размах. Вот и приходит на ум: «Тили-тили и «тили-бом».

Провожали Эммочку. Про него забыли, зато крепость украсили, разукрасили так, что повсюду трепетали флажки. Трепетали флажки, прощальные охи раздавались, гостинцы, поцелуйчики, словом, такое мог бы описать любой и не первосортный репортёр. Провожающие и отъезжающие… ах, что-то будет!

Затеяла игру. В жмурки. Всем завязали глаза.

Платок сложила Мэг два раза

И завязала оба глаза

Косому Виллу для того,

Чтоб он не видел ничего.54

Крепость такая старая – столько закоулков, да ещё отгулы, перегулы и загулы, в смысле, загулки. «Тили-тили», – позвенишь в колокольчик из бухгалтерии, а кажется, что из библиотеки, и все бегут туда: Утю-тю, утю-тю! – Ловить. Вот и дурила всех Эммочка, а сама пробиралась к Цинциннату. Пробиралась, пробиралась и пробралась. Открыла дверь (сначала не получалось – «всегдашняя возня» с ключами, заранее снятым у Родиона с пояса). Зашла и испугалась. Побежала вон. Колокольчик зазвонил во всю силу: «Тили-тили тили-бом!» Вот тут-то её и схватили, стали лапать, будто она была Марфинька, а не Эммочка. Пробился Родион: «Ну, хватит, хватит! Она же не Марфинька!» Все сняли повязки… и действительно – не Марфинька. Директор, мимо всех, протиснулся в камеру и тут же выскочил, и с криками: «Обманщики! Подсунули!» – побежал куда-то, сам не зная куда, и все ринулись за ним. Осталась Эммочка. Она же хотела сказать… Может она хотела сказать ему, что жизнь прекрасна и удивительна, и что смерти нет, потому что, сколько она ни представляла её себе – никак не могла представить. Потом и Эммочка побежала вслед за всеми «большими высокими, упругими шагами, уже подготовлявшими полёт». Все убежали, оставив дверь открытой. Куда убежали? Какая мне разница? Они мне больше не нужны. Герой мёртв и никто ему тоже не нужен. И стены, и окошко в решётку, да и сама крепость, и сам город, и сам весь мир ему, а значит и мне, не нужен, и даже паук… и даже газета, с невидимым в её глубине, красным заголовком большим кеглем и причудливой гарнитурой… и кулебяки… поэтому, пропади, – как сказал, пропавший вместе со всеми, бывший тюремщик Родион, – пропади оно всё пропадом!

На этом надо бы закончить роман. Но, поскольку у нас всё же роман, который роман-парафраз… Ах, сколько дискуссий на эту тему… О парафразе и парафразе… я бббы, конечно, поговорил о таком важном вопросе, внёс бы свою лепту в понимание или недопонимание, но теперь, когда это уже никому не нужно, буду заканчивать. Как уже сказано, у нас не просто роман, а роман-парафраз – надо отдать должное Автору, напомнить его заключительные мысли (это чем-то похоже на мой вариант (на то он и парафраз), только у него роман заканчивается на существах, которые были подобны ему, а у меня на существах, которые теперь мне никогда не будут нужны; и поэтому отправил я бежать их куда-то, чтоб «сами не зная куда».