Не оглядывайся вперед

– Это мальчики – после, в конце… – посмотрела она на «Яна». – За знакомство и за начало вашей работы.

– Как раз две бутылки, – констатировал Мэтью…

– Я бы хотела перед тем, как вы начнете работать над чем-то новым… вы ведь начнете?.. я бы хотела послушать «Smoke оn the water».

Желание «крыши» – закон…

По ходу вещи она то морщилась, то отрицательно крутила головой…

– Слова… слова… слова… как сказано у Шекспира… – услышали мы по окончании… – Даже странно… как вы, так тонко сработавшие «Феличиту», не слышите этой грубости… неделикатности… в, казалось бы, деликатнейшей теме алкоголизма… назовем это так… кое-где имеющего место быть, что глаза закрывать, в молодежной среде… «На землю – бряк»… Нет-нет… – затрясла она головой. – Нет. Абсолютно не то… Впрочем, вам решать…

Тонко, – прозвучало у меня в голове: – вам решать, жить или умереть.

– Ну, не стану мешать. Посижу в уголке…

Что было на очереди?

На очереди был «Юрай хип»…

Повозившись с «Easy living» и отвергнув этот безусловный суперхит по причине полной невозможности словесного его «исковеркания», мы задумались.

– А вы знаете, – подала голос из уголка наша гостья, – такую вещь «Stealing»?.. – и напела: – Stealing… Stealing… а… а… а…

– Светлана Юрьевна, идите к нам! – позвал Мэтью.

Она отмахнулась и зажала рот ладошкой: молчу, молчу, молчу…

Спустя какие-то полчаса «Stealing» было преобразовано в «Мини» (где «Мани» – там и «Мини»… но не «Мони»):

Мини! Мини! А! А! А!..

Не в последнюю очередь выбору темы нашего словесного творчества способствовала парочка стройных, в углу, ножек – одна на одну… верхняя слегка помахивает в такт нашему исполнению…

Нет, явно черед «Южнобережного» и «Ливадии»! Противостоять обаянию нашего идеологического босса сил больше не было!

– А вы знаете… – следя за рукой Мэтью, разливающей по бумажным стаканчикам (принесла!), развспоминалась Светлана Юрьевна… – Здесь, в этом подвале, лет пятнадцать назад было что-то вроде дворового детского клуба… Собирались девочки… даже мальчики… включался проигрыватель… «Над Кронштадтом туман… А кругом тишина…» – пропела она…

И я вспомнил… Про то, что подвал тот самый, мне говорить было не нужно, но я вспомнил! Ну, конечно! Тот самый туман! Та самая тишина! Над Кронштадтом!.. Это она ставила эту пластинку!.. Пионервожатая отрядила нас с моим дружком Вовкой дежурить два раза в неделю в этот самый дворовый детский клуб, над которым шефствовала наша школа. Но власть в этом самом клубе брала парочка местных, не из нашей школы, девчонок, все полтора часа дежурства крутившая этот самый «над Кронштадтом туман» и воображавшая себя (другого слова не подберешь) танцующими, пока мы с Вовкой (такие же 12-летние, как и эти девчонки) тупо сидели в углу, считая минуты до своего освобождения из подвала… С каким облегчением я вздохнул на прервавших этот дурдом летних каникулах!.. Это была она! Как мы ее называли, «Над Кронштадтом туман»! Ну конечно!.. Вот, значит, во что вылилось ее стремление к лидерству…

Двести пятьдесят грамм качественного портвейна без закуси (она принесла печенье) сделали свое дело.

– Ну что?… Не «шалтай-болтай»?.. – допивая, подмигнула мне «Над Кронштадтом туман»… (да нет… не могла она меня вот так вот взять и вспомнить…) – Лучшие крымские вина… Сама из Ялты везла. Как оказалось, для хороших людей… назовем это так… Споем?.. Там, где клен шуми-и-ит…

– Над речной волно-о-ой… – из вежливости подпел я…

– А вы знаете, – видя, что, не подхваченные остальными, мы с нею замялись, поспешил на выручку Ля, – что это песня не мужская, а женская. Да. Писалась для Зыкиной. «Ты любви моей не сумел сберечь». Потому и впечатление такое странное. Потому и мужика… мужчинами с удовольствием исполняется: как же, «ты любви моей не смогла сберечь». А ты чем в это время занимался? Пока она любви не смогла сберечь…

Дружно похихикали.

– Пойдем на воздух покурим?..

Я внимательно посмотрел (что-то часто я в последнее время стал внимательно смотреть…) на «Яна». «Тот» поднялся, пошел вслед за Светланой Юрьевной.

– Что, больше никто не курит?.. – обернулась в дверях она…

…– О чем вы с ней говорили? – посадив «Над Кронштадтом туман» в маршрутку, мы с Яной шли вдоль набережной.

– Подожди… – она отклеила усики… – Так. В принципе, ни о чем. То… сё… В первый раз в жизни закурила…

– Спасибо тебе. Что за ней пошла. Ситуация неоднозначная… Если ей подыграть… в этом вопросе с тобой… на какое-то время спокойное существование нам обеспечено… даже с «алконавтом Моней» в репертуаре… С другой стороны…

– Нет никакой другой стороны. Ни другой, ни «если»… И ты прекрасно это знаешь. Ты мне нравишься. А я – Олику. Нравлюсь. «Назовем это так»… И если я тебе безразлична… то Олик, чуть что, ее убьет. «Назовем это так»…

– Нет. Не назовем… – приобнял я ее… – Кажется, накрапывает… Пошли в метро.

***

Воскресенье.

ДК железнодорожников.

«Феличита» и «Мани» – позади…

Зал – на ушах!..

…Ля начинает на клавишах проигрыш-риф.

Олик:

В бабушкином комоде,

Покрытый пылью лет,

Лежит журнал о моде,

Какой теперь уж нет.

Мы с «Яном»:

Мини! Мини! А! А! А!..

Олик, под клавишное сопровождение:

Только где вы ныне,

Подруги в мини,

Гитары и рок-н-ролл?

Все песни спеты,

Грустят паркеты,

Сильней с каждым днем слабый пол.

Как прекрасны в мини

Тех дней богини,

Как счастлив был тогда!

А ныне мини

Нет в помине,

Счастья ушли года

Навсегда…

Полный вход в риф-проигрыш гитар, ударных и баса!..

Трио-вокал:

Даже собственной крошки

Чудо-ножки

Я стал как-то забывать.

И я боюсь,

Что вот-вот сорвусь

И начну с крошки всё срывать!

Как удобно в мини,

Почти как в бикини,

Без лишнего труда

Прыгать, бегать,

Плавать, ехать…

Но счастья ушли года…

Навсегда!..

Мини! Мини хочу!

Мини! Мини хочу!

Мини! Мини! Оу-оу, Мини!

Мини, мини, мини хочу

И кричу!..

Выдали всё, что могли… На нуле…

Есть, есть ответка зала!

Есть волна!!!

Всё отлично! Ура!..

Дальше спокойно гоним «Крепче держись», «Easy street»… И от «Алконавта Мони» Олика уже – не удержать…

Что это?.. – в обоих боковых проходах зала скапливается что-то знакомое мне по молодеченской танц-веранде: под риф всех времен и народов – три шага вперед… три шага вперед… три шага назад… два шага назад…

– Твои?.. – догадавшись, вопрошаю Олика на ухо, подставляя свое:

– Привет столичным от молодеченских!..

***

На скамеечке в парке пытаюсь представить выходящую «покурить» нашу молоденькую Яну… после стакана портвейна затягивающуюся первой в жизни затяжкой… Хорошо хоть, сигареты дамские… Эти бросаемые на нее взоры… Не было ли чего кроме взоров?.. Меня передергивает… Срочно надо заканчивать!..

– Извини… опоздала… – Светлана присаживается рядом.

– Ну, как впечатление от концерта?

– Ужасно… Ужасно… Не то ужасно… – спохватилась она… – а то, что в зале творилось! Это какой-то… средневековый шабаш… – не нашла она другого определения. – Танец рабов. Мрачных. Тупых. Что это было? Откуда?

Я промолчал.

– Я понимаю, проблема не в вас, а в них. Вы за них не в ответе. Но… если таки́х эмоций вы ожидаете от своего выступления, тогда-а-а…

– Видишь ли… раз уж мы на «ты»… все это – недоразумение, этого больше не повторится. Поскольку… – не дал я ей спросить «почему я так уверен?»… – Поскольку мы тоже работаем с молодежью, не только вы там у себя. Но и мы. У себя. Разъясним. Попросим. В публике есть свои лидеры. Сработаем через них.

– Тут… вопрос уже не будущего времени, а…

– Хочешь нас закрыть?

– Слава богу, вас никто еще не открывал. А то б закрыли на раз! Как раз хотела попробовать вас открыть… внести в список… Получила так – до сих пор опомниться не могу…

– Кто же этот наш «добрый зритель в четвертом ряду»?

– Мой… гражданский муж… назовем это так…

Я поежился (что-то часто в последнее время я стал ежиться).

– По совместительству и… – усмехнулась она, указав пальцем в потолок… в небо… – Веселого мало… Навязался в провожатые: «Не чрезмерно ли ты увлеклась этими своими новыми протеже? Надо глянуть». Глянул. До последнего номера еще сидел крепился. А после – таких звездюлей мне прописал в своем кабинете! Вчера.

– И что теперь делать?

– К утру подобрел. Сошлись на том, что подумает… Плохо то, – скосилась она на меня (взгляд и впрямь завораживает…), – что он подозревает.

– Что? Кого?

– Что я неравнодушна не к новым своим протеже… а к кому-то конкретному…

– К кому же?..

– К тебе… Видишь ли, он не в состоянии представить себе, что можно быть неравнодушным… неравнодушной к кому бы то ни было, кроме начальства. А начальство у вас – ты.

– Где ж ты такого сладкого подцепила?

– Не твое дело. И не я его, а он меня.

– На его месте я сделал бы то же самое. (У меня в голове начинал созревать план)… – И не сегодня, а пятнадцать лет назад в том самом подвале (логика фразы – на грани фантастики).

– А я думаю: что же такое знакомое… Так это ты тогда… по углам жался… Ничего себе пьеса… Шекспир отдыхает… Я тебе правда нравлюсь?

Я кивнул (не озвученное – не ложь… да и взгляд завораживает).

– Вот что. Приведу к нему тебя (наконец-то!). По-моему, единственный способ остаться вам на плаву – разделить тебе со мной порку.

В голове моей всплыли сцены из «Кабаре» Боба Фосса…

***

– А-а, кумир нашей Светланы Юрьевны!.. Заходи! Заходите, Светлана Юрьевна!.. Беллочка, сообрази нам (по громкой связи… и, Беллочка, вроде, с одним «л»)…

– Ну… вздрогнули…

Вздрогнули… Не портвейн – коньяк. Не печенье – салями. Ставки растут.

– А теперь – начистоту. Не возражаете, молодой человек?..

Порка!.. Я приготовился получить удовольствие… разделить, так сказать, со Светланой…

– Такие, как вы, нам нужны! (Что же у них сегодня ночью было?..) Что такое эта «Ромашка»? Рассадник сифилиса. Как там у вас?..

– Ля финита дивано пиано, пиано – поспешил подсказать я.

– Во-во… Ля финита… – с удовольствием повторил он. – Там еще что-то такое…

– Мон ами синьорина за два мандарина? – попытался угадать я.

– Точно! – ударил он себя по колену.

– Помидоро рассоло на после спектаколо, – развил я успех.

Рано радовался.

Отсмеявшись, он посерьезнел.

– Что у тебя со Светланой? В глаза смотреть.

– Валентин Валентинович, не поверите. Мы друзья детства. Двенадцатилетними еще в одном подвале…

– Что-о!..

– …дежурили в детском клубе по заданию пионерской организации.

– «Над Кронштадтом туман… А кругом тишина…» – сделав мне большие глаза, пропела Светлана. – Помните, я вам рассказывала?

– Туман помню. Так что у тебя со Светланой?

– Встретились неожиданно. Через пятнадцать лет. У меня всё в порядке: семья, дети (озвученная ложь – грех в зависимости от обстоятельств).

– Сколько у тебя?

– Дв… Трое. И жена, – зачем-то добавил я, ощутив под столом толчок. – Дача. Машина. Родственников за границей нет.

– Ты мне поёрничай!.. Дача у него… Если дача – значит, есть где. Понял?

– Соврал. Нету дачи.

– То-то. Хотя… можно и в машине… До которой тебе – как до луны. У кого дача-машина – лабухами на швайках не стоя́т.

– Вы знаете сленговое название гитар!

– Она, – указал он на Светлану, – всё знает. Всё и всех. Я ее специально на все эти ваши… джем-сейшены… отправлял, и в Тбилиси, и в Ригу, и в Питер.

– в Ленинград, – «поправил» я.

– Павары мне…

Господи, а с этим я, что ли, в футбол во дворе в детстве гонял?! Была у нас парочка братьев беспризорно-бандитского вида на дворовой сетке: заспоришь с ними по поводу гола, а в ответ это самое «Павары…» (поговори мне).

– В общем, так. (Приговор). Светлана Юрьевна мне докладывает обстановку в зале на следующем концерте – раз. Про алконавта песню – на… – два. И если кто мне донесет… а он донесет, не сомневайся… что ты со Светланой Юрьевной… по заданию пионерской организации… ну, ты понимаешь… – сядешь. И не на жопу, а туда самое – три. Всего хорошего.

Он уткнулся в бумаги.

Мы на цыпочках вышли.

***

Разговор с Оликом был трудным. Да и понятно: как теперь молодеченских от концертов отвадить? Олик же не дебил, понял всё сходу, информацию передавать «своим» зарекся. Но ведь сами узна́ют. Разве что умолить не вставать – не ходить. А где гарантия?.. Рассуждая так, я вел к полному и бесповоротному отказу от «Алконавта Мони».

Вроде, уговорил. А где гарантия? Да нет, вроде, дошло…

– Надо, знаешь что? – постарался я подсластить пилюлю поникшему собрату по сцене. – Нужен хит. Не такой, как «Мани» и «Мини». Ураганный! Чтоб вставать под него – и в голову не пришло. Чтоб в кресла вдавливало! И слова – народу близкие и понятные. Чтоб твои остались довольны. Да?

– Да.

– Вот и давай думать.

И стали они думать, и думали они три дня и три ночи…

Часа через полтора остановились на близких и понятных народу словах «сетки три», призванных заменить «set me free» одноименной вещи изначально не хард-роковой группы «Sweet», в свое время почему-то вдруг разродившейся альбомом «Sweet Fanny Adams».

Всё в этой вещи должно было быть идеальным – мощный высокий вокал, идеальное трехголосье главной фразы, космическое гитарное соло, безупречная слаженность трех (без ритм-гитары и клавиш) инструментов и… соответствующий всему этому «глубоко народный» текст. Если все это удастся – наши «Сетки три» затмят тоску молодеченских по утраченному раз-навсегда «Моне»… а заодно и продемонстрируют публике наш истинный исполнительский потенциал. Обидеться может лишь не участвующий во всем этом Ля (он не обиделся… за что и был награжден раскручиванием над головой прямо за клавишами сетки с картошкой… что, кажется, захватило его больше, чем основная клавишная работа в остальных композициях); у «Яна» отсутствие инструментальной партии компенсировалось участием в вокале.

Дело оставалось за текстом. Связанным, естественно, с тремя сетками. В двух руках.

Ох, и намучились мы с этими сетками! Хочешь представить товар лицом – подгоняй товар к лицу, а лицо к товару. Разругались все в пух и прах! И уже когда всё, вроде, наладилось, дело чуть не дошло до драки: «Ян» как мог разнимал Мэтью и Ля, засветившего, увлекшись, сеткой барабанщику по макушке… слава богу, почти пустой… сеткой… всего лишь с парой картофелин… Мэтью потом припечатал все же Ля лопатками к полу. Уже хохоча от того, что представил все это со стороны.

– Может, и на сцене так сделать? – спросил из-под Мэтью Ля, тут же получивший по ребрам. В шутку. Но надо знать шутки нашего Мэтью…

А до того…

До того – бесконечная руководимая Оликом спевка на этих самых «а, а, а, сетки три»… бесконечные сбои Олика в своем, бешенного темпа, соло… бесконечные наши с Оликом мучения с текстом… – всегда и везде в центре был Олик. У него появилась надежда. На… Просто: надежда.

Знали бы, в какую добровольную каторгу загоним себя этой вещью – может, и не взялись бы… Чего стоит одно «взятие петуха» мной на третьем «а» трехголосья! И это уже в практически отрепетированной вещи…

А вот другая чаша весов: полный зал, катящая как по маслу вся наша программа и наконец долгожданная премьера перед сотнями лиц, застывших в сладком предвкушении чего-то еще более крутого!.. финального!..

Четырехкратное вступление-тёрка… переходящее в безудержный риф-напор!..

…Олик:

Третьего дня

Будит меня

Милка-жена: дескать, принес бы картошки

Трехголосье:

Сетки три-и-и!

Олик:

Месяц пройдет –

Кончится мед,

Взял бы сгонял: трескать чего будет трошки!

Трехголосье:

Сетки три-и-и!

А! А! А! Сетки три-и-и!

А! А! А! Сетки три-и-и!

Олик:

Допри-и-и!..

Межстрофный риф-напор!

Женщина, сгинь,

Слушай: прикинь:

В двух-то руках можно ли то, что сказала:

Сетки три-и-и?!

Милка-жена

Слезла с окна,

Сетки взяла и – в направленьи базара!

Сетки три-и-и!

А! А! А! Сетки три-и-и!

А! А! А! Сетки три-и-и!

Допри-и-и!

Соляк Олика!.. Чистый!.. Без сбоев!..

…Новый безудержный риф-напор!

Раз вышел сам

В универсам

Милку-жену встретить согласно примете:

Сетки три-и-и!

Бабы – толпой,

Сетки – рекой!

Где же мои, Господи: те или эти

Сетки три-и-и?!

А! А! А! Сетки три-и-и!

А! А! А! Сетки три-и-и!

Допри-и-и!

Финальный риф-напор!..

Cоda: короткий спаренный удар!..

(В последнем «А! А! А! Сетки три» я почувствовал, что уплываю… что от меня остается один лишь голос… Не напортачил ли я при этом с бас-партией?..)

***

Почему я предложил Светлане зайти ко мне?..

Зачем за книжками в шкафу отыскал от себя же спрятанные полбутылки муската «Лоёл», оставшиеся от… неважно кого?..

Не было ли это тем, что называется «поиметь свое детство»?..

***

Всё покатилось, как колесо под гору.

И вышли мы из-под этого колеса свободными и обновленными!

– Гран-при Каннского ипподрома, – отозвалась о «Белочке» Светлана во время очередного посещения моей берлоги.

Ревнует, – подумал я.

Светлану перевели в другой сектор, вне юрисдикции Валентина Валентиновича, и тот быстренько переключился на новую «гражданскую жену»… назовем это так… Вследствие чего мое «сяду… и не на жопу…» естественным образом аннигилировалось. Как и все угрозы гражданской казни нашего славного бит-квартета: новый куратор рок-н-рольного направления нашего прихода сходу выразил нам свою симпатию. Мы стали вольны делать все что заблагорассудится! От выражения «благой рассудок», разумеется. Жопу, на которую я не сел, со сцены показывать по-прежнему не рекомендовалось.

Глубже и свободнее всех вздохнула Яна: со Светланой они больше не пересекались… Второй по интенсивности свободный вздох принадлежал мне: я снял с души грех гендерной неразберихи между девочками…

На сцене же вместе с нами по-прежнему безобразничал «Ян» в этих своих неподражаемых усиках. С тоской поглядывавший на них Олик усилил тайное обхаживание предмета своего обожания. Плел, что называется, сети. Как умел.

Новый куратор с удовольствием аплодировал нам из царской ложи на каждом нашем концерте после каждого нашего номера: после «Феличиты», «Мани», «Easy street», «Крепче держись», «Мини», «Сетки три» и «Алконавта Мони» (молодеченские держали слово, да и «Сетки три» внесли свой вклад в дело припечатывания их к креслам до самого финиша программы). На всё про всё уходило теперь практически целое отделение. Притом не всегда мы работали на чьем-либо разогреве. Нас явно «внесли в список». Где-то на горизонте, может быть, уже светил наш разогрев именитых гастролеров во Дворце спорта… По городу поползли слухи о «безбашенной банде», беспрепятственно исполняющей мировые хиты.

Золотые времена!

О которых можно было бы – бесконечно…

***

– Александр Александрович, пожалуйте к нам в гримерку, – пригласил я после очередного концерта нашего нового покровителя. – Это только называется «гримерка», а сейчас она…

– Ну почему же… только называется?.. Неужели никому из вас не нужно разгримировываться? – лучезарно улыбнулся он мне.

– …А сейчас она столовая. От слова «поляна»… – под мороз на лопатках (откуда он узнал?!) распахнул я дверь перед ним.

– Не волнуйтесь, я сохраню ваш секрет… – пока мы еще не вошли, шепнул он мне на ухо, подтвердив сказанное кивком с закрыванием глаз.

Поляна, не изобилуя разнообразием, все же радовала. Одно то, что стаканчики были не бумажными, поднимало нас в наших глазах. А уж то, что из некоторых небумажных стаканчиков торчали бумажные салфетки, вообще было сном наяву!

Надо будет вставить всем за эксплуатацию Яны… «Яна»… – подумал я. – Не раскрылась ли она своими сервировочными хлопотами перед Мэтью и Ля?..

– Шампанское?.. – вырос перед Александром Александровичем Мэтью с белоснежным полотенцем, перекинутым через руку.

– Приятно видеть подобный сервис в чисто мужском коллективе… – посмеялся Александр Александрович. – В мое время… хотя, кажется, я не старше вас, Михаил… не так ли?.. начинали с пива…

– …с добавлением «Пшеничной», – подхватил Мэтью.

– …это называлось «ёрш», – следя за наливающим Мэтью, продолжал наш новый босс. – Культура коктейлей, воспетая в «Москва – Петушки», в наших палестинах вышла именно оттуда…

Мы сделали вид, что не интересуемся запрещенной литературой.

– …вышла и дошла до «Ромашки», – весело глаголил Александр Александрович, – воспетой бит-квартетом «МЯМЛО».

– Есть вопросы к нашему названию? – спросил я.

– Нет. Нет. Что вы! Пошедшее в народ слово – не поймаешь. Вылетело. То, что я слабо себе представляю объявление вашего коллектива на… закрытом мероприятии… вы понимаете, о чем я… – моя личная проблема.

А он провокатор, – мысленно заключил я, заодно вспомнив мое приглашение его в гримерку. Вслух же спросил:

– А какое бы вы, Александр Александрович, предложили название?

– «Лямуры́», – резко повернувшись, посмотрел он мне прямо в глаза (раскрывая перед нами свою осведомленность обо всем, что делается у нас в коллективе). – «Песняры», «Верасы», «Сябры» – коллективы народные, всенародно любимые, а «Лямуры» – молодежная группа, пародийным образом обнажающая нездоровые тенденции в жизни и в музыке. Как вам такое? Оп-па! А что это мы приуныли? Шуток не понимаем? Я шучу! Саечка за испуг!.. – похихикав, он занялся своим шампанским.

Вслед за ним все мы быстро промочили горло.

– А в этих ваших «Трех сетках» Ян… не играет?

– Я пою: А! А! А! Сетки три-и-и, – «спел» «Ян» свою, третьим голосом, партию.

– А я даже не пою, – откусывая бутерброд, вякнул Ля.

– Гитара, бас и ударные, – с бутербродом же во рту подтвердил я. – Как в оригинале. Жесткая вещь.

– Ну, вы-то как раз, – тоже закусывая чем бог послал, обратился к Ля наш босс, – на переднем плане. Со своей картошкой. Хоть и на заднем. Кстати, картошечка та самая? – указал он на миску с вареным картофелем.

– Та самая… – «подтвердил» «Ян»… под взглядом босса добавив: – Александр Александрович…

– Язык сломаешь, правда? Сан-Саныч – тоже не в ту степь: какой я Сан-Саныч? Мне до Сан-Саныча еще лет сорок: очки, лысина, бородка, мы-мы-мы… – прошамкал босс… – Мямло какое-то…

– Мы на «Лямуры» согласны, – сказал я.

– То есть, ни о какой демократии в бит-квартете «МЯМЛО» и не слыхивали? – расцвел он. – Вы, Ян… согласны?

– Не слыхивали, – подтвердил «Ян». – А что это такое, демократия? Александр Александрович.

– На «Лямуры» согласны, я имею в виду?

– То есть, вы тоже не знаете? – не поднимая головы, «Ян» улыбался. Морща усики.

– Ну, хорошо. Просто Саша. И на «ты».

– Интересная фамилия… На «Лямуры» я, товарищ Инаты, согласен.

***

– Вот, значит, как… – увидав цветочки в вазе, застыла на входе в мою берлогу Светлана… – Таким темпом мы… С ним у нас тоже…

– Давай забывай…

Через минуту уже казалось, что дальше прихожей дело у нас не пойдет…

– Я пингвинчиком… – перебралась она все же в комнату…

…– Ну, и на каком ты теперь фронте? – через час в комнатной тишине подал я голос… – «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону».

– Меня Николай Николаевич к себе взял… – сквозь сон пробормотала она… потихоньку приходя в себя: – Что, в горкомовских ты не… нет?.. Ну, неважно. Запомни только: Николай Николаевич.

– Зачем?

– Затем, что я тебя к нам перетащу. Не сейчас. Наиграешься – тогда.

– Ты не ответила на вопрос.

– Николай Николаевич ни на каком фронте.

– То есть на всех сразу?

– Мг…

– И… за какие же это заслуги тебе такая честь?

– За «Алконавта Моню». Шучу… У нас никогда никто не знает. За какие заслуги. Работаем – и всё… Подозреваю, дело здесь не во мне.

– В Валентине Валентиновиче?

– Мг… Трое детей – это не у тебя, а у него. Неженатому наверх дороги нет. Кто-то настучал, вероятно. На него…

– А Валентин Валентинович так просто взял и тебя отпустил? (Тут я и узнал, что настал черед «Белочки».) И про бит-квартет МЯМЛО моментально забыл?

– Николай Николаевич ему посоветовал. Моментально забыть.

– Почему?

– А вот этого даже я не знаю.

– Ну, ты хоть шило на мыло не сменяла?

– Что ты! Николай Николаевич – не по этой части.

– Так по какой же? Ты лично теперь по какой части?

– Молодежное направление. Аналитика… Назовем это так…

– И как переход? Дался легко?.. Скажи… тебе ведь все эти… джем-сейшены… были до лампочки, верно?..