Последние станут первыми

Я молча повиновалась. Явно офицер в отставке: нарастают императивные интонации, входит в привычную роль командира… Плевать, мне это на руку. Моих целей проще достичь под его руководством, а ему нужен хвостовой стрелок.

– С «Сайгой» дело имела? Сама зарядишь?

– Если покажешь, как.

Он снарядил магазин, присоединил его – и споро проделал обратные операции.

– Теперь сама. Молодец, руки на месте. Дошли патрон. И в карман возьми про запас, патронов много не бывает. Всё, пошли на выход. Ардон!

Я вышла на яркий солнечный свет, увидела видавшую виды «Ниву», у дома напротив труп, похожий на груду тряпок – и голова опять закружилась.

Вцепившись в карабин, я огляделась, и стала между выходом и машиной, держа оружие наизготовку. Сергей в несколько приёмов перетаскал из магазина охапку ружей, груду коробок с патронами, загрузил их на заднее сиденье и сел за руль. На шее у него висел бинокль.

– Назад садись! – скомандовал он, открывая переднюю дверцу. Я забралась на заднее сиденье. Ардон вспрыгнул на «штурманское» место, и Сергей тронул машину.

– Слушай сюда. Сейчас съездим, осмотримся. Почему-то эти, двинутые, всё утро шли туда, – он махнул вправо, – к реке. Поедем, посмотрим. Я понял, что они бросаются на движущееся. Если затормозим прежде, чем нас увидят, то быстро привыкнут, что стоит тут какая-то дура, которой раньше не было. Понаблюдаем и уедем. Машину им не догнать. Окна я закрыл. Задача понятна?

– Так точно.

– Ты что, в армии служила?

– Нет, просто вырвалось. Умеешь построить.

– Кто на что учился… Всё, подъехали.

Набережная и берег реки были забиты людьми. Кто- то спускался к воде, пил, черпая горстью или опустив лицо в воду. Над набережной стоял нечленораздельный шум, словно гул пчелиного роя. Он проникал даже сквозь закрытые окна. Похоже, некоторые повторяют одно и то же слово, как тот «семьдесят третий», к которому мне удалось присоединиться.

Несколько магазинов, выходящих на набережную, были разгромлены. Повсюду валялись огрызки фруктов, куски хлеба, чего-то ещё… Среди мусора лежало несколько трупов. Их никто не убрал, даже не оттащил в сторону.

– Тьфу, блин… И гадят здесь же. Смотри, смотри!

Сергей сунул мне в руки бинокль, и окуляры приблизили всю эту фантасмагорию – так, что ужас ледяной лапой сдавил моё горло.

Стеклянная витрина фургончика со сладостями – и пожилая раскосмаченная женщина, бьющаяся об неё головой в попытке дотянуться до кремовых тортов. Стекло забрызгано кровью, кровь течёт с разбитого лба, капает на грудь, а она всё продолжает долбиться головой об стекло… Хочет разбить витрину, чтобы достать пирожные, или пытается вынести себе мозги? У них что – болевая чувствительность исчезла? Вот она пошатнулась и осела на асфальт, бредущий мимо парень в спортивном костюме наступил на её откинутую руку… Оба никак не отреагировали.

Спариваются в позе «догги-стайл» мужчина и женщина средних лет… Стоп, я подумала «спариваются»? Не трахаются, не занимаются любовью или сексом. Спариваются, ритмично ухая, на глазах равнодушной толпы – или стаи? Но в стае должна быть какая- то иерархия, а здесь аморфная масса.

Мужчина, видимо, причинил партнёрше боль – она взвизгнула и укусила его за руку. Он, не прекращая фрикций, свернул ей шею, подхватил за плечи и продолжил процесс, ухая всё громче и громче, не обращая внимания на то, что её голова безжизненно болтается.

Бинокль выпал у меня из руки. Сергей молча забрал его и приложил к глазам.

– Ты видел эту парочку справа? Он в зеленой майке…

– Видел.

Меня ненадолго вырубило. Когда я очнулась, женщина лежала на мостовой, белея задом из-под задранной юбки. А её убийца выходил из дверей магазина с батоном колбасы. Идущий навстречу парень попытался выхватить колбасу, получил сокрушительный удар в ухо, дал сдачи, и оба, вцепившись друг другу в глотку, упали на мостовую. Рыжая девочка лет десяти подхватила колбасу и кинулась прочь, двое подростков побежали следом…

– Слушай, поехали отсюда. Я больше не могу.

– Не нравится – не смотри. Нужно понять, с кем мы имеем дело. Ещё десять минут – и поедем. Ты заметила? Они всё прямо в штаны валят.

– Не заметила. Мне и так хватило.

Справившись с дурнотой, я продолжала смотреть в окно, не в силах отвязаться от мысли, что сплю и вижу кошмарный сон.

Парень с разорванным ртом, бредущий куда-то с половиной батона в руке.

Старуха, перемазанная кровью и шоколадным кремом.

Подросток в чёрной майке с дикарским удивлением рассматривает яркие коралловые бусы на шее тоненькой девушки, пытается их сорвать – она визжит и раздирает ему лицо ногтями…

«Нива» дёрнулась вперёд, и я вцепилась одной рукой в сиденье, не выпуская из другой карабин. Несколько «семьдесят третьих» побежали вслед, но быстро отстали. Мы остановились в нескольких кварталах от набережной, посреди площади и устроили военный совет.

– Рассказывай, что увидела.

– А ты?

– А я потом.

– Ну, что… Никакой организации. Ни групп, ни пар. Каждый сам по себе. И тут же все против всех. Навыков нет. Заметил, что все пьют из реки? Хотя в магазинах полно воды и напитков. Ни у кого не видела открытой бутылки, банки, вскрытого пакета с чипсами. Хлеб, колбаса – то, что не упаковано и пахнет. Похоже, остались только инстинкты. Галдёж, как в обезьяннике… Связной речи нет. Некоторые вроде что-то талдычат, повторяют без смысла, как попугай. Один на улице повторял «опаздываем» – может, говорил с кем-то, когда это случилось?

– Случилось – что?

– Хрен его знает. Что-то.

– Всё? Ни у кого нет ничего в руках. Я ещё утром заметил: когда они одного такого же добивали толпой, ни у одного не было ни камня, ни палки. И вожаков нет. Стадо.

– Похоже, болевая чувствительность на нуле. Как эта бабка долбилась головой о стекло – бр-р-р…

– Бешеные они какие-то. С пол-оборота заводятся. Что случилось, как думаешь?

– Понятия не имею. Массовое отравление – чем? Вода? Какой-то газ? Нет таких заболеваний, чтобы здоровый человек проснулся идиотом. Самое главное: мы-то отчего в своём уме?

– Вот я и говорю: сдёргивать надо. Пока не прилетели и не разобрали нас на анализы. Значит, так. У тебя документы с собой?

– Нет, дома.

– Где – «дома»?

– В больнице.

– Ты там живёшь?

– Да, в подвале.

– Ладно, хоть не в морге.

– А там патологоанатом живёт.

– Ты что, серьёзно?

– Абсолютно. Переоборудовал один бокс и живёт.

– Ну и бардак у вас в больнице, однако. Ладно, сейчас заезжаем в пару магазинов по дороге, затариваемся, я тебя подбрасываю к больнице, еду домой, потом забираю тебя – и на объездную. Да, ты водишь?

– Вожу что?

– Машину, блин!

– Нет, – подавленно сказала я.

– Ладно, стреляешь, и то хлеб. Что ещё от бабы требовать… Выходи, прикрывай. Ардон, пошли.

Он впустил пса в открытую дверь магазинчика, помедлил несколько секунд и вошёл туда сам. Я топталась у машины с карабином наперевес, поглядывая по сторонам, пока он загружал в «Ниву» коробки с тушенкой и упаковки минеральной воды.

В булочную Сергей зашел только после того, как Ардон прочесал торговый зал и подсобку.

– Пошли сюда.

Я вошла вслед за ним в ювелирный магазин и слова сказать не успела, как он разбил моей монтировкой – значит, и её прихватил? – несколько витрин с золотыми украшениями.

– Ты что, рехнулся? Что ты делаешь?

Он одним гибким кошачьим движением повернулся ко мне, и на лбу у меня выступил холодный пот. Я уже видела это лицо – маску ярости с неистовыми бледными глазами… Вчерашняя сцена на базаре, Стасик размазывающий кровь и слезы по своему лицу пожилого ребенка…

– Ты со мной так не разговаривай, поняла? – сказал он медленно, с присвистом дыша сквозь зубы. – У меня после контузии нервы ни к черту. Повторяю ещё раз, для тех, кто в танке: распоряжаюсь я. Ты делаешь, что сказано. А нет – чапай пешком в свою Хомутовку.

– Командовать своим псом будешь. Хочешь иметь на своей стороне ещё один ствол – держись в рамках. Тебе нужен лишний стрелок, мне – колеса, так что давай будем взаимно вежливы, договорились? Я была неправа, слишком резко высказалась. Нам лучше прорываться вместе, чем порознь, согласен?

– Ну.

– Так вот, во-первых, здесь явно есть камеры. Во-вторых, зачем нам сейчас побрякушки?

– Ещё раз, для сильно умных. По пунктам: камеры я отключил: этот магазин тоже наша фирма охраняет, и я здесь бывал. Кстати, и там, в «Сафари», тоже отключил – как только понял, что жареным пахнет. А золото – если эта заварушка затянется, то цениться будут консервы, оружие, патроны – и золото.

– А ещё бензин и лекарства.

– Правильно. Подумай, что взять в больнице. А пока держи.

Он вынул из разбитой витрины несколько планшетов с золотыми цепочками и сунул их мне.

– На, выбери десяток подлиннее и потолще и надевай. Только этикетки оторви.

– А ты?

– И я тоже. Бери еще золотые часы с браслетом, кольца, серьги – бриллианты вон на том прилавке.

– У меня уши не проколоты.

– Ну и зря. А так бы вынула серьгу, отдала солдатику на блок-посту – все довольны, и пацан не спалится.

Я механически застегивала на шее золотые цепи, думая, что никогда не имела столько украшений – и никогда они не приносили так мало радости.

– Под одежду спрятала? Всё, пошли!

Сергей высадил меня у шлагбаума, перекрывавшего въезд в больничный двор, и «Нива» исчезла за углом.

Я побрела к двери в подвал по раскаленному асфальту, в который раз чувствуя иррациональность происходящего. Что за дешевый боевик. Обвешанная золотом, как новогодняя елка, «Сайга» наизготовку, с досланным в ствол патроном, палец на спусковом крючке – неужели это я? Труп, облепленный мухами, и золотые часы на моей руке, сжимающей карабин – бред, бред, бред… Может быть, я сплю? Но от черно-красной лужи на асфальте тянуло таким знакомым по кафедре судебной медицины сладковатым смрадом, что стало ясно: это не сон и не кино, на набережной по-прежнему жрут, дерутся и убивают – походя, невзначай.

В городе, кажется, не осталось нормальных, вменяемых людей. А что происходит за его пределами? Что с Димкой?

Я несколько раз подряд набрала его номер, потом номер Натальи Николаевны. Никто не ответил, и стало ещё страшнее. Но сквозь страх, как росток сквозь асфальт, пробивалось ясное осознание: жив Димка или мёртв, но я его найду. И ничто меня не остановит, кроме смерти.

Железная дверь подвала отгородила меня от безумия этого дня, и на миг показалось, что всё по-прежнему – как неделю или месяц назад. Я потрясла головой, избавляясь от опасной иллюзии, и принялась собираться. В первую очередь документы. Паспорт в карман джинсовой рубашки, застегнуть клапан, проверить, что пуговица пришита крепко. Диплом и врачебную печать – во внутренний карман сумки. Я вывернула на стол кошелёк и выбрала купюры из груды мелочи. Там же оказалась бумажка – то, что нагадал мне Повелитель птиц, так и не собралась прочесть предсказание. И его в карман вместе с деньгами – память о том мире, который ушел, наверно, навсегда. Даже если всё будет по- прежнему, я-то прежней уже не буду.

Я вдела в шлевки джинсов старый Андреев ремень. Единственная его вещь, которая у меня осталась, обычный офицерский ремень из неизносимой сыромятной кожи, подписанный с внутренней стороны синей шариковой ручкой.

– А что здесь написано – «Змей»?

– Их всегда помечают, чтоб не путать. А это моя кличка, ещё с училища, с первого курса. И ремень ещё с училища.

– Змей-то почему?

– Из-за фамилии.

– А я её так и не знаю.

– Простая у меня фамилия – Кобрин. Это деревня такая под Питером, недалеко от Гатчины – Кобрино. Вроде предки оттуда были. В училище сначала, конечно, Коброй звали, пока я кое-кому рыло не начистил. А потом на рукопашке просекли, что из захватов всегда ухожу и растяжка хорошая. Вот и прилепили. Змей так Змей. Так и осталось.

– Чем же тебя кобра не устроила?

– Да ну, в женском роде…Был бы ещё лётчиком – ладно, Покрышкин вон на «Кобре» летал. И Речкалов – тот пятьдесят немцев на «Кобре» завалил.

– О нём я и не слышала.

– Ну да, мы же ленивы и нелюбопытны…

– Я исправлюсь. А другой ремень у тебя есть?

– Конечно.

– Тогда оставь этот здесь. Вернешься – заберешь.

Воспоминание оказалось таким живым и болезненным, что я застонала сквозь зубы. И, словно затем, чтобы наказать себя за слабость, затянула ремень так, что стало трудно дышать. Еще раз обругала себя и ослабила ремень – так, чтобы стало удобно. Ветровку, белье, джинсы, пуловер, несколько футболок – что ещё?

Свистульку. Керамическую птичку, память о счастливом времени, когда жизнь осыпала меня своими дарами, возвращая недополученное в детстве и одинокой молодости. Радость, от которой, кажется, вот-вот взлетишь в вечернее небо под звонкий переливчатый свист… Птичка умещается в кулаке, она и не весит- то ничего, и места не займёт, уверяла я кого- то про себя, заворачивая игрушку в носовой платок и пристраивая её в карман сумки рядом с дипломом и печатью.

Дура. Сентиментальная дура.

Я застегнула карман на «молнию». Пусть дура, но свистулька поедет со мной – в неизвестность и дальше.

Картинки этого безумного дня, казалось, отпечатались у меня на сетчатке, и, бросая вещи в спортивную сумку, я видела их вновь и вновь. Лицо «семьдесят третьего» – маска, на которой не осталось ничего человеческого. Толпа на набережной: живые и мертвые вперемежку. Йеху. Биомасса. Что же всё-таки случилось?

Я вскинула сумку на плечо, подхватила карабин и пошла к выходу, не оглянувшись. Заперла за собой дверь в подвал, кинула связку ключей в наружный карман сумки и застегнула молнию.

Чтобы миновать труп у окна, пришлось задержать дыхание. По такой жаре набережная скоро превратится в клоаку – еще один повод уносить ноги как можно быстрее. «Семьдесят третьи» явно не могут далеко уйти от воды, ведь они не в силах открыть бутылку или водопроводный кран.

Раскаленный воздух прорезал такой истошный вопль, что я уронила сумку. По двору бежал человек, и было видно, что бежит он из последних сил. А за ним мчался «семьдесят третий», и расстояние между ними сокращалось с каждой секундой.

– Стой! – закричала я и не узнала своего голоса. – Ложись, стреляю!

Человек резко свернул в сторону и упал ничком. Всё остальное мои руки сделали сами. Пуля ударила «семьдесят третьего» в середину груди, отбросила его назад. Когда он упал и забился на асфальте, я не сразу поняла, что произошло. Просто стреляла по движущейся мишени. А человек между тем уже поднялся на ноги и шел ко мне, оглядываясь на лежащее тело.

Это оказался Илья, мой сосед по подвалу. Узнала я его не сразу, так изменилось и осунулось его красивое лицо. Выглядел он лет на десять старше, чем вчера. Интересно, а как выгляжу я? В зеркало так и не посмотрела…

– Ты что-нибудь знаешь? – спросил он сорванным голосом.

– Знаю. Дёргать надо. Сейчас должна подойти машина – может, и тебя захватит.

– Что за машина? Куда ехать?

– Долго объяснять. Давай в подвал за документами, потом пойдем, затаримся лекарствами и спиртом. Я думаю, надо брать антибиотики помощнее, спирт, стерильные бинты. Шприцы, перчатки. Морфий, пантопон, транки какие-нибудь – реланиум должен быть, коробки три.

– Ты что, наркотики же в сейфе. И вообще, зачем это всё – мини- операционную разворачивать?

– Нет, скорее перевязочную, если эти до кого-то из нас доберутся. Ты видел, что они творят?

Его глаза погасли.

– Видел.

Илья не успел дойти до подвала: у шлагбаума остановилась «Нива». Из неё выпрыгнул Ардон, и шерсть на его загривке стояла дыбом. А у Сергея шея была замотана вафельным полотенцем веселенькой расцветки, и сквозь напечатанные на ткани подсолнухи проступали алые пятна.

– Что случилось?

– Сосед чуть не загрыз. Открыл дверь подъезда, а он за ней стоял – видно, открыть не мог. Ну, и кинулся. Ардон, умница, хорошо сработал. Но я- то дурак! Как не сообразил, что эти, …банутые, из подъезда выйти не могут!

Я представила, что по всему городу одуревшие от жары и жажды люди бьются о железные двери, как мухи о стекло, и мне стало нехорошо.

– Пойдем, обработаю, – вмешался Илья.

– Ты что, тоже врач?

– Травматолог. Пошли, здесь перевязочная на втором этаже. Потом сразу лекарств наберем.

– Пошли. Ардон, к ноге!

Все трое исчезли за дверью, ведущей на лестницу. А у меня наступила реакция – затрясло так, что карабин едва не выпал из рук. Сотрясаясь от крупной дрожи, чуть не лязгая зубами от подступающего изнутри холода, я зачем-то подошла к убитому и стала его разглядывать. Остановившиеся карие глаза. Зубы оскалены – от ярости или от боли? Я убила человека, тупо повторяла я про себя. Я убила человека. Нет, я убила существо, которое было человеком ещё вчера – и осталось бы им на долгие годы, десятилетия, если бы не… Если бы не —что? Что превратило молодого парня в зверя? Зверя я и убила, спасая человека. Но от этого не легче.

«Что-то страшное грядет» – было написано на обложке старой книги. Вот оно, пришло и смотрит на меня остановившимися глазами покойника. Оно там, на улицах: жрет, гадит и совокупляется. Неужели в Хомутовке то же самое? Что с Димкой и Натальей Николаевной? Мать Андрея и его сын – я в ответе перед Андреем за них обоих.

– Поехали, со своими познакомлю, – сказал Андрей давным-давно, в прошлой жизни.

– А они в курсе? Ну, знают о моём существовании?

– Мать – да. А Димке скажем.

– И что твоя мать думает по этому поводу?

– Она знает, что решения я принимаю сам.

– Когда едем?

– Автобус через два часа.

Мы шли по солнечной улице, Андрей здоровался с редкими похожими, а во мне нарастало беспокойство. Как-то меня примут?

– Ты что нервничаешь?

– А как ты заметил?

– Сложно объяснить. Почувствовал. И дышишь ты не так, как обычно.

– Ну, ты даёшь…

– Всё, пришли.

Андрей открыл калитку и пропустил меня вперед.

Во дворе никого, только серый кот развалился на солнце, да воробьи орут в кроне старой вишни.

– Ох, надо матери собаку завести… Хотя здесь не воруют, но мало ли что. Ты подожди здесь, я посмотрю, есть кто дома или нет.

Андрей исчез в доме, а я осталась стоять на солнце, и тут меня окликнули:

– Вы кто?

Мальчишка лет восьми, перемазанный тутовником, в одних джинсовых шортах. Расцарапанный нос, веснушки, серо-зеленые глаза Андрея. Вот и познакомились…

– Здравствуй. Я тетя Вера.

– Здравствуйте. А что вы тут делаете?

– Жду хозяев. А ты здесь живешь, да?

– Ну да.

– А в ножички играть умеешь?

– Это как?

Я извлекла из кармана джинсов перочинный ножик.

К тому времени, когда Андрей вышел из дома, мы почти доиграли партию. Димка оказался хорошим учеником, и игра шла с переменным успехом.

– Тетя Вера, вы только не поддавайтесь!

– Я и не поддаюсь!

– Димка-а-а!

Андрей стоял у крылечка, и Димка тут же повис у него на шее. Так, втроем, мы и зашли в дом.

Подтянутая, с четкой учительской речью, Наталья Николаевна держалась любезно, хотя принужденно и свысока. Пирожки были вкусные, чай хорошо заварен, вишневое варенье благоухало прошедшим летом, но Димка рвался на улицу – похвастаться своими успехами перед отцом. Вскоре мы играли в ножички втроем, под восторженные Димкины вопли, и счастье окружало нас почти ощутимым облаком.

– Ты что, ещё на покойников не насмотрелась?

Мужчины были нагружены: из больших пакетов торчали коробки с лекарствами и упаковки одноразовых шприцев. Илья выглядел ещё более постаревшим, и лицо у него было серое. Полотенце на шее у Сергея сменила аккуратная повязка. Ардон прошел к машине и улегся в её тени, часто дыша и вывалив язык.

– Я к себе за документами.

– Давай быстро, и так время протянули.

Когда Илья исчез за дверью подвала, я спросила:

– Что в отделении?

– Что и везде. Ходячие ушли – к воде, наверное. Неходячие… Этот… Илья, как увидел двух старух на соседних койках, так ему и поплохело. Нормальные, говорит, бабки были. А сейчас как сцепились, так и окоченели. Бля, что вообще делается? Андрюха, что меня покусал, нормальный мужик был, работяга, пиво пили вместе пару раз. А сейчас бросился из- за двери – и к горлу. Илья сказал, совсем немного до сонной артерии не достал: кожу порвал, мышцы сверху…А он толковый, Илья твой: промыл всё, обработал, скобки поставил. Антибиотик уколол. Говорит, спасибо, что он не бешеный был, Андрюха, а то пришлось бы другие уколы делать…

– Пошутил. Да, у Ильи руки на месте. Только он не мой, свой собственный.

– Да я так, к слову.

Илья подошел с сумкой в руках, и Сергей встретил его вопросом:

– Водишь?

– Только легковушку.

– А нам «КрАз» и не надо. Стрелять умеешь?

– Нет.

– Ладно, где тут у вас гараж? «Рафики» есть?

– Конечно.

– Пойдем, выберем.

Ардон затрусил за ними, повинуясь жесту хозяина.

Через полчаса мы выехали из города. За нашей «Нивой» Илья вёл «рафик», куда по дороге напихали ещё воды, хлеба, консервов, стопку одеял и несколько матрацев.

– Спать вповалку на полу, – объяснил Сергей. – В машине будет безопасно.

– Машину перевернуть можно.

– Да, если возьмутся человек десять. Ты видела, чтобы двинутые хоть что-то делали вместе – ну, хоть вдвоём?

– Н-н-нет.

– В том-то и дело.

Сергей гнал «Ниву» под девяносто. В приоткрытое окно врывался тёплый ветер, трепал мне волосы, раздувал роскошную шерсть Ардона. Я разглядела утонувший в шерсти ошейник – самопальный ошейник из брезентового ремня от автомата. На ремень был надет полевой погон от «афганки» с двумя защитными звёздочками. Прапорщик.

– У тебя и пёс в чинах…

– Бабий глаз видючий… Мой это погон. Когда старшего получил, старые погоны ему отдал. Ребята ржали: ты, Серый, вроде уже министр обороны, звания присваиваешь. Цыц, говорю, забыли, чем ему обязаны? Напомнить? Был бы он человеком, давно бы уж спился, стольким его до гробовой доски водкой поить положено. Да он многих генералов умнее, правда, Ардоша?

Пёс покосился на хозяина и вновь уставился в ветровое стекло

– Ну, они и заткнулись. После мели хвостом: а можно ему колбасы дать? А почему он не берёт? Потому и не берёт, говорю, что умный. Сами эту дрянь лопайте, а его паёк дороже вашего стоит… Твою мать!

Машину так подбросило на ухабе, что я едва не откусила себе язык. Так мне и надо. Нечего сказать, поговорили – как мёду напились. Ей-богу, Ардон, наверное, более приятный собеседник.

Чем ближе мы подъезжали, тем больше нарастали тревога и страх. До сих пор моей целью было вырваться живой из сумасшедшего города и добраться к Димке. И только сейчас я задумалась: а что там, в деревне? Жив ли Димка? Или… или он тоже стал «семьдесят третьим»? И что тогда? Есть ли обратный путь от «человека прямоходящего» – иначе назвать галдящую у реки биомассу язык не поворачивался – к человеку разумному?

Что-то подсказывало: этого пути нет, как нет пути от новорожденного обратно к эмбриону.

– Сюда поворачиваем?

– Да, да…

За окном мелькнула бело-синяя табличка «Хомутовка». Сейчас старый мост через безымянную речку, потом еще полкилометра в горку – и появятся первые дома.

– Смотри, смотри!

Ардон заворчал, а я вцепилась зубами в свой кулак, чтобы не закричать от страха и отчаяния. На берегу речки толклась группа «семьдесят третьих», и кое- кто из них стал задирать головы на шум мотора – мы как раз проезжали по мосту.

– Что они всё пьют, никак не напьются?

– Это корову на водопой два раза в сутки пригоняют. А человеку по жаре надо пить понемногу, но часто, – сказала я, надеясь, что голос не дрожит.

– Дальше куда?

– В центр, я покажу. Первомайская, двенадцать. На другом конце деревни пруд, там вся домашняя птица полощется: утки, гуси. Наверно, и эти… тоже все там. Короче, к пруду не показываемся, целее будем. А здесь, наверно, те, кому сюда идти ближе…

– Как же они воду находят, по запаху, что ли?

– Похоже на то.

Деревенская улица выглядела почти как обычно. Только слишком много распахнутых ворот и калиток. Ветер гонял яркий пластиковый пакет. Трупов не было видно.

«Семьдесят третий» попался навстречу за две улицы до Первомайской. Он ничем не отличался от тех, что остались в городе: так же брел неведомо куда, уставясь в пространство. Увидел машину, бросился за ней, метров через сто отстал и сел прямо посреди дороги.

– Дыхалки нет ни хрена. Курить надо меньше. И кроссы бегать.

Я промолчала. Сказать всё равно ничего бы не смогла, так сухо было в горле.

«Нива» затормозила у знакомого дома, скрытого за раскидистым тутовником. Я едва не выскочила на ходу…

– Сидеть! На выход только по команде! Ардон, ищи!

Оглушенная командным рыком, я могла только наблюдать, как из машины выскакивает Ардон и исчезает за воротами.