- -
- 100%
- +
– Ты теперь взрослая, Катиш… – Тетка замолкла… прикрыла рот платком… – Катя… – Хотела еще что-то сказать, потом вздохнула по-бабьи, утерла лицо. – Эх, горе горькое!.. – И вышла, причитывая в голос… – Да на кого ты нас покинул, голубь ты сизый! Да как же мы без тебя туточко-о-о…
Помин справили, как у людей, – все, как и положено: не пожалели денежек. Там понаготовили – стол трещал: и блины тебе, и кутьица, и холодец, и селедочка малосольная, и огурчики – ешь не хочу, все, как Егорша любил! А только и где он теперь, Егорша-то? И на что ему разносолы те?..
А миру-то понаехало – тьма: там дядья-тетки, там сваты-сватьи, двоюродные-троюродные – и черт знает, какого колена, – все прибыли! И уж такой хороший да пригожий был Егор Николаевич, и уж до того работящий: там все в руках горело, что ни возьмет, – и уж не пил не курил, и на гармонии-то играл, да так, что душа вон, а уж как жену-дочь любил… А только на что ему теперь там словеса те, будь они хоть из самого чистого золота?..
Вот сидят: выпивают, закусывают, разговоры разговаривают… одна мать как не при чем, как чужая будто… посиживает себе на краешке – ни к питью, ни к еде не прикасается, ни в разговор не вступает… Да какой-то дядька черный – там бородища, там глаз! – все к ней прилаживается: Надежда, мол, Михал’на, хозяюшка, Вы, мол, можете на меня завсегда положиться, я, мол, такой-сякой! – а сам жрет-пьет за двоих! А Катя видит: ручища его волосатая ползет по матерной спине – а той все одно: сидит – не шевелится…
Поперву-т Катя все ждала мать по ночам, все не могла заснуть без песен ее.
– И что ты не поешь больше, мама?
А та:
– Да разве пела я? Все-то ты выдумываешь. – И уходила в темень: в шесть часов вставать…
А может, и правда, удумала? И Катя выпучивала свои глазенки… и слышала голос ласковый… и фигуру отца в дверном проеме видела… но про то ни одна душа знать не должна….
Вот раз приболела она, Катя-то, и чудится ей, что льется песня тихая такая, нежная… Она замерла: не спугнуть бы… Спугнула… или почудилось? Она встала, на одних цыпочках пробралась в комнату матери…
– Что такое? – Черная всклокоченная бородища закричала в самое лицо девочке.
Катя от страха закрыла глаза рукой.
– Почему дверь не на запоре? – И черный дядька вскочил, точно его ошпарили кипятком, натянул штаны на сухие волосатые ноги в носках.
И Катя увидела мать: она лежала на скомканной постели, вся расхристанная… словно какое чудное, и где Катя его слышала! – и даже не пошевелилась, заметив дочь… а может, и не приметила…
– Стыд прикрой! – И черный дядька швырнул матери в лицо какую-то белую тряпку…
Зиму Катя прожила у тети Шуры.
– Так лучше будет, – сказала мать, собирая Катины вещи в маленький рыжий чемоданчик.
Кому лучше? Катя смотрела на ее безучастное лицо, на быстрые руки, которые ловко делали свое дело: раз-два, раз-два…
– Спровадили девчонку, – слышала Катя по ночам голоса тети Шуры и дяди Володи – то муж ее, пьяные его глаза.
– Да что ты говоришь-то? Ей судьбу устраивать надо – а ты? Кто ее с дитем-то возьмет? А Егор… – Тетя Шура осеклась будто. – А Егор Семеныч…
Дальше Катя не расслышала. Младшая дочка тети Шуры и дяди Володи – а всего девчонок у Лялиных было аж пять: «Понарожали, – бурчала себе под нос бабушка Лукерья Ивановна, – только и знает, что в подоле приносить!» – так вот Люська, меньшуха, громко засопела – да как саданет Катю со сна ногой. Та только и заплакала от боли… И за что ей все это? И когда все это кончится…
– А ну спи! Я мамке скажу! – И Варька – это та, что постарше, – показала Кате маленький кулачок.
– А я и сплю… – проскулила Катя.
– Вот и спи. И попробуй только маленькую разбудить!
Катя боялась и поворотиться на большущей кровати, где спали девчонки Лялины. А те посыпохивали себе: «Нажрутся на ночь – и попердывают, – знай свое твердила бабушка Лукерья Ивановна, – так брюхатая и ходит!» Катя еле слышно хохотнула. И быстро обернулась на Варьку: не слышит ли? Она боялась ее как огня: та даст – только кровью и умоешься… спит… слава Богу…
– …корми тут всех!
– Ну что ты, Володя, он ить денег дал на девчонку, сам-то, Чухарёв-то. И деньги-то приличные… – Тетя Шура снова осеклась.
– Да делайте вы что хотите… Житья никакого от вас… Надоели как собаки…
Чухарёв…. Имя чудное… и кто это, Чухарёв? Ах, да это тот самый черный дядька… Катя скукожилась: мать, вся расхристанная, – и страшная бородища елозит по ее груди…
Катю записали в первый класс как Чухарёву… Девчонки Лялины показывали на нее пальцем и кричали: Чухарёва, Чухарёва… И Кате казалось, что страшнее прозвища нет…
– Лихо они окрутились-то! – скалила зубы бабушка Лукерья Ивановна: ее не позвали на свадьбу – как же, не нужна стала старая, отворот-поворот, да больно надобно-то, тьфу!
А и свадьбы никакой не было – так, собрались, посидели: все чин-чином, все как у людей…
– Не успел Егорша остыть в землице – она ноги свои раздвинула, шалава! Тьфу! – И бабушка сплюнула и погрозила невесть кому! – А этот, Чухарь-то, черт бы его брал: да ты, баушка, не волнуйся! Да какая я тебе баушка, тоже мне, внучок выискался: сто лет в обед!
С ними стала жить Раиска, Чухарёва дочь, толстомясая девица, старше Кати годков на семь (а с лица – так и в матери годилась: Катя-то махонькая, беленькая, ну что тебе пушинка небесная – и в чем только душа держится!). По утрам Катя уходила в школу, мать с Чухарёвым на работу. («Ты почему не называешь Егора Семеныча папой, а? Я кого спрашиваю? Уж он ли не старается для тебя, а? Ты что, разута-раздета? У тебя что, игрушек нет? Неблагодарная!» – говорила глухим голосом мать и все кашляла, кашляла.) Раиска училась в техникуме… А вечерами Чухарёвы молча садились за стол…
– А ну, врешь, куда тянешь? – И Чухарёв замахнулся на Катю: та стащила с тарелки большой кусок колбасы («колбаски», как говаривал сам Чухарёв) и испуганно вытаращила свои глазенки… на черного дядьку. – Прежде должен взять отец, потом мать, потом старшая сестра – и только потом уже ты, что останется. Уяснила?
Катя тряхнула головенкой. Раиска хихикнула: она получала стипендию в техникуме.
– Ты не знаешь, как достаются деньги. Ты трутень, от тебя толку чуть. Ты не работала ни дня, ты…
Катя молча встала и вышла из-за стола. Мать что-то глухо прокашляла…
– Жрать захочет – придет. Невелика птаха. – И Чухарёв принялся за колбаску.
– Тетенька, милая, возьмите меня к себе, а? Я полы мыть буду, окна, за маленькой приглядывать…
– Да куда я тебя возьму, горе ты мое луковое? – Тетка Шура прижимала Катю к себе. – У меня у самой ртов полон дом. Не выдумывай – иди домой…
И Катя, сгорбившись, шла…
– Постой! – кричала тетка Шура с порога и давала девочке гостинцев: то конфеток, то орешков. – Бьет он тебя?
Катя качала головой.
– А мамку?
И мамку не бил…
– Ну ничего, вот вырастешь – выйдешь замуж и уедешь на все четыре стороны!
Катя трясла головенкой: она все видела перед собой расхристанную мать и эту черную бородищу…
– Ну не замуж – делать там нечего! – лучше выучишься – и поминай как звали, а они пусть живут как хотят, дело ихнее! – И дородная тетка Шура, сотрясаясь всем телом, принималась целовать Катю в маковку. Потом выпроваживала ее: мол, ступай, покуда мой не возвернулся, пьяные его глаза!
Выучишься – легко сказать! А у Кати все плыло перед глазами, когда Анна Васильевна сухим треснувшим голоском вызывала ее к доске: Чухарёва… Так бы сквозь землю и провалиться… Чухарёва…
– Троечница! – надрывно кашляла мать. – Мать с отцом горбатятся с утра до ночи, а она, неблагодарная! – И она тыкала пальцем в сторону Раиски: та со стипендии купила себе новые полсапожки – да вот беда, не сходились они на ее толстущих икрах (а у Кати ножки махонькие, тоненькие – и торчат в сапожках, точно какие пестики!). – И чего ей только надо-то? А? Одета-обута! – И кашляла, кашляла. – Нет, ну я кому говорю-то, а? Как об стенку горох!
А Катя затыкала уши – и ей вдруг слышалось тихое пение матушки… и все-то она удумает, бедовая головушка…
– Егор, ну ты-то хоть скажи ей! – И снова кашляла, кашляла…
А Егор Семенович стал как-то по-особому засматривать на мать… Вот так, бывало, сидит себе газетку почитывает, конфетку посасывает (он до конфеток был большой охотник!) – потом глаз свой подымет из-под очков – а взгляд тяжелый, с прищуром – да и глянет этак на Надёжу свою, на Надежду Михал’ну (он ее все больше так стал прозывать: Надежда, мол, Михал’на). Глянет – и долго не отводит глаз, а после, словно его уличили в чем, и уткнется в газету сызнова: нет, ну ты смотри – и понапишут же, а? Или Катя опять удумала?..
А с нее станется! Раиска раз и похохатывает, к матери ластится: маменька, мол, а, маменька (злыдня ты толстомясая, стала мать Катину прозывать маменькой – дочка выискалась!), слышь, что скажу-то! И сказывает – а мать Катина и рада-радешенька: спелись, кумушки!
– Иду, – говорит, – нынче с техникума, а они… – И зыркает на Катю – а та пунцовая: так бы и вцепилась в бока сестрицыны, пропади ты пропадом!
Баушка Лукерья-то Ивановна увидала Раиску – да только и сплюнула: тьфу ты, срам, говорит, какой, рожа красная, хоть прикуривай! Жалела она Катю: то конфетку сунет, то бараночку, – а когда что и выведает от Катерины про житье-бытье чухарёвское, гори они синим пламенем: и сам Чухарь, и жена его Чухариха, и семя его!
– Иду, – говорит, – а они, голубчики… целуются!
Злыдня ты завидущая! На тебя-т кто позарится?
Мать к Кате приступом: это что такое, мол, сестрица говорит, а? А та стыдливо опустила глазенки и сопатит в чашку с чаем – а чай горячущий, жаром так и обдает, так и обдает – вся упрела, Катя-то, а все Глебка ей мерещится: так на волнах чайных и покачивается его личико конопатчатое, так рот-большерот и усмехается: я, говорит, теперь буду твоим заступником… А голос звонкий мальчиший ломается, вот что подкова железная, поскрипывает, а вихры непослушные рыжие ни один гребень не берет, а глаз мужичий хитрющий: так в самую душу и засматривает! И улыбнулась: заступник… Первый хулиган во дворе! Танька кудрявая только и косится: мол, и нужен он ей… Мать приступом: а ну говори! И трясет девчонку, точно яблоньку…
– Да с соседским мальчишкой спуталась, я все скажу! – И Раиска пошла хлестать языком.
А Катя стоит и улыбается… А эта злыдня подначивает: гляди, мол, принесет в подоле… А мать:
– Я ей принесу! Я ей на одну ногу наступлю, а за другую потяну! – И по губам Катю, по губам…
Даже Чухарёв, и тот присвистнул:
– Да ты что, Надежда Михал’на, в своем уме?
– А ты помалкивай!
Тот и умолк… да в комнатку свою юрк!
– И смотри у меня: увижу с ним… – И кашляет, кашляет…
А губы у него… ну вот что леденцы красные блестящие: он, когда начнет говорить – а говорит он быстро-быстро, лопочет, будто бежит за ним кто, – так они, леденцы, слипаются… Он их и облизывает, облизывает… И лицо такое… в конопушках все – будто булочка-маковка… И глаза-смородинки полусонные…
Вот пошли в обнимку… А снег хрустит под валенками, а щечки разрумянились… А и холодно… И дышит в шубку Катишкину своим ртом-большертом – и вихры непослушные рыжие из-под шапки выпростались, покрылись инеем… И леденцы огнем на морозе горят… и трескаются… А давай сбежим? И облизывает, облизывает леденцы те… А куда? А мы карту возьмем – у меня карта такая, во всю стену, – зажмуримся и пальцем ткнем: я в книжке одной читал… И упали в сугроб – а небо синее, и звездочки проглянули… И нет ни черного дядьки, ни Раиски, ни матери… Или разве что на небе… И сердце заходится… Вдохнула, выдохнула… Поднялись – и идут в обнимку: и ни зги не видать, и мороз трещит, и головушка бедовая кружится… Глядь, фигура черная – и приближается… Обними меня покрепче, Глебка, мне страшно… И сердце заходится… А фигура все ближе, все ближе… И встала как вкопанная… Мать!!! И выдохнула – а вдохнуть не может… А мать постояла-постояла – развернулась и пошла… и ни слова ни полслова… И все меньше, меньше становится черная фигурка – вот и точкою замаячила… Давай убежим?.. И леденцы облизывает… А Катя точно на ниточке, точно к фигуре той привязанная… Оттолкнула Глебку – и за матерью… да со всех ног… Догнала… плетется, будто собака шелудивая… А та ворот подняла, на Катю не глядит – и только кашляет, кашляет… И ветер ей подхрипывает…
Дома шубу скинула, шаль, валенки, рукавицы пуховые да на руки окоченевшие дохнула – и ни слова… На Раиску только цыкнула, когда та стала к ней ластится: маменька, а маменька…
А Катя слегла – и все ей виделись леденцы красные – и сердечко заходилось: стук-постук, стук-постук… Глебка, а Глебка, а давай сбежим… И губы сухие облизывала… Очнулась – а у изголовья леденцы в жестяной баночке: Чухарёв поднес, он большой охотник до конфет…
– Ты все леденцы спрашивала… – И пошаркал в свою комнату, поигрывая конфеткой за щекой.
А как встала с постели – а там худющая, одни глазенки на лице, да провалились, в глубь ушли, словно звездочки на небе проглянули! – на место их заветное кинулась, все ждала его… А он с Танькой стал гулять… А Танька красивая, кудрявая… Да еще нарочно, как мимо идут – тот-то глаз свой смородинный отворачивает, – а она громким голосом: обними, мол, меня, Глебка, – и на Катю таращится… И юбка-то у нее плиссе новая, и сапожки на каблучке, и сережки золотые в ушах сердечками…
А Катя с лица сошла…
– Все воет и воет – никакого покоя! – кашляла мать и запирала дверь: в шесть часов вставать. – Да ты-то что еще кобенишься? Ложись давай, всех газет не перечтешь! Да гляди слипнешься от леденцов-то!
– Иду-иду, Надежда Михал’на, ч-ч-ч… – И Чухарёв тихохонько прикрывал за собой дверь, приложив пальчик к губам, и на цыпочках уходил на кухню: там справней, да и колбаска, опять же, и чаечек, и конфеточки где-то припрятаны: ч-ч-ч…
А Раиска на Катю зыркает: видела, мол, твоего Глебку с Танькой кудрявой – и зубы скалит, рожа твоя красная! А сама полсапожки натянула на икрищи свои – а они по швам затрещали да и лопнули: так тебе и надо, злыдня ты толстомясая! А все Катя виновата: беленькая, тоненькая, вот что тростиночка, глазища огромные, ресницы пушистые… Что ни наденет, все ей к лицу, хоть дерюжку какую драную. Так бы и убила ее, змею подколодную… Раиска стиснула зубы – да на Катю с кулаком кинулась… а та ручку свою сухонькую выставила, изо всех сил зажмурилась… что такое? Голосок вдруг тоненький выплыл из-под дверцы закрытой, из матерной комнаты… Катя прислушалась: никак, матушка, никак, поет? И глядит на Раиску: может, она, Катя-то, опять что удумала? А Раиска шары выпучила, на Катю смотрит беспомощно, а кулак так и держит, словно прирос он к воздуху… И Чухарёв выполз из кухоньки, поигрывая леденцом за щекой, глянул из-под очков на Катю с Раискою. И опять голосок тот запел…
Катя с Чухарёвым да Раискою кинулись в матерну комнату – а она лежит на кровати… вся расхристанная и поет тихохонько…
– Матушка…
А мать приложила пальчик к губам и спевает себе…
Чухарёв почернел лицом, Раиска только шарами своими лупает – одна Катя что блаженная: не может налюбоваться на свою матушку… Наконец-то, а я, мол, думала, не вернешься уже… И слушает – не наслушается, и кажется ей, что в дверном проеме Еголша стоит…
– Может, тебе надо чего, а, Надёжа? – И Чухарёв переминался с ноги на ногу, виновато глядя на жену.
А матушка только махнула рукой – и на Катишку свою поглядывает: оставь ты, мол, нас, Егор Семеныч, в покое. Тот и ушел… Катишка ей одеялко подоткнула под бочок, убаюкала: спи, мол, матушка! А в дверном проеме Егорша стоял…
И не отходила от матери Катя: все дни и все ночи кормила ее, поила ее, баюкала… что дите малое… а та только пела – да махнет рукой, когда Чухарёв или Раиска покажутся: мол, оставьте меня в покое – те и скроются, виноватые… Никого не допускала до себя матушка: ни бабушку Лукерью Ивановну, ни тетку Шуру – одну Катю… А уж та счастливая! Мать кончается – а ей любо-дорого! Говорят – не наговорятся: и про то, как была она, Надёжа, молоденькая, да ладненькая, да беленькая, ну вот как ты теперь, и про то, как Егорша к ней сватался, как взял ее за себя, как жить начали, как Катишка у них родилась махонькая, а ты такая была хорошенькая, Егорша, как увидал тебя, и кричит: ах ты моя, кричит, яблонька!
И уж напослед матушка промолвила: прости ты меня, Катишка, не в себе я была… И затихла…
Отпевали матушку в церкви. Чухарёв стоял чернее черного… А Катя… светилась вся!
– Это он ее в гроб загнал! – И баушка Лукерья Ивановна ткнула пальцем в Егор Семеныча.
А тот стоит себе, глазами лупает. И Раиска рядом толстомясая: полсапожки веревкой перевязаны…
– Уезжать тебе надо, Катя, подобру-поздорову! Изведут они тебя! – И тетка Шура округлила свои глаза на Чухарёвых – а сама руку к животу прикладывает: опять брюхатая!
Баушка Лукерья Ивановна только и поддакнула: мол, как есть, уезжай! А сама на Шурку и зыркает: дурища-то где! Жрать нечего – а она приплодилась!
А Чухарёв прослышал про Катин отъезд – да только два слова и выронил: мол, не враг я тебе, Катя. Мол, хочешь, уезжай – дело хозяйское, а только никто, мол, тебя пальцем не тронет, а если и тронет кто – и он зыркнул на Раиску – так получит хорошего рожна! Мол, твоя комната целехонька – хочешь, сама живи, хочешь, жильца пусти. На том и весь, мол, сказ. И пошел, поигрывая леденцом за щекой – одна у него и осталась отрада на старость лет…
А Катя на учительницу выучилась, расстелила карту большущую – да пальчиком и ткнула куда ни попадя… Вещицы собрала, два слова прощальных Чухарёву с Раиской кинула – и в дорогу: не поминайте, мол, лихом. Правда, поговаривали, Чухарёв прослезился будто – да денег дал Кате: на, мол, на первое время, а надумаешь – возвращайся… и пошаркал старческой походкой, леденец посасывая…
А деньги-то немалые – вот те крест! Так божились бабушка Лукерья Ивановна да тетка Шура на два голоса, ровно те деньги видели.
Стала Катя учительствовать, Катерина то есть Егоровна. Директор школы – сердитый человечек со скомканным личиком – глянул на нее да и говорит: Вы, мол, это всерьез, Катерина, мол, Егоровна, или так, мол, баловство одно, с женихом, мол, поругались? И определил ее к Алевтине – местной библиотекарше – на постой. Про нее так говаривали: женщина она хорошая, тихая, спокойная, слова от нее плохого не услышишь… но это на трезвую голову… А запьет – держи коней… спасу никакого нет… Вот директор и рассудил: приживется, мол, Катерина с пропойцею – останется, нет – ну, на нет и суда нет… А Алевтина увидала Катю с пьяных-то глаз: ой, кричит, да ты как с картинки! И то, Катерина-то полсапожки себе справила Егоровна лаковые, пальто в талию, шляпку с полями, ридикюль. Там залюбуешься! А Алевтина свое: Катеринка, мол, картинка! Так и прозывала ее… но то спьяну – на трезвую голову все больше помалкивала, да книжки глотала запоем.
Стала учительствовать… А городок-то у нас махонький: все, как на ладони, все про все известно. Каждый человек – точно волосок на лысине. Вот что Яков Яковлич – доктор-вдовец, или Анна Минаевна – плюшечница, или Марфа – медсестра брюхатая, или вот хоть Алевтина – пропойца-библиотекарша. И про каждого тебе наплетут с три короба: и что было, и чего не было. Одна Катерина как не при чем: отучительствовала свое – а после юрк в комнатку, да дверь перед самым Алевтининым носом и захлопнула. И что она там делает, одному Богу и ведомо. Поперву бабы наши да мужики приступом приставали к Алевтине: мол, кто да что, Катерина-то Егоровна. А она, Алевтина: да ни стуку, ни звуку, мол, ничего и не вызнаешь. А спрошу, мол, что – она головенкой мотнет, ридикюль свой в руки – и пошла учительствовать. Да что она, ест-пьет? Да пес ее разберет, поклюет, мол, чуток с утреца – и весь день будто сытая. И в чем душа держится… А после махнули на нее рукой, наши-то: что с нее взять – городская, мы ей, мол, не чета, вот морду и воротит, мол. Да прозвали Катерину Егоровну «учительница Чухарёва»: мол, только и знает что учительствовать. Да и фамилия увесистая, не гляди, что сама тонконогая.
Один Яков Яковлевич рукой не махал на Катерину-то Егоровну. Как завидит ее, шляпу сымет с головы черную – да и кланяется ей: здравствуйте, мол, Катерина Егоровна, как Ваше здоровье? На что, мол, жалуетесь? А она ему: да, спасибо, мол, не жалуюсь. И бежит с глаз долой. А тот ей вослед опять кланяется, вот чудак. Да в другой раз завидит: мол, как Ваше здоровье, Катерина Егоровна? В гости б, мол, зашли, у меня, мол, книг-то поболее, чем у Вашей соседки. А она: да спасибо, мол, Яков Яковлич, у самой, говорит, столько, что читать не перечесть. И бежит, торопится. Тот кланяется. В третий раз заприметил: здравствуйте, милая Катерина Егоровна, мой-то мальчишка не сильно шалит? Да нет, мол, смирно сидит. Это Андрейка-то! Ну, кланяется, нечего делать.
И так кланялся, кланялся, шляпу сымал, сымал – а после завидел ее – а она идет, ветром колышется, вот что тростиночка, такая беленькая, такая ладненькая… и встал как вкопанный, а шляпа на голове… и молчит, язык прикусил, что пугало огородное. Учительница Чухарёва прошла было мимо, да остановилась: здравствуйте, мол, Яков Яковлич. И глядит на него: и что это, мол, не здоровается, шляпу не сымает… А тот постоял-постоял – да и пошел себе… И не поклонился…
Учительница к себе в комнатку… да и закрылась на засов… а бородища черная, а глаз масляный лезут во все щели, так и прут, а голос словно висит в воздухе, покачивается: а здравствуйте, милая Катерина Егоровна… милая… И страшно-то как, и сердце заходится: стук-постук… милая, милая…
Ночь не спала, а утром ридикюль хвать – да ноги сами и несут… выдохнула, а вдохнуть боится… придержала шаг… Остановилась… нет никого… и на другой день нет, и на третий… а сердце заходится…
А мальчишка, Андрейка-то, как ни в чем не бывало, на уроках пакостит… Пошла к дому Терентьеву, что преступница, пошла затемно, да толку чуть: ставни закрыты тяжелые…
Домой вернулась – Алевтины след простыл… да что ж это… стук-постук: милая, милая… Так и просидела в сенцах ночь… А наутро ридикюль взяла – и учительствовать… А и шаг уже не останавливала…
Спасибо, теть Паша, что торгует на площади яйцами да курями, ей встретилась: ой, девка, да на тебе лица нет! – и пошла причитывать. А учительша нарочно руку к сердцу прикладывает – это чтобы торговка, значит, скорее заприметила. А та сейчас и в крик: ступай, мол, к Як’ву Як’личу! А учительше того и надобно! Знает, что теть Паша, торговка шустрая, разнесет по всему городку: мол, заприметила она, теть Паша, Катерину-то Егоровну, Чухарёву учительницу, а на ней лица нет и за сердце дёржится, так она, теть Паша, силком к дохтуру пойтить и заставила, к Як’личу, а не то и поминай как звали… Да добрый десяток яиц – а то и более – отсчитала Катерине Егоровне: мол, ешь на здоровье – а там яичко к яичку, еще тепленькое!
Так с яйцами в больницу и зашла. А фельдшерица ей сквозь зубы: а нету, мол, дохтура… А где он? А в деревне, мол, вызвали на операцию… А когда будет? А будет к вечеру… И смотрит на яйца… А те постукивают: милая, милая… Могу Вас осмотреть… Да нет, дождусь, мол, Якова Яковлича… А сама опустила головенку… А кокушки, мол, для Як’ва Як’лича? Кокушки?.. Ну, яйцы то есть… А-а, нет… А сколько просите?.. Да за так отдам… только бы не постукивали… Та, фельдшерица-то, яйца хвать – и понесла, довольнешенька… Ой, Яков Яковлич, что-то Вы рано возвернулись-то, да бок весь в грязи! Милая, милая… И увидела его…
Яков Яковлевич в грязном пальто только махнул рукой: да не успели, мол, поздно приехали… Фельдшерица заохала… Ну будет Вам, Прасковья Федоровна, и так, мол, голова трещит… Яишенку покушаете? И тычет яйцами в лицо Якову Яковличу… Милая, милая… А ну, услышит он… Катерина Егоровна зажала рот кулачком… Да какую яишенку… Глазунью… И обернулся:
– Вы ко мне? – Не узнал… – Сегодня приема нет… – И пошел по коридору: пальто в грязи, бородища всклокоченная…
– Да Вы завтра приходите, милая, – пропела Прасковья Федоровна, – завтра! – И шепотом, приложив кулачок ко рту… – Совсем зверюкой стал, как овдовел, на людей кидается… – И улыбнулась учительнице Чухарёвой, и яйца прижала к груди…
Милая… Милая… Да и выскочило кокушко из кошелки: стук-постук…
– Что такое? – Яков Яковлич резко обернулся – а Прасковьи Федоровны уж и след простыл. – Вы?..
Чухарёва мотнула головенкой. Милая, милая…
– Что-то срочное?
Фельдшерица выглянула из-за угла. Чухарёва закивала: а как же, срочное, мол, уж такое срочное, дальше некуда.
– Ну, пройдите в кабинет – я сейчас.
Учительница села на стул… да и закимарила: и то, которую ночь не спала… Глаз продрала – а Яков Яковлич стоит в дверном проеме, глядит на нее…
– Ой, что это я… Вы уж простите меня, Яков Яковлич… – И поправила свои бело-пышные волосы.
– Да это Вы меня простите, Катерина Егоровна, устал как собака… Три часа в дороге… трясет, машина завязла: грязь непролазная… не успели мы…