Веревочная баллада. Великий Лис

Глава II. Оливье

Оливье говорил с Живаго два дня. Он взъерошивал свои волосы, словно пес, разгоняющий блох, в надежде доскрестись ногтями до мозга. Оли не верил себе, но верил кукле. Живаго рассказывал о молодом мастере Барте, о фамильной усадьбе, о том, как дожидался его в крохотной комнате студенческого общежития. А на третий день Оливье набрался смелости и пришел к отцу. Мастер Барте молча выслушал сначала сына, а потом и марионетку. В фургоне повисла пауза, казалось, можно было услышать вдалеке нарастающий звук трещащей медной тарелки. Но вместо барабанной кульминации мастер Барте сказал: «Что ж, ясно». А потом он протянул руку Живаго, и тот поднял свои блестящие янтарные глаза, такие же, как у самого Барте, и пожал два пальца своей костлявой ладонью. Обе руки – большая и маленькая – были перепачканы черным градиентом чернил, никогда не вымывающихся из шершавой кожи ремесленника.

– Я рад! – тихо, но искренне заверил мастер Живаго.

– Я тоже, старый друг, – ответил мастер Барте.

Знакомство изменило жизнь Оливье, а позже и всего цирка. Мастер Барте занялся обучением сына: он сидел с ним за изготовлением деталей будущих кукол, написанием пьес, брал его на репетиции. Несколько месяцев прокатились мимо акробатическим колесом. И едва Оливье выдохнул, как отец преподнес ему новое потрясение. В один из дней он твердо заявил, что театру нужна реформа, и уволил всех кукловодов. Расслабленные марионетки сидели тремя рядами перед Труверами, и все они были неподвижны, даже оживший Живаго.

– Ты помнишь, что в точности делал? – спросил мастер Барте.

Оливье смекнул, о чем речь. Он помнил.

– Я придумал ему личность.

– Но у него была личность, – поправил мастер.

– Нет, – возразил Оли. Он впервые вступил с ним в спор о театре. – У него были… дела… задачи, как у персонажа пьесы, которому не надо жить за ее пределами. А я обрисовал его черты, те, что подмечал по ночам, разглядывая его перед сном. Это было похоже на эскиз – ты редко его делаешь, только когда «нагуливаешь» вдохновение. Если бы я знал, мне стоило лучше постараться.

Он виновато посмотрел на Живаго, но тот склонил почтительно голову, выражая благодарность.

– Хм, правда, правда, – признал мастер. – А у кого, по-твоему, в нашем театре есть свои черты? Вне сцены.

– Думаю, у Солы точно есть.

Оба взглянули на упомянутую девушку. Она сегодня была облачена в лучшее из своих платьев – из яркого желтого шелка с огромным бантом на поясе и кружевным высоким воротником. Рыжая куколка сидела неподвижно, едва склонив голову набок.

– Ты – талантливый мальчик, Оли. Иначе и быть не могло. В свои двенадцать лет…

– Мне тринадцать, – перебил Оливье. А когда отец посмотрел на него с удивлением, сказал: – Позавчера мне исполнилось тринадцать.

Мастер Барте устало выдохнул. Вина ужалила его, как неудачно приколотая булавка. Он постарался ее выудить.

– Что ж, я ужасный отец. Нет, нет, это правда. Я почти не обращал на тебя внимания, а теперь, когда получил подтверждение, что ты пошел в меня, нагрузил работой, как взрослого. Даже забыл о таком важном празднике, – повинился он.

– Не то чтобы мы регулярно его праздновали, – пожал плечами Оливье. – Я помню раза два, нет, три. Два раза инициатива принадлежала Маро. А потом она умерла. Ле Гри поздравил меня с семилетием.

– Не добивай меня, Оли, – помотал головой мастер.

– Это не в упрек, – мальчик посмотрел вслед отцу, который с тяжелым вздохом присел на расписанный куб и стянул чепец с головы.

Смотр марионеток проводился сегодня неспроста: мастер хотел поручить ему весь театр. Но Оли, до того вдохновленный, сейчас был напуган. Он не мог оживить их всех.

– Я не понимаю, как это сделать, – начал Оливье. – Я совершенно не представляю, каким должен быть настоящий Орсиньо или старик Женераль, или его слуга, или девица, за которой он постоянно ухлестывает, или…

– Оли, Оли, постой, – мастер Барте взял его руки в свои и принялся успокаивать.

– Я ошибусь. Я совсем не знаю людей за пределами нашего цирка. Я не… – он запнулся. Он даже не знал, чего не знает, – таков был парадокс его невежества.

Мастер Барте гладил мальчика по волосам и рукам, словно баюкал плачущего ребенка. Он совсем не разобрался за эти годы, как обращаться с сыном, и вот ему уже тринадцать лет, и когда дети перестают быть, в сущности, детьми?

– Я не тороплю тебя, – убеждал он. – Нисколько не подгоняю. У тебя есть талант, его нужно развивать. Я выгнал кукловодов не потому, что рассчитываю на твой скорый успех. Просто хочу, чтобы ты учился без гнета зависти и интриг артистов, которые рано или поздно поймут, что не годятся тебе в подметки. Мальчик мой, скажи, если желаешь, чтобы тебя оставили в покое… Невозможно принудить быть творцом.

– Я хочу, я очень хочу, – на ресницах Оливье собирались слезы, плечи едва заметно дрогнули. – Но мне так страшно… Они же потом будут живыми, правда, живыми. Ошибаться никак нельзя.

Мастер Барте широко улыбнулся и потрепал Оливье за щеку.

– Это как с детьми. Им нужно дать жизнь и еще то, на что ты способен расщедриться. И все. И на этом – все.

Оливье поджал губы, и уголок его рта уполз куда-то набок. Он так сдерживал эмоции. Оливье размашисто кивнул, тряхнув черными кудряшками. В растворенной под тканью шатра тишине пахло тяжелой сладостью театральных костюмов. Мастер Барте безмолвно подобрал сюртук со спинки стула и пошел на выход. Оливье так и стоял, понурив голову и держа руки в карманах брюк. Мастер обернулся и бросил ему напоследок:

– Мы все равно ошибаемся.

Полог закрылся за ним, как кулиса в конце акта. Трава под подошвами ботинок была влажной и холодила ноги. Оливье поднял взгляд на безучастных марионеток. И только Живаго неловко ему улыбнулся и сказал: «Мне нравится, каким вы меня сделали». Приободренный Оливье улыбчиво наморщил нос в благодарность. Его глаза шарили по рядам в поисках следующего творения. Но на ум ничего не шло. Тогда Оливье позвал Живаго: «Пойдемте!» – и протянул руку. Тот вскарабкался по его рукаву и уселся на плечи, как ребенок на шею отца в толпе. И Оливье пошел искать материалы для творчества.

Цирк стоял в небольшом городке под говорящим названием Шевальон. Большинство местных жителей происходили из военной аристократии, и потому местное общество походило на закостенелое дворянское собрание – матушки, тетушки, дети, старики и незамужние девицы, ожидающие, когда в соседние дома вернутся отпускные офицеры. Тихое, чинное место. В таких местах на деле правит не губернатор, а какой-нибудь совет попечителей из почетных горожан, которые обожают гирлянды из фонариков, ухоженные клумбы и сезонные мероприятия. Любой балаган вызывал у них чистоплюйскую панику, поэтому бродячих артистов они не привечали. Однако происхождение мастера Барте давало им возможность найти оправдание своей радости от посещения его представлений.

Накануне Дня солидарности город был украшен теми традиционными и неброскими элементами, каких обыкновенно не встретишь в деревне. Начинало холодать, и Оливье кутался в плащ с пелериной, вдобавок на его голове был вязаный колпак – красный, в тон таким же митенкам. Он всегда выглядел немного причудливо, как и отец, у которого он перенял привычку надевать с современными новыми вещами старый театральный реквизит. Впрочем, и Живаго на его плечах не добавлял ему опрятности. Оливье забежал в булочную, в которой урвал последний коричный пирог. Он жевал его на ходу, жадно поглощая не только его, но и образы окружающего мира. Он так загляделся на украшенное игрушками дерево, что случайно толкнул кого-то и тут же попросил прощения. Пострадавшими от его неуклюжести оказались остатки пирога, упавшие на землю, и милая девушка. Она растерянно ответила, что в порядке. Однако ее взрослая спутница мгновенно взъярилась.

– Ужас, мальчишки Бартеломью разводят настоящий бардак на улицах! И даже не извинился! – возмутилась она.

– Извинитееще раз, мадам, – повторил Оливье, хотя и не скрывая недовольства.

– Где он вас понабрал? Правду говорят, его цирк претерпевает упадок, – она морщила нос, словно Оливье дурно пах. – От вашего вида весь декор идет насмарку!

Смущенному мальчику захотелось себя обнюхать, хотя он был уверен, что отличается чистоплотностью.

– Мне и за это извиниться, мадам? – приподнял бровь Оливье.

Его живое лицо было наделено выразительной мимикой. Он мог изобразить любую мысль одним только выражением лица. Леди почуяла сарказм.

– Еще и дерзит! Я напишу мастеру Труверу о тебе и прочих хулиганах! Моя кузина знакома с ним! Можете быть уверены, что работу вы потеряли! – гневно пообещала она.

Оливье сначала вспыхнул, но тут же откашлялся и произнес:

– Это вряд ли, мадам. Хотя я могу передать выражение вашего недовольства своему отцу. Как вас представить мастеру Барте?

Массивная нижняя челюсть дамы отвисла, и она шумно запыхтела.

– Отцу?.. – недоверчиво проговорила она, хотя и растеряв прежний напор. – Ты – сын Бартеломью Трувера?

Оливье улыбнулся и отвесил поклон.

– К вашим услугам, мадам, – он нахально подмигнул девушке, совсем забившейся за спину неугомонной спутницы.

И тогда девушка улыбнулась. Но заметившая их переглядки леди резко повернулась, отчего ее идеально закрученные букли у висков запружинили.

– Негодница! – прошипела она девушке. – Едва встретила джентльмена и уже рада глазки строить? Дома, – процедила она с пышущей злобой, а потом повернулась к Оливье и с натянутой улыбкой сказала: – Вам следует быть аккуратней, у нас очень узкие тротуары. Мы специально отвели две трети территории под газоны. А как ваш папенька? Вы – ?..

– Оливье, – представился он, все еще поглядывая на девушку, словно назвал свое имя для нее.

– Оливье, точно! – сказала леди, будто когда-то знала его имя, чего, конечно, не было. – Ваш папенька не изволит посетить сегодня вечером собрание нашего Благотворительного фонда у меня дома? Мы готовим выступление, и все средства от него хотим пожертвовать солдатским вдовам. Вдруг ему будет интересно участвовать.

– Думаю, мадам, что интересно, – Оливье откровенно пялился на раскрасневшуюся девушку, что была немногим его старше и все же смущена до покрасневших щек.

Но ее госпожа совсем не замечала прислужницу, увлеченная своими идеями.

– Я – леди Фанфарона Женераль, кстати. Но он должен меня помнить, кажется, мы однажды были представлены друг другу. Это было… у… у герцога, кажется, на весеннем…

– Я думаю, он вас вспомнит, – прервал Оливье, не выдержав потуг леди Женераль в экспромте. – Я передам.

Дама протянула ему руку в салатовой перчатке. Оливье немного не ожидал, что после их неоднозначного диалога, который скрыл за малым не развернувшийся скандал, она решит, что прощаться они будут с любезностями. Но Оли все же подхватил ее пальцы, легко поцеловал и сказал:

– Безмерно рад знакомству.

Дама ушла, отчитывая по дороге сопровождающую ее девушку, которой просто некуда было деваться от ее нотаций. Оливье смотрел им вслед, а Живаго прошептал: «Безмерно рады? Вот это у вас выдержка!»

– Я воистину рад, Живаго! Леди Женераль – бывают же совпадения, – Оливье прищурился, все еще провожая пару женских фигур глазами. – Отменная грымза – то, что надо.

Позже Оливье, как честный человек, рассказал отцу о встрече в красках. И мастер Барте хохотал до слез, держась за бок.

– Справедлива судьба! Справедлива, Оли! – Он хлопал себя по колену, не в силах сдерживать веселье и ликование. – Раз уж Женераль женился на такой стервозине, значит, есть справедливость! Какой же невыносимый он человек был в пору нашего близкого знакомства. Знаешь, вот пустая голова, а шума наводил!

Мастер Барте постучал о деревянный стол, как в закрытую дверь.

– Значит, у потешного полководца есть прототип? – весело спросил Оливье.

– Да, но, глядишь, не очень точный: вата свалялась, и малыш Женераль даже приосанился. А вот Женераль оригинальный всю жизнь был бочонком, так уверен, до сих пор не схуднул. И усы свои куцые не сбрил! Все думал, они ему героизма добавляют.

Мастер Барте приставил указательные пальцы к ноздрям и пошевелил фалангами. Оливье не мог не подхватить отцовского задора. Его тоже задели манеры новой знакомой.

– Думаю, не схуднул и не сбрил, ведь леди Женераль совсем не выглядела счастливой влюбленной.

Мастер Барте вновь зашелся хриплым и зычным хохотом.

– Пойдешь к ним? – серьезно спросил Оливье.

– Ты уже передал, теперь придется, – отмахнулся мастер, потихоньку успокаиваясь. – Хотя я бы лучше с трамплина упал и сломал себе ногу, чтобы отвертеться.

– Прости, что подвел. Но у них там благотворительность, фонд все-таки, – задумался Оливье.

– Фонд – это хорошо, хотя не сомневаюсь, что чете Женераль плевать и на солдат, и на их вдов. Я бы лучше им денег послал, а сам остался.

– Прости, – повторил Оливье.

– Да чего уж.

– Хочешь, я схожу? От твоего имени. – Оли попытался загладить вину.

Мастер Барте постучал подушечками пальцев о столешницу.

– А сходи.

В глубине души Оливье не мог определиться, хочет он услышать отказ или нет. С одной стороны, леди, подобные супруге Женераля, изматывают своим обществом, с другой стороны – там будет милая девушка в светлом переднике, который Оливье перепачкал корицей.

И он пошел, отдал пожертвование, выслушал всевозможные планы по режиссуре благотворительного концерта, договорился об участии в нем, распрощался и пропал для всех, кроме той самой девушки. Еще во время собрания они пару раз одарили друг друга любопытными взглядами, но леди Женераль не выдержала и луча любви в своем почтенном доме, где подобными вещами никогда не занимались. Она именно так и сказала. А еще:

– Вон! – тихо бросила она горничной. – Позоришь меня перед гостями. Это приличный дом, или тебе место в других заведениях? Гулящая твоя порода…

Ее перекошенное оскалом лицо подрагивало. Скулы Оливье тоже свело от последней фразы. А милая девушка покраснела и заплакала, беззвучно, опустив голову.

– П-шла! – шикнула леди Женераль ей, как собаке.

Хозяйка дома пару минут оправдывалась и сокрушалась о невоспитанности прислуги. Оливье ждал, когда сможет выбежать из их надушенной гостиной, успокоить бедняжку, сказать, что она замечательная, а вовсе не такая, какой поносит ее мадам, и узнать имя той, которой даже рта не давали раскрыть. И он исполнил все, что намеревался, и ее звали Тина.

Оливье не вернулся домой ни ночью, ни на следующее утро. А после полудня мастер Барте за ухо вытащил его в переулок, издалека завидев, как мальчишка в красном колпаке вылезает из окна дома.

– Ай, больно, больно! Отпусти! – протестовал Оливье.

– А мне не больно это видеть?! – тянул его за мочку отец. – Я всю ночь с Ле Гри и ребятами шарил по городу! Думал, убили уже моего Оливье! Бросили в канаве! А он – позорище, я разве тебя этому учил?!

Оливье шипел и изворачивался, но пальцы кукольника цепко ухватились за его ухо.

– Я ничего не делал! – хныкал он.

– Всю ночь у девки в комнате ничего не делал? А чего тогда уши красные, когда оправдываешься?!

– Так ты меня за них оттаскал! – возмутился Оливье в ответ.

– И что ты там делал тогда, скажи на милость? – тряс его мастер Барте.

– Ай-яй-яй, пусти! Я читал ей стихи! – Оливье вцепился в кисть отца в надежде освободиться, но все было тщетно.

– Стихи?!! – взревел мастер. – Ты меня за дурака-то не держи! Кто всю ночь женщине стихи читает? Молодой да удалой! Какие еще стихи?!

Прохожие оборачивались в их сторону, но вопрос репутации волновал мастера Барте избирательно. Он самозабвенно истязал ухо сына, отчего тот уже плакал и дрожащим голосом читал:

– Ай-ай!

– Ты что там лопочешь? – мастер наклонился к его лицу. – Это что?

– Пастораль! – крикнул Оливье.

– Я тебе ремня всыплю!

– Я не ребенок! – наконец он смог оттолкнуть отца и высвободиться из его хватки.

– Это я вижу, паршивец! Ты что мне тут запеваешь? Хочешь сказать, ты всю ночь женщине пастораль читал?!

– Так я не одну, я много! – Оли топнул ногой от обиды, и лужа под его ногами исторгнула грязь на его ботинки и брюки.

Мастер Барте оторопел и уставился на него, как на диковинного зверя. Когда Юрбен привел слона, Барте смотрел на животину так же. Оливье лелеял пылающее ухо.

– Ты дурак, что ли? – На лице мастера Барте сменялись выражения чувств: от недопонимания до ужаса осознания, от прощения за проступок до глубокого разочарования в харизме сына.

– Так на что ты злишься, я не понял, – пробурчал Оливье, натягивая на уши колючий шерстяной колпак.

– На тебя!

– А за что? – Оливье хлопал большими глазами с черными пышными ресницами.

– Пока не разобрал, – честно признал мастер Барте. – Порядочные люди так не поступают.

– Как «так»? – настаивал Оливье на четко сформулированном обвинении.

– Не компрометируют девушек.

– Так я…

– А если уж скомпрометировали, то находят смелость довести дело до конца. Пф, «пастораль»… И ведь девчонка, бедная, всю ночь слушала. Мало я тобой занимался, мало.

Он запер Оливье в фургоне, но у парня сегодня был день окон. Он выбрался через форточку и спрыгнул, неловко кувыркнувшись. Оливье бежал не ради бунта и не на свидание к Тине. После двух суток, забитых новыми людьми и истинами, он не мог оставаться в одиночестве кибитки с опустевшим шкафом. Оливье завязал полог театрального шатра изнутри. Его вновь искали, и отчего-то никто не додумался проверить здесь. Только с рассветом полог отдернули, беспардонно разрезав крепко связанные узелки. Луч света ворвался первым и тут же, подобно софиту, высветил фигуру мальчика, сидящего спиной ко входу. Оливье обернулся. Его глаза были красными и опухшими от бессонницы и темноты. Мастер Барте вошел в шатер и осторожно протянул к сыну руку.

– Оли, ты чего? Чего ты здесь?.. – Он указал на суетящийся лагерь за спиной. – Опять всю ночь тебя искали! Можно так разве?

Оливье молчал и смотрел сощуренными слезящимися глазами на отца. И вдруг послышался тщедушный и противный голосок:

– Следовало получше заниматься его воспитанием, Барте! За подобное на фронте – расстреливали!

Ошарашенный мастер Барте присмотрелся и заглянул за спину Оливье. Марионетка по имени Женераль брезгливо отряхивала с рукавов пыль и бурчала, в каком сущем балагане ему приходится служить.

– Постойте, мастер! Наш Оливье не сделал ничего дурного! Я так счастлива, что он пришел к нам, – выскочила вперед маленькая кукла в чепце и фартуке, которая вечно играла роли служанок.

К ним присоединилась полная марионетка с писклявым истеричным тембром.

– Совершеннейший бардак! Бордель! Бедлам! Никакого уважения! Хулиганы! Шантрапа! Плебеи! – визжала дамочка с двумя подбородками и буклями, свисающими из-под капора. – Ох, плохо мне! Я сейчас упаду в обморок! Женераль!!!

Неуемный квинтет голосов заполонил шатер. К троице присоединились еще две марионетки: подтрунивающий над горлопанами Орсиньо и его слуга, восхваляющий острый язык своего господина. Мастер Барте стоял с открытым ртом и шарил глазами по ожившим фигуркам. А Оливье, закусив губу, пронзительно смотрел на отца. Наконец гомон утомил мастера, и он повелел: «Молчать». Все куклы разом умолкли. И только одна, до этого неподвижная, подошла к Оливье и положила миниатюрную ладонь на его костяшки.

– Не ругай его, Барте! Он так старался ради тебя! – мягко попросила Сола и выжидающе посмотрела на мастера.

Вмиг кукольник разрыдался и бросился обнимать сына. Они оба плакали, извинялись, восхищались, давали обещания и комкали одежду друг друга в кулаках. Марионетки, ощутив безнадзорность, принялись скандалить с новой силой. А солнце все дальше и ярче вторгалось в сумрак шатра, желая стать свидетелем чудесного союза двух неповторимых гениев.

Глава III. Марионетки

Когда тяжелый бархат кулис с гулким хлопком сомкнулся в центре сцены, зашумели аплодисменты, достаточно громкие, чтобы за ними не было слышно ни возмущений господина Женераля, ни воплей его Фанфароны, утаскивающей за локоть зардевшуюся Тину прочь из зала. Они постеснялись покинуть спектакль до его окончания: прототипы персонажей по ту сторону рампы были слишком узнаваемы жителями Шевальон. И приглушенные смешки, прикрытые веерами, еще больше вбивали опозоренную чету в мягкие кресла. Сатирическая пьеса «До первых петухов» обличала пороки этого городка: закостенелость и чистоплюйство. Впрочем, большинство оценило шутку об одном невыносимом семействе, а молодежь торжествовала вместе со справедливостью. Большинство девиц, запертых в четырех стенах за вышиванием, узнали себя в забитой и загнанной хлопотами Либертине. А кто-то выкрикивал «Безобразие!» и «Разврат!» на моменте, когда Орсиньо прибыл в дом Женералей за возлюбленной, а та сорвала с себя платье горничной и в одной белой рубашке и корсете прыгнула к нему в объятия. Несомненно, оба Трувера знали, что Женерали обиды не простят, потому цирк собирался в дорогу – встревать в склоки и увязать в местечковых интригах у Барте в планах не было.

А Оливье тем же вечером полез в знакомое окно. Тина сидела на кровати, зареванная и растрепанная. Оли застыл одной ногой снаружи и тихонько постучал в раму, чтобы привлечь ее внимание. Тина подняла на него глаза и тепло улыбнулась. На ее опухшей щеке разлился синяк, а на лбу протянулись следы ногтей: очевидно, Фанфарона таскала ее за волосы. На ее обнаженном плече он увидел странную фигуру из шрамов, почти треугольник – будто ее били какой-то тонкой тростью. Оли бросился к Тине, но застыл рядом, боясь прикасаться, – вдруг у нее еще где-нибудь болит. Он опустился на колени перед ней и осторожно положил руку на шуршащий подол. Тина всхлипнула и сказала:

– Ты не подумай, она впервые меня избила. До этого лишь тонкой палкой и только по рукам и лодыжкам.

Оливье молчал, не зная, что говорят в таких случаях. Тина запрокидывала голову, чтобы не дать слезам упасть, а он только гладил ткань ее юбки большим пальцем.