Империя Бермудской земли. Смена власти

Глава 1: Тревожный ветер

Со дня нашей битвы прошло уже три дня. Рея так и не появлялась, и никто не знал, где она. Матис вернулся со мной в Мармашу, а Гаяр и Яр отправились к своим народам. Что же до Икара, то он до сих пор жив и помещен в темницу Мармашу. Я даже удивилась тому, что Матис, который помогал мне его вести, ни разу не предпринял попытки его убить, хотя и был мрачнее смерти. Все это время он был в столице и ни разу не вышел из крепости и даже из своей комнаты. Несколько раз я посылала справляться о его состоянии, но он отсылал всех слуг.

Я же была погружена в свои заботы. Я отблагодарила всех тех, кто помогал мне на севере и на юге. К сожалению, лично это сделать мне не представилось возможности, поэтому я посылала гонцов. Как я и думала, Ульф и Агвид проявили в высшей степени свое благородство, не попросив ничего от меня, а Авксений не упустил возможности лишний раз спросить с меня золото и людей. Я решила остаться верной своему слову и предоставить то, о чем он просит. Правда, с решение вопроса через непоколебимого и рассудительного Найта. Темос же должен был в скором времени прибыть с севера в Мармашу с нашим войском.

Сейчас мне как никогда нужны были оба моих генерала. С самого моего приезда все подряд начали требовать моей аудиенции: начиная от крестьян, заканчивая высокопоставленными чинами. Первые обвиняли Икара в том, что он послал им слишком холодную зиму, и они оказались под угрозой замерзнуть вместе со своим скотом (хотя в этом году зима была вовсе не такая и холодная, а все происходящее – навязанные известным лицом предрассудки). Вторые опасались того, что Икар все еще жив и в любой момент может обрушить на них свою мощь (или лишить чего-то, если уже это не отобрал). Каждое такое жалование я выслушивала с Найтом, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза или не выпустить тяжелый вздох: это же надо так идти на поводу у необоснованных фактами слухов. В первый день я с терпением выслушивала их, а потом объясняла, что Властелин все это время был в Мертвой Степи и никак не мог причинить им зла, а сейчас он скован цепями и находится за решеткой в темницах нашего города и никак не может уйти. Во второй день я была уже менее терпелива, а в третий – перестала выслушивать повторные обращения, отсылая всех к тем, кому я уже все объяснила.

С Катастросом я тоже не общалась уже три дня. Он не присутствовал на моих аудиенциях, поскольку Найт обязал его следить с драконами за городом из-за возникшего беспокойства. Мне удалось лишь несколько раз с ним обменяться взглядам и приветствиями в коридорах крепости.

Наконец, закончилась последняя аудиенция на сегодня. За окнами уже был вечер: в Мармашу зажгли факелы и фонари, что было видно из стекол тронного зала. Зимняя погода, казалось, никак не отражается на горожанах. Город наполнился вечерней жизнью. Крестьянин, который не переставал кланяться и благодарить меня за оказанную ему честь, наконец, скрылся за дверями тронного зала, которые закрыли стоящие с копьями стражники-люди, и мы с Найтом и этими людьми остались одни.

– Оставьте нас одних, – велела я страже, после чего те беспрекословно повиновались и покинули помещение.

– И все же я позволю себе заметить, что Вы совершили большую ошибку, не избавившись от Властелина, – начал говорить Найт, когда прозвучал звук закрывающихся дверей.

– Я не считаю это ошибкой, – ответила я, облокотившись подбородком о руку и смотря в пространство (я настолько вымоталась, что уже не могла концентрироваться на чем-то или ком-то), – А скорее подтверждение моего статуса как Императрицы: в конце концов, я – абсолютный монарх, и слово мое – закон.

– В Вашей силе и влиянии никто не смеет сомневаться на замлях Империи, – ответил с почтением Найт.

– А вот я в том не уверена, – вот теперь я посмотрела на Найта с легкой улыбкой на лице, – Ты же не знаешь, зачем меня звал к себе Ахом?

– Не могу знать, Ваше Величество, ведь Вы мне не говорили.

– Он и Садики хотят выдать меня замуж за одного из своих сыновей, – я видела, как становилось все суровее змеиное лицо Найта, – Так они хотят укрепить свои позиции в столице, а мои – в песчаном крае. «Два сильнейших края Империи объединятся и станут несокрушимыми» – так он говорил или что-то этом духе. Отсюда вопрос: стал бы он делать мне такое предложение, если бы был уверен в моем непоколебимом влиянии и необъятной силе на протяжении всей Империи?

Найт приглушенно зарычал, но не дал волю гневу, воздержавших от резких слов. Мне нравилась в нем эта черта: даже если он и придумал какие-то радикальные меры, то переждет зародившуюся волну гнева и хорошо обдумает свои действия и их последствия.

– Вы правы, госпожа, – Найт говорил теперь медленно и рассудительно, – Ваш авторитет начинают ставить под сомнение. И это наблюдается не только в Сохаге, Абнубе и Коринфе. Жители Мармашу также поддаются всеобщей панике, о чем Вы можете судить по последним дням.

– Я знаю, – глубоко вздохнула я, – И я не знаю, что предпринять. В одной стороны, сменить бы всех сомневающихся, приравняв их к отступникам и изменникам, и поставить на их места других, верных Империи, но это вызовет больше шума. С другой стороны, Ахом в чем-то прав: этот союз действительно поможет усилить мое влияние.

– Этот союз принесет больше привилегий ему, нежели Вам, – Найт подошел к окну и посмотрел на улицы города.

– Да, ты прав. Но он упомянул также, что не смеет претендовать на власть в столице, поскольку пример судьбы Хитча для него достаточно показателен.

– Это не лишает его права пользоваться другими привилегиями брачных уз его сына и Вашего Величества.

– Тоже верно, – со вздохом сказала я, – Я даже не знаю, что мне делать.

– Вы дали ему ответ? – Найт смотрел на огни, отсвечивающиеся в стекле.

– Нет. Он дал мне месяц на обдумывание.

– Если хотите знать мое мнение, то я против этого союза, поскольку считаю его односторонним и неравным, то есть очень убыточным для Вас. Я недолго живу в Империи, но за это время смог понять то, что хранитель миров, Император, имеет абсолютную власть здесь и в каждом мире, находящемся по ту сторону порталов. Хотя многие о том и не подозревают. А эта власть характеризуется тем, что через Вас проходят их энергетические потоки. Если подумать, то Вы в своих руках держите их жизни.

– Владеть жизнью, еще не значит иметь над кем-то власть.

– Все зависит от того, как этим распоряжаться.

Я усмехнулась.

– Именно поэтому тебе никогда и не быть хранителем.

– Я и не желаю этого, – ответил Найт и повернулся ко мне, – Когда-то дракониды появились для того, чтобы подчиняться и убивать по приказу, удовлетворяя чью-то жажду крови. В последующем мы стали желать людских благ: женщин и золота – а добивались мы этого предначертанным нам путем – убийством и мародерством. Ныне я, как и все мы, увидел, что предназначение – это еще не приговор: мы можем трактовать его по-разному, в зависимости от нашего желаний.

– И каковы же ваши желания сейчас? – спросила я с любопытством у генерала.

– Отплатить должной преданностью тому, кто защитил нас однажды, подарив дом, и защищает впредь, даря будущее.

– Это лестные слова, Найт, – со вздохом сказала я, – Однако я все чаще и чаще посылаю вас на верную гибель на поле битвы.

– Позволяя нам с честью выполнять свое предназначение, – Найт отвернулся и зашагал по залу, – Позвольте задать Вам вопрос, моя госпожа. Вы никогда не рассказывали, за что пощадили Кастора и Аронию?

Кастор и Арония – те два постоянных пленника моих темниц, которым было приговорено пожизненное заточение. Кастор – это двуличный предатель. Этот человек втерся к нам в доверие еще во времена битвы с циклопами и направлял нас в их слабые места. Но только до тех пор, пока мы платили ему больше. После этого, он без всякого стеснения продал нас циклопам. Потому что они стали платить ему больше. Он уверял нас, что хочет лишь блага для хранителя, что поможет нам выиграть битву. А сам же просто искал наживы. Правда открылась нам внезапно, во время последней битвы. Мы специально предоставили ему неточные сведения, которые он и передал врагу. После этого сомнений больше не оставалось. Темос требовал убить его, как и многие мои командиры. А Кастор тогда на коленях молил меня о пощаде. Я и пощадила, оставив его пребывать пожизненное наказание в темницах Мармашу. Арония – это гарпия верховного циклопа. Существо, наполовину женщина, с белоснежными перьями вместо волос, крыльями вместо рук и куриными лапами с острыми когтями. Я не хотела ее заточать, если бы она несколько раз не пыталась на меня напасть. Она разумная, но глупая, как попугай. Все ее попытки были похожи на нападение курицы, защищающей свой насест. Помимо всего, она и на язык бездумная и острая. Да и при циклопах она была скорее придворным попугайчиком. Я хотела вернуть ее домой, но не знала мир, откуда она прибыла. И отпустить ее тоже не могу: или я ее убью, или кто-то из моих слуг. Такая бестолочь не заслуживает смерти, но и своей свободой адекватно распорядиться не в состоянии.

– Оба попали ко мне в самом начале моего правления, – я невольно поддалась воспоминаниям, – Обоих следовало бы убить: Кастор является двуличным изменником, хитрость и ум которого могут сыграть со мной злую шутку, а Арония, ум которой не превосходит куриный и приведет ее к смерти, до сих пор верна своему господину. Кастор молил у меня пощады, Арония слишком глупа, чтобы ее можно было бы убить или отпустить на свободу. Я не хотела лишней крови на руках, когда восходила на престол: мне он и так достался дорогой смерти.

Видимо, удовлетворенный моим объяснением, Найт ненадолго остановился, посмотрел на меня, а потом продолжил расхаживать по залу.

– Вам, Императрица, придется приложить много сил, чтобы убедить народ, что Вы контролируете ситуацию, и что Икар больше ни для кого не опасен, – задумчиво произнес Найт, – Однако позвольте нам с Темосом Вам помочь. Вы знаете, что я отношусь к нему больше терпимо, чем дружески, но готов объединиться с ним для Вашего блага. Он пользуется доверием народа, я же распоряжаюсь довольно сильным войском. Оба мы умны и сможем вернуть Вам репутацию, которую подорвала Ваша гостья.

– Хорошо, Найт, – я встала со своего места и уже направилась к выходу, – Я доверяю вам обоим. Делайте все, что посчитаете нужным.

– Я только вынужден просить сотрудничества с Вашей стороны, – вдогонку мне проговорил генерал.

Я остановилась и обернулась к нему, задавая немой вопрос. А выражение его морды оставалось все таким же беспристрастным.

– Не делайте глупостей, Ваше Величество, – сказал он просто.

Я еще несколько секунд смотрела на него, кивнула в знак согласия, а потом повернулась и вышла из зала.

Был не такой уж поздний вечер, а я уже ощущала себя как после трехдневного похода. Тяжелым шагом я направлялась к себе в покои через освещенные свечами и факелами коридоры, попутно отвечая приветствующим меня стражникам. Сегодня крепость была особенно полна жизнью, ведь многие мои «посетители» прибыли из других городов, поэтому им были предоставлены гостевые комнаты. Кто-то уже покидал Мармашу, кто-то ожидал завтрашнего дня, чтобы встретиться со мной, а кто-то только приехал и не успел еще заявить о себе в этой «очереди». Тут и там меня окружали звуки разговоров, шагающих ног, а также бряцанья доспехов и оружия, которые носились у нас здесь как медали.

Сегодня я не была настроена говорить с гостями, поэтому шла быстро и менее «оживленными» путями. Достигнув своего крыла, я несколько успокоилась: в этой части замка никого не размещали, поскольку она всецело принадлежала мне. Здесь коридоры были особенно тихи и наполнялись лишь случайно донесшимися звуками с других концов крепости. Именно здесь я немного сбавила темп. В какой-то момент звук дворцовой жизни сменился на тихое потрескивание огня в факелах, что подействовало на меня особенно успокаивающе. Лишь несколько раз мне попались слуги, поддерживающие порядок в моем крыле. Я почувствовала, как оставляют меня напряженные мысли, как легко становиться мыслить. Покой – все, что мне сейчас было нужно.

Я зашла в свою комнату, где слуги предварительно зажгли камин и поставили ужин, стянула свой плащ и рухнула на постель, устремившись в потолок. За окном сквозь единичные снежные тучи просачивался серебряный лунный свет, а огни столицы, подобно светлячкам в траве, наполняли город снаружи особой атмосферой. Но я чувствовала себя отстраненной от всего этого: я просто хотела побыть одна и для себя.

Случается, что мы очень много отдаем своего существа: вкладываем не только какой-то труд или душу – будто строим что-то из кусочков самого себя. Сначала это воодушевляет, дает задор и силы делать это еще и еще. Ведь так прекрасно созидать! Но в дальнейшем кажется, будто бы с каждым последующий дарованным кусочком ты отдаешь свои жизненные силы. И распадаешься. Вот именно в это время надо остановиться, потому что ты можешь спасти себя и восстановить потраченное, чтобы потом дарить снова. Но если ты продолжишь, то рискуешь погубить и потерять свое духовное начало.

Я даже не заметила, как под этими мыслями пелена сна, подобно туману, окутала меня, и я отдалась долгожданному забвению, отставив все тяжбы этого дня позади.

Было уже за полночь, когда Найт отпустил нас с Каленом, и мы забрались на свое излюбленное место. Мы взяли с собой свой ужин, состоявший из хлеба и сыра, а Кален не забыл прихватить еще с собой горячее вино с травами (я помню, что Сумеречница упоминала об этом напитке из своего мира, но его название я забыл). Я же ограничился сладким отваром из трав и ягод.

Небо было практически безоблачное. Лишь изредка попадались легкие снеговые тучи, которые закрывали своей дымкой серебряную луну и черное небо, усыпанное миллионами огней. Всегда ночное небо мне казалось родным. Я всегда поднимал глаза наверх и видел в каждой звезде чью-то душу. Разумеется, я не мог бы знать их или тех, кем они, возможно, были при жизни. Но я всегда чувствовал, что они добры, что смогут помочь, что поддержат, даже не зная, кем ты являешься. Ощущение того, что ты не один на свете, несравнимо ни с чем другим в момент великой скорби. Но сейчас, поднимая глаза вверх и созерцая бессмертный и завораживающий звездный свет, я ощущал себя покинутым и одиноким.

– Что с тобой такое? – спросил Кален в промежутке между едой и вином, – На тебе лица нет. Да и ведешь ты себя сегодня особенно отстраненно.

Я повернулся к нему и увидел искреннюю тревогу в его глазах. В лице друга я смог рассмотреть то, что искал только что на небе, от чего мне вмиг стало легче, а сердце наполнилось блаженным теплом.

– Нет, все хорошо, – с притворной улыбкой ответил я и опустил глаза на хлеб, который держал в руках. Подняв на него взгляд снова, я увидел, что он мне не поверил и даже не отвел обеспокоенных глаз, – Тяжелая выдалась битва, а потом сразу же усиленная охрана города. Не было возможности отдыхать.

– Ты и к ней не рвешься все это время, – продолжал он все с тем же обеспокоенным лицом, – С тех пор, как вы уехали из столицы в пустыню, а там – на север, ты очень сильно изменился.

Я еще сильнее поник при упоминании об этом злополучном песчаном крае: не смог совладать с собой. Кален это сразу же и приметил.

– Значит, что-то все же произошло там? – Кален пододвинулся поближе.

– Да, – я посмотрел в сторону моря, рассказывая так, будто докладываюсь, – Мы приехали в Сохаг, где ей назначили встречу Садики и Ахом. Как потом выяснилось, они знаю о том, что происходит здесь и предложили ей дипломатический брак с одним из их сыновей. Она не дала ответа, а сказала, что подумает, на что ей дали месяц. Я узнал об этом в тот же вечер, когда пришел позже ее навестить.

Кален тяжело выдохнул и отхлебнул вина. Потом протянул его мне. Я какое-то время смотрел на него, а потом принял у него флягу. Горячая, обжигающая горло жидкость наполнила меня. С начала она показалась горькой и противной, а потом, оказавшись в желудке, очень теплой и приятной.

– Его не так пить надо, а пробовать, – говорил Кален, забирая флягу, пока я кривился от непривычного вкуса, – Как пищу вкушаешь, которую никогда не ел и хочешь хорошо распробовать. Но самое приятное от этого напитка наступает несколько позже.

Он снова вернулся на свое место и отхлебнул вина, закусив его следом хлебом.

– Это следовало когда-то ожидать, – проговорил он.

– Почему она не отказала сразу? – не удержался я, поскольку на меня нахлынула волна обиды и беспомощной немощи, – Она же сама понимает, что всесильна, что ей этот союз без надобности – только ей в убыток.

– Конечно, но ведь и в нем есть свои плюсы. Сохаг, насколько я помню, город, который стоит на золотых копях?

Я уныло кивнул. Я начал чувствовать, как алкоголь действует на меня: раскрепощает мысли, освобождает от внутренних оков. Я очень явно стал ощущать то, как вырывается наружу все то, что я сдерживал в себе все это время.

– А союз-то не бесполезен, – заметил Кален.

– Я это знаю. Но тогда я ушел. Сказал, чтобы она делала так, как считает нужным для Империи. Сказал, чтобы она поступала как правительница и решала свою судьбу сама.

– Ну и дурак же ты, – ответил Кален.

– Лучше было бы сгубить всю Империю, поддавшись абсурдному влечению? Да и как я смею выдвигать свою кандидатуру на место рядом с ней? Я всего лишь покорный слуга! Мой удел молчать и повиноваться.

– Насколько я помню, Император Долорос взял в жены крестьянку, – мы с Каленом одно время слышали много историй и приданий про предыдущих правителей, – И до этого многие хранители связывали свою судьбу с простолюдинами или кем-то ниже себя по статусу.

– У них не возникало необходимости сплотить Империю.

– Конечно, вопрос весьма спорный, но все же, – Кален посмотрел на меня и уныло ухмыльнулся, – Что она тебе ответила?

– Что те, кого ей предлагают, не стали бы прятаться и бояться всякого шороха. Они не стали бы бояться слухов, а напрямую бы заявили о своих правах и желаниях.

– Ты получил четкий алгоритм действий, мой друг.

– Я не могу так, Кален, – я застонал и схватился за волосы, прижав голову к согнутым коленям, – Как я могу идти против ее воли? Ведь я же простой слуга. Она должна решать это!

– Вот и веди тогда себя как слуга всю жизнь, – сейчас его голос стал жестоко беспристрастен. Я посмотрел на него, не понимая, он ли это говорит: всегда жизнерадостный, всегда добрый и светлый.

Кален смотрел куда-то вдаль, а потом в какой-то момент тоже повернулся ко мне.

– Ты, мой друг, очень многое упускаешь, позволяя кому-то руководствоваться своей жизнью, тем более чьему-то мнению. Как ни крути, а тебя все равно кто-нибудь да осудит, – он снова принялся за свою еду, – А ведь я воодушевился твоим примером и подошел к чудесной девушке, волосы которой цвета спелой пшеницы. Лицо у нее подобно весенним цветам: такое же свежее, приятное и выделяющееся среди прочих. А голос ее несравним ни с чем в этом мире.