Будни ветеринарного врача. Издание 2-е, исправленное и дополненное

– Значит, если кошка ловит мышей, она всё время заразная? – спрашивает женщина уже спокойнее, но всё ещё нервно.

– Отнюдь. Кошка, раз переболевшая токсоплазмозом, становится безопасной на несколько лет, а то и на всю свою жизнь. Просто не кормите её сырыми мышами и мясом, – в завершение говорю я.

«Сырые мыши» звучат не менее забавно, чем «землеройки».

– И тщательно обрабатывайте разделочные мясные ножи и доски. Ну а про лоток и шашлыки Вы поняли.

Кивает.

Вспоминается, что в некоторых «аулах» Англии всем овцам в отаре намеренно выпаивают околоплодные воды от абортировавшей овцы, чтобы все они уже разок абортировали. Ибо после одного аборта, вызванного токсоплазмозом, больше овцы уже не абортируют. Но это вроде как не в тему, поэтому просто говорю:

– По внешним признакам котёнок абсолютно здоров. Если будет что-то беспокоить – приходите, но сейчас нет смысла его обследовать. Ни одного из клинических признаков токсоплазмоза у него нет.

Женщина, заметно успокоившись, забирает котёнка к себе на руки.

…Следующие на приём – пара, пьяная вдрыбаган…

– Он умираэ! – произносит мужчина, вытряхивая из-под куртки на стол чёрного, шустрого, в меру агрессивного кота.

От дегустации запаха созревшего перегара, которым щедро ароматизирует парочка, хочется одного – включить кварц и выбежать на свежий воздух. Владелец – с бордовой физиономией, одет в потёрханные рейтузы и драную майку; на женщине странный халатик. Оба держать кота не способны: помощники из них сейчас вообще не ахти. Подхожу к коту сзади, чтобы спокойно прощупать: таких лучше не обследовать нос к носу, чтоб не нервировать.

«Friendly cat36», – раздаётся язвительное в голове.

Вполне себе бодрый кот пытается сбежать со стола, но затем замечает мерцающую на потолке люминесцентную лампу, которая полностью завладевает его вниманием. С интересом наблюдающий за лампой кот вовсе не смахивает на умирающего. Живот мягкий, никаких болезненных ощущений при пальпации не проявляет, и мне остаётся одно – как следует порасспросить владельцев.

– Блюёт! – с вызовом кричит мужчина и валится на стул. При этом открытую банку с пивом он с ювелирной точностью ставит на край стола. Затем бросает мутный взгляд на свою пассию и вежливо интересуется, тыча пальцем на банку: – Буишь?

Та отрицательно мотает головой, едва не потеряв равновесие.

Изучаю кота дальше. Температура нормальная, во рту чисто.

– Умираэ! Дайте эму таблэтку! – слезливо произносит женщина, громко бухнувшись спиной об стену. Её причёска и внешний вид взяли бы главный приз в номинации «Я упала с самосвала, тормозила чем попало». Отказать бы им в обслуживании, да кота жалко. Не из-за причёски, конечно, а из-за неадекватности.

– Сколько лет? Что ест? – стандартно спрашиваю я. – Прививки?

Они отвечают жестами, а потом одновременно невнятно бубнят. Мои подозрения падают на огромный мешок дешёвого корма, открытый полгода назад: часто внизу мешка корм прогоркает и вызывает интоксикацию. Говорю об этом.

Однако, не исключена и инородка, и панлейка, и даже проблемы с сердцем, и прочее, прочее… Тут же на ум приходит случай с блюющим котом, у которого оказалось заболевание сердца на фоне анемии37 из-за гемобартонеллёза38. А казалось бы!

Женщина, рыдая, сползает и садится на корточки: из глаз вытекает слезища и повисает на кончике носа – чистейшая, словно первая капля самогона. Вероятно, содержание алкоголя в ней такое же.

– Я не переживу-у-у, – с диким рёвом выплакивает женщина и добавляет, показывая на пальцах виртуального микроскопического котёнка: – Я его вырастила во-о-от с такого разме-е-ера!

С внутриутробного, что ли… Слеза, дрогнув, срывается с кончика носа и тяжело падает на пол.

Когда я подношу к грудной клетке кота стетоскоп, чтобы прослушать сердце, мужчина воинствующе восклицает:

– Денег нет!

А женщина, смачно шмыгнув носом, хриплым от переживаний голосом, кричит ещё громче:

– Дайте таблэтку!

Ну, очень вовремя. Люди всегда начинают говорить, когда я пытаюсь прослушать сердце и лёгкие, – классика жанра. «Бу-тум! Бу-тум!» – отвечает мне здоровыми звуками кошачье сердце, пока сам кот заворожённо наблюдает за мерцающей лампой.

– Мы не имеем права лечить бесплатно, – я вытаскиваю из ушей и сворачиваю стетоскоп в баранку. – Кот в данный момент не умирает, и никакая таблетка ему не поможет, потому что он её выблюет.

И тут я впервые задаю вопрос, который сильно облегчил бы нам работу, знай мы ответ заранее:

– Давайте отталкиваться от того, сколько сейчас вы готовы потратить. Первую помощь окажем.

– Денег нет вообще, – ничтоже сумняшеся замечает мужчина, сделав глоток из банки и виртуозно поставив её на стол. После чего выворачивает карманы треников, вываливая из карманов на пол кучу скомканных магазинных чеков.

– И как вас лечить? – предельно вежливо спрашиваю я.

– А никак! – женщина вскакивает, грабастает кота и хриплым баритоном орёт: – Если он умрёт, я вас всех тут поубиваю!

И размашистыми шагами выбегает из кабинета, уволакивая кота.

– За что, интересно? – громко вопрошаю вслед, не изменив интонации. – Вы пришли получить услугу бесплатно?

– Простите её, – с трудом произносит мужчина, состроив кривую ухмылку, после чего поднимается и уходит следом, не забыв двумя пальцами прихватить пивасик.

– Куда?! – тут же слышится голос Али. – Там хирургия!

Отборный мат звучит ей в ответ. Выхожу следом, наблюдая, как парочка покидает клинику, ткнувшись, наконец, в нужную дверь. Аля стоит в коридоре, удивлённо подняв кверху откорректированные намедни чайки-брови, а заодно и идеально наманикюренные руки.

«Умеют же некоторые следить за собой», – отмечается в голове.

Наши там в хирургии сейчас гнойную матку у лабрадорши удаляют, и мне вспоминается случай, как один наглый чел так же вторгся в святая святых, а ассистент хирурга, как раз принявший ампутированную пятикилограммовую кровавую матку, прямо на пороге вручил её ему в руки. От неожиданности, так сказать.

Хорошо хоть не оформила их в журнал, а то объясняйся потом.

В некоторых клиниках прямо в холле вешают объявление, что врач может отказать в обслуживании без объяснения причин. Вот про пьяных товарищей такая тема не помешала бы, ох, не помешала…

– Хорёк, – будто извиняясь, Аля приглашает следующего пациента.

Моё первое близкое знакомство с хорьком было болезненным – неожиданно, мёртвой хваткой он вцепился мне в мякиш руки. Я рукой дёрнула, но вовремя остановилась, чтобы случайно и рефлекторно не стукнуть его об стену.

Так мы и застыли, оба стиснув зубы: хорёк висел, пока не устал, и только тогда отвалился. До сих пор шрамы остались.

Поэтому хорьков я не то, чтобы не люблю, – я их боюсь. Тот, что сейчас пришёл на приём – отгрыз и съел хвост от резиновой змеи. Заставляю его блевать, но расставаться со змеёй он не спешит, – возможно, кусок проскочил дальше.

Гастроскопию бы сюда – это когда животному под наркозом вводят зонд и вытаскивают инородку из желудка обратно через рот. Если она ещё в желудке. Ну, чтобы не резать. Хозяйка хорька кричит:

– Быстрее! У меня на улице ребёнок в коляске!

Ну, миленько вообще. Тыжврач, тыжмать и тыжхорёк.

«И тыжзмея».

Объясняю про признаки инородки, необходимость УЗИ и рентгена.

– Да всё, всё, я поняла! – женщина хватает хорька, расплачивается и убегает, не взяв назначения.

Да что ж такое с вами всеми сегодня…

…Дальше женщина с корзинкой, в которой сидит котёнок.

Спросить, с чем пришли, не представляется возможным: каждую минуту у неё звонит телефон, и с каждым разом мужской голос на том конце становится всё агрессивнее, а её ответы всё несчастнее.

– Я убью тебя, если ты сейчас же не выйдешь! – этот ор из телефона слышат уже все, кто находится рядом.

– Держите! – кричит женщина в исступлении, бросает корзинку на стол, кидает рядом смятые деньги и выбегает из кабинета.

Да что происходит вообще? Луна влияет? Ну и как собирать анамнез? Котёнок, ты как? Что ешь? Что болит?

Уношу его в стационарный бокс, чтоб не сбежал.

…Женщина возвращается через час. Забирает деньги, корзинку с котёнком и молча исчезает уже насовсем, так ничего и не объяснив.

…Атмосферу суеты и агрессии щедро дополняют покусанные собаки, – ну, стопудово Луна вносит свои коррективы. День плавно перетекает в вечер, переставший быть томным ещё с утра, а затем наступает ночная смена.

Ночью приходит вельштерьер, на которого напала свора собак. Однажды он уже был у нас с раной на горле, а на этот раз пришел с разорванной… этой… латеральной головкой четырёхглавой мышцы бедра и ещё одной дыркой рядом. Где тут наш анатомический атлас?

Пока собака лежит под капельницей, в атласе с ужасом обнаруживаю огроменный седалищный нерв, который проходит как раз в этом месте. Задеть его – и нога перестанет функционировать.

На счастье, из отпуска вышла наша оптимистка Мара, которая меня целиком и полностью компенсирует, – с нею мы и дежурим в ночь. Как выяснилось, Мара даже рожала за три секунды – некогда рассусоливать! Вот и в работе она такая же. Я еще только думаю о том, что подготовить, а она уже завалит, бывалоча, кошку, замотав ее в полотенце, и кричит: «Ну долго ещё ждать-то?» Кошка даже опомниться не успевает, а я – тем более.

А тут она ещё и из отпуска! Вообще ураган.

Однажды энергичную Мару поставили в смену с флегматичным Серёгой, и ночью им пришлось оперировать кошку с пиометрой. Сергей «открыл» кошку и обнаружил, что матка с гноем, которую надо удалить, приросла к мочевому пузырю – как раз там, где впадают ценные мочеточники. Которые если задеть, то можно навсегда выключить почки, что равносильно смерти. И вот он задумался, как грамотно отпрепарировать матку от пузыря, чтоб ничего не повредить: ювелирная работа! Мара на наркозе стояла. Ждала, ждала… Топталась, топталась. Тянула шею. И через двадцать секунд мучительного для неё ожидания как завопит:

– Да режь уже! Режь!

Так и вижу эту картинку!

Всё тогда прошло, кстати, благополучно: матку перед удалением удалось разлучить с мочевым пузырём, а затем и с кошкой, которая после операции быстро пошла на поправку.

И вот, вельш. Запираюсь с атласом в хирургии… Стрёмно жеж! Мара, вторгаясь вихрем в операционную, кричит:

– Так! Соберись! – и с грохотом кидает в ванночку с дезраствором нужные инструменты, щедро поливает спиртом столик из нержавейки.

Из ящиков стола с оглушительной скоростью появляются две упаковки стерильных перчаток и предметы, необходимые для интубации и реанимации; гремят ещё тёплые после автоклава биксы с салфетками.

Заталкиваю гиперответственность и перфекционизм в глубокие недра психики, и мы забираем собаку на операцию. Технику сшивания мышц я знаю, шовник хороший, – и правда, что волноваться-то? Ну, нерв рядом. Так я же знаю об этом! Коллеги мои по ночам заворот желудка оперируют у крупных собак, а я тут лапу сшить не могу?

Шью долго, старательно. Мара на наркозе, стоит напротив меня, нетерпеливо топчется, стоически молчит. Время тянется. Зафигачиваю в сшитую мышцу блокаду с антибиотиком. Нерв остаётся не увиденным, и это прекрасно. Надеюсь, что всё срастётся, несмотря на то, что рана была инфицирована. В дырку вставляю дренаж для промывания – это мои «тараканы», которые долго не приживались в клинике, когда я только пришла. Метод такой. Дренаж Пенроуза называется. Потом как-то все смирились с моим упорным желанием снабжать инфицированные раны дренажами, вместо того, чтобы наглухо зашивать их. Только однажды коллега вызвала меня в коридор для «неприятного разговора», когда я, увлёкшись, запилила дренаж её пациенту. Взбучка была волнительная и интеллигентная: в виде любезностей мы обменялись аргументами, избегая перехода на личности, и с тех пор я уже стараюсь ничьи назначения не корректировать. В конце концов, клиника стала ведущей задолго до моего появления. Но вельшу-то дренажик запилить – святое. Так он быстрее пойдёт на поправку, – в этом моя личная вера. На посошок назначаю курсом капельницы.

…В пять утра раздаётся звонок в дверь, и мы с Марой идём открывать – обе сонные, как осенние мухи.

На пороге – очередная пьяная парочка: очевидно, некоторые перед визитом в клинику просто не могут не накатить. Заходят внутрь; в руках у мужчины голубь.

– Плохо летаэ, – говорит мужчина и выпускает птицу.

Испуганный голубь начинает вполне себе резво порхать по клинике в поисках выхода и выдаёт жидкую бомбу, которая плюхается белым пятном прямо по центру смотрового стола.

– Ночью двойной тариф, – автоматически говорю я, прислонившись к косяку и с тоской понимая что сейчас начнётся бомбардировка, которая прибавит нам с Марусей работы. – С птицей можно прийти по записи днём. Сейчас орнитолога нет.

Первая фраза неожиданным образом протрезвляет людей. Мужчина, в прыжке, лихо запуливает в летящего голубя кепкой и этим ловит его. Исчезают они ещё стремительнее.

Жажда написать объявление «отказать в обслуживании без объяснения причин» в разы усиливается.

Как относиться к диким птицам? С мыслями об орнитозе39, конечно же!

В шесть утра у подушки звонит телефон, беру.

– Ветклиника, – выдаю на автопилоте, едва ли уйдя ото сна.

– Девушка, у нас тут кошка вчера котят родила. Четверых.

– И что случилось?

– Котятам плохо.

За окном зарождается очередной восход солнца: небо светлеет, откуда-то с горизонта подсвечивает розовым цветом рваные облака, – я вижу это в окно; занавесок в ординаторской нет. Закрываю глаза.

– А порода какая?

– Британка. Но плохо не ей, котятам…

«Началось в деревне утро».

– И что с котятами?

– Всё было хорошо. Присосались сразу же после родов. А теперь вялые, писают тёмным… Бледные все какие-то. Перестали кушать совсем. И один, мне кажется, пожелтел.

Обнаруживаю, что практически сплю – изо рта на подушку течёт слюна. Блин, блин, котята же. Переворачиваюсь на спину, невольно потревожив сопящую рядом Мару.

– Группы крови у кошки и кота перед вязкой определяли?

– Нет, – недоумённо произносят на том конце. – Она на даче кота нагуляла-то. Группы крови… А надо было? Это же кошка, девушка, какие ещё группы крови? Вы что там, шутите?

Ага, шучу. В шесть утра.

– То, что вы описываете, похоже на неонатальный изоэритролиз40, он же «синдром внезапной смерти котят».

Женщина ойкает. Таких шуток ей, видимо, слышать не доводилось.

– Желтуха, анемия, – перечисляю я, разлепив глаза и уставившись в потолок, – красно-коричневая моча, точечные кровоизлияния, некрозы и кровоточивость кончика хвоста, лапок, ушей… – ну, прям обхохочешься, чоуш. – И очень часто летальный исход.

– Они что теперь, все умрут? – пытает меня голос из телефона.

Тут действительно хочется пошутить про то, что «мы все умрём».

– Вам нужно срочно перевести их на искусственное кормление. На два-три дня.

– Я ничего не понимаю про эти группы, – воют на том конце. – Что это за элит… элитролиз такой?

Снова закрываю глаза. Лекция про несовместимость, окей.

– У кошек есть три группы крови: А, В41 и АВ. У Вашей породистой кошки, вероятно, кровь группы В42. Предположим, кот, с которым любовь случилась, носитель группы А – он был беспородный, да или нет? У них разная кровь, понимаете?

Монтекки и Капулетти. Лёд и пламень. Гемолиз и агглютинация. День и ночь. А точнее раннее утро. Мара выпрастывает ногу из-под одеяла, вытекает оттуда сама и бежит ставить чайник. Мне бы столько энергии после бессонной ночи! Беспородность или породистость, конечно, не являются стопроцентной гарантией конкретной группы крови у кошек, ну да ладно: так объяснить зато проще.

– Группа А доминантная, то есть при скрещивании она от кота и досталась котятам. А у кошки другая группа, В. Понимаете?

– Доминантная? – только и переспрашивает женщина.

– Да. Это значит, что по наследству она передаётся сильнее. И у котят будет папина кровь. При сосании молозива кошкины антитела проникают в котят и атакуют их эритроциты. Происходит острый гемолиз, то есть их разрушение.

– Что же делать? – восклицает в отчаянии женщина.

«Чернышевский, поди сюда».

– Отнять их от матери на двое хотя бы суток. Перевести на смесь, – говорю основное. – На третьи сутки кишечник перестаёт пропускать опасные антитела. Смесь купите в зоомагазине. Или подсадите котят к кормящей привитой кошке с группой А, если найдёте такую и станете это определять. Если сами не могут сосать – надо зонд пищевой ставить. Если совсем плохи, нужен вдобавок брудер, инкубатор такой – там нужные влажность и температура, – и сыворотку крови подкожно сделать от кошки А, привитой, с проверкой на совместимость. Короче приносите, посмотрим.

Фраза: «Приносите, посмотрим» действует на людей безотказно – они тут же вешают трубку, – и эта женщина, быстренько попрощавшись, делает то же самое. Фраза означает, что консультация кончилась, но мне, собственно, больше нечего и сказать.

Кроме разве того, что любовь зла. Даже если это любовь у кошек.

* * *

…Вчера Аля выдала:

– Сейчас пришла кошка, которая неделю ест, а неделю не ест.

Ответила ей флегматично:

– Ну, прям как я.

Все, кто был в кабинете, включая хозяев на идущем приёме, принялись хохотать. Вот я клоун…

Ходила по рынку, выбирала себе шлёпанцы для работы. Мои старые настолько пообтрепались, что даже бомжи побрезговали бы брать их в руки. Но они пока что единственное, в чём ноги не устают, поэтому я для виду прогулялась вдоль рядов и ничего не купила. Скоро буду свои скотчем заматывать. Стыдно, зато удобно.

Звонила хозяйка кота с блошиным дерматитом. Сказала, что они затеяли ремонт, сняли полы в квартире, и кот туда влез. Когда он вылез обратно, шерсть на его теле шевелилась от изобилия блох, и, вероятно, волосы так же интенсивно зашевелились от ужаса на голове у хозяйки. Вот вам и седьмой этаж, и домофон…

Побежала за назначенными препаратами.

Это ещё что. Я однажды ездила в гости к другу, и спала в доме, где кошки когда-то жили, причём их самих там давно уже не было. Я расстелила свой спальник и переночевала одну только ночь. Каково же было моё удивление, когда уже дома меня укусила блоха! Приехала в спальнике, эмигрантка!

Глава 7. Стажёр

Как узнать наверняка, что внутри у колобка? (Татьяна Задорожняя)

Сегодня опять рабочие сутки.

Едва зайдя в клинику, по стойкому амбре, представляющему многокомпонентный аромат из кошачьих испражнений разной степени свежести, понимаю, что ночью опять произошло массовое нашествие приютских: многочисленные переноски стоят вдоль стены, начинаясь прямо от служебного входа. Молчаливые коты и кошки терпеливо ждут – они уже привыкли к заточению.

Наверху меня встречает молодая, серьёзная девушка с испуганными, словно у газели, глазами. Её русые волосы на голове забраны в тугой, куцый хвостик; сама худая. Не знает, куда деть дрожащие от волнения руки с тонкими пальчиками.

– Мне разрешили походить в вашу смену… поучиться… – неуверенно говорит она, сунув руки в карманы только со второго раза.

– На стажировку? – уточняю на всякий случай.

Кивает. Отглаженный белоснежный халат и наличие всех пуговиц на нём выдают её новичковость с потрохами. На бейджике неровными буквами написано: «Стажёр». Оцениваю для сравнения свой халат. Когда-то он тоже был белый и отутюженный. Потом стал просто белым, а затем просто халатом. Сейчас он прожжён в трёх местах, заляпан пятнами серебристого аэрозоля, который априори не отстирывается, а бирюзовые отвороты на рукавах и воротнике, наоборот, изрядно выцвели, причём неоднородно. Молнию давно пора поменять – ежеутренняя борьба с ней грозится рано или поздно обратиться в её пользу. Но эта форма, сшитая ещё в прошлом веке, хороша тем, что она защищает от всевозможных агрессивных выделений за счёт плотной ткани и почти не мнётся. И в ней есть целых три кармана, в которые я складирую многочисленные блокнотики с записями на все случаи жизни: алгоритмы, дозы, препараты, описание клинических случаев, телефоны… молитвы…

– Можно я с Вами сегодня поучусь? – всё так же испуганно спрашивает девочка, от волнения покрываясь пятнами, поверх которых проступают рыжие веснушки.

Пожимаю плечами. Учить я не люблю и не умею, – во всяком случае говорить и делать одновременно уж точно. Как обращаться с новичками-стажёрами – не имею ни малейшего понятия.

– Давно ходишь? – пытаюсь выяснить степень её акклиматизации.

– Вчера была, – кивает она радостно. – Накрутила салфеток! И мне дали помыть клетки в стационаре!

Ну да, вот они, эти «хомячковые», судя по размерам, салфетки. Что ж, экономить умеет.

Действие это очень похоже на медитацию: от рулона марли острым лезвием отрезается пласт, который шинкуют ножницами на квадраты, и из них уже сворачиваются салфетки. Затем ими заполняется округлый, металлический бикс, а потом его ставят в жарочный шкаф, где происходит стерилизация высокой температурой. «Правильные салфетки – коричневые салфетки», – как сказала однажды коллега.

Свернуть квадратик так, чтобы нитки были внутри – много ума не надо. Все мы с этого начинали. И девочка прям светится от восторга: вот счастье! Доверили!

Ещё новичков очень любят разыгрывать. Одну мою знакомую, помнится, когда она проходила практику в совхозе, озадачили тем, что у всех коров повыпадали зубы, причём только сверху, передние.

– Болезнь какая-то неведомая! – приземистый бригадир, ничем не выдавая себя, кидался к корове, хватал её пальцами за ноздри, отчего та широко разевала рот, и демонстрировал ужас: голую верхнюю десну! Без зубов!

Затем он бросался к другой корове и демонстрировал то же самое! Вот девчонка голову-то сломала… Смеялись потом всей фермой, потому как верхних резцов у коров нет изначально, с рождения…

– Что делать умеешь? – возвращаюсь я от воспоминаний к девочке-стажёру.

Мнётся и молчит. Ну, ничего, научим, покажем. Выясняю, что зовут человека Вика. Чему б тебя такому полезному научить-то, Вика…

– Катетеры внутривенные умеешь ставить? – спрашиваю её.

– Не-а, – говорит она и, судя по испуганным глазам, даже не понимает, о чём речь. – Но мне сказали, что сегодня много приютских котов. На них же можно потренироваться?

Делаю вид, что не расслышала. На своих пациентах я «тренироваться» не дам, даже если они приютские.

…Потихоньку подтягивается смена; мы разбираем переноски.

Вика ходит за мной по пятам. Это нервирует, но не сильно. Учу её элементарному – как грамотно и безопасно зафиксировать кота так, чтобы не сломать его и не упустить. Вика схватывает на лету и вскоре уже виртуозно заматывает очередного вытряхнутого из сумки кота в широкое полотенце – быстро, старательно.

Этот товарищ на кастрацию, и он достаётся мне. Даю внутривенный наркоз, кот облизывается и засыпает.

– Ой, а можно я? Можно мне? – умоляет Вика, слегка подпрыгивая от нетерпения.

– Нет, – обрываю её. – Объяснить – объясню, а оперировать не дам.

– Да дай ты ей, это же просто кастрация! – подзуживает Ира, тяжело посмеиваясь – на соседнем столе она берёт у приютского кровь из вены.

Как бы не так! Фиг вам!

Проигнорировав просьбу, я старательно объясняю про американский метод кастрации, когда семенной канатик и вены завязываются между собой без всякого шовника, что и демонстрирую, попутно объясняя про нюансы и возможные осложнения, возникающие, если накосячишь.

– Ага, допросишься у неё, как же, – весело бубнит Ира, переливая кровь из шприца в пробирки.

Ничего не могу поделать: не хочу исправлять чужие ошибки. И ещё это называется «нести ответственность за другого», а я и в себе-то не уверена. Однажды во время кастрации кота особым закрытым способом семенной канатик ускользнул вглубь, и оттуда хлынула кровища: до сих пор помню адреналиновую бурю, которая накрыла меня изнутри. На счастье, канатик убежал недалеко, его легко удалось достать зажимом и перевязать, но это чувство ужаса и совершения ошибки навеки засело в глубинах моего подсознания. С тех пор тот способ кастрации на котах я практиковать суеверно не рискую…

Кот просыпается от наркоза.

– Значит так, – говорю я погрустневшей Вике, спрятав кота в переноску. – Иди сейчас на улицу и нарви листьев одуванчика.

Удивлённо поднимает брови.

– Ну, начало-о-ось! – вздыхает, посмеиваясь, Ира.

– Давай, давай, – уверенно подначиваю Вику, – ты же хочешь научиться ставить катетеры?

Сейчас глубокая осень, но найти одуванчики ещё можно.

Вика молча уходит и вскоре возвращается с пучком листьев, зажатых в руке. Для тренировки выдаю ей катетер. Он представляет из себя два клапана с крышечками и пластиковую трубочку, которую надо провести в вену. Для облегчения этой процедуры внутрь трубочки вставлен проводник – острая металлическая игла. Суть в том, чтобы как можно более безболезненно проткнуть кожу и стенку сосуда, затем чуток оттянуть иглу-проводник на себя, чтобы не прободяжить вену насквозь и, наконец, аккуратно протолкнуть трубочку в вену, неподвижно придерживая при этом иглу. Причём одновременно приходится и держать лапу кота, и манипулировать с катетером, так что все эти «протолкнуть» и «придержать» осуществляются, соответственно, пальцами одной руки. Само собой, кот содействия не проявляет, во время прокола кожи неизменно дёргается, и я его понимаю. Поэтому опытные врачи намастыриваются делать прокол кожи резким, но коротким толчком – максимально безболезненно.