- -
- 100%
- +
Он видел, что Кате он очень нравится. Но она этого как будто стеснялась и очень старалась скрыть, хотя получалось плохо. Дима часто чувствовал на себе её взгляд, а когда внезапно смотрел на неё, она тут же отводила глаза и краснела, как будто он застал её за чем-то неприличным. Его это ужасно забавляло, но не раздражало. Вообще сначала она его забавляла и удивляла иногда до немоты. Она была очень доверчива. Сама никогда не врала и всё принимала за чистую монету. Попадала из-за этого впросак, потому что не всегда понимала шутки. Ольга однажды с раздражением сказала: «Нет, это просто невозможно! Если Катьке сказать, что сегодня по улице проходил бегемот, она только скажет: «Да, Оля, правда? А когда?»
Диму тогда удивило её раздражение, он посмеялся, но спросил осторожно: «Это плохо?»
– Да не плохо…
– А чего же ты злишься?
– Да её же обмануть – раз плюнуть!
– И часто её обманывают?
– Ты знаешь, как ни странно, нет. К ней хорошо относятся: она добрая, всем помогает. А обманывать её даже неловко: всё равно что ребёнка.
Он улыбнулся: «Да, именно так. Неловко себя чувствуешь».
Но потом он увидел Катю совсем с другой стороны. Девятого мая они собирались с компанией на природу. Он позвал Катю, но, к его удивлению, она отказалась, с сожалением сказав: «Я не могу. Я иду на митинг». Он с недоумением спросил: «А что, разве на Девятое мая на митинг обязательно?
Она неловко повела плечами:
– Нет, почему обязательно. Я просто хожу Девятого мая на митинг.
– Что, сама?
– Сама.
Он долго и внимательно на неё смотрел:
– Я так понимаю, на речку ты не пойдёшь?
– Не пойду, – она кивнула с совершенно несчастным видом, но тем не менее твёрдо.
Они попрощались у дверей общежития, куда как раз подошли. Он шёл, и качал головой, и улыбался сам себе, и думал. Катя снова его удивила. Нет, он, конечно, к празднику Девятое мая относился очень уважительно. В детстве они ходили к Вечному огню всей семьёй, и он помнил тот трепет, те чувства, которые испытывал, глядя на ветеранов в медалях, на скорбящих родственников. Отец всё ему объяснял…
Потом он ходил со школой, и это было совсем по-другому. Они старались друг перед другом быть взрослыми и, как они думали, безразличными, несколько циничными, хотя праздник по-прежнему трогал.
А в институте этот майский выходной старались использовать для вылазок на природу, отдохнуть, повеселиться. И ему как-то в голову не приходило самому, одному идти на митинг. А вот Кате, оказывается, приходило.
На следующий день в десять он ждал Катю у ворот общежития с тюльпанами в руках. Она вышла из дверей и пошла через двор, не глядя по сторонам, в своём белом платьице в цветочек (он уже обратил внимание, что одежды у неё совсем мало) и с букетом красных тюльпанов в руках.
Она увидела его, только подойдя к воротам, и на лице её вспыхнула такая радость, что ему даже стала неудобно. Господи, она так радуется, как будто он не просто пришёл к ней, а подарил кольцо с бриллиантами (впрочем, насколько он её узнал, кольцо с бриллиантами её бы, скорее, смутило и испугало).
– Здравствуй, Дима, – она подняла на него сияющие глаза.
Здравствуй, Катя, – преувеличенно серьёзно ответил он.
Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Он протянул её цветы, подставил руку, она вложила свою, и они пошли по улице. Шли и молчали. И это молчание совершенно не тяготило. Она держала его под руку, а он подтянул её руку так, чтобы ладошка легла в его ладонь, и придерживал пальцами.
Потом они стояли на митинге, слушали скорбные и торжественные слова. Потом Катя положила цветы на гранитные плиты. Они шли по аллее среди медленно текущей реки людей.
– Ты извини, что я тебе испортила выходной.
– Я очень рад, что пошёл с тобой, – сказал он коротко и очень серьёзно.
– Знаешь, получаются всё какие–то высокие слова…Только я представляю, какие они были молодые…и пошли…и погибли. А мы живём благодаря им.
Голос её задрожал. Дмитрий обнял её за плечи одной рукой и немножко прижал к себе.
– Моему дедушке было двадцать пять лет, и он погиб.
Он кивал на ходу, как будто она могла его видеть, и легонько успокаивающе сжимал плечо.
– И его брат, и бабушкин старший сын, и папа…
Он опять покивал и как будто очнулся:
– Как папа? Подожди… Но он же…
– Он не воевал в войну, конечно. Он служил в погранвойсках, и там случился, как это называется, конфликт пограничный, и он погиб.
Они молча дошли до выхода из сквера и пошли по улице. Его рука так и осталась на её плече, и это казалось совершенно естественным. Они шли и шли, потом Катя тихонько спросила: «А куда мы идём?»
– Не знаю, – легко сказал он, – мне всё равно».
Подняв глаза, она встретила его ласковый взгляд и моментально покраснела. Он наклонил голову и прошептал почти в самое ухо: «Катя». Она, не поднимая глаз, прошептала: «Что?»
– Ка–тя, – опять прошептал он.
Она подняла на него глаза и смущённо улыбнулась в ответ, а он неожиданно для себя чмокнул её в нос.
День получился замечательный. Они пошли в парк и катались на качелях, ели мороженое, сидя на скамейке у реки, кормили уток кусочками булки и разговаривали.
Им было интересно вдвоём. Оказалось, что Катя много знает. И обо всём у неё есть своё мнение, правда, высказывала она его осторожно, будто боялась обидеть собеседника тем, что её мнение не совпадало с его. Он рассказывал ей о своей студенческой жизни, вспоминал смешные истории, и они оба хохотали. Он ещё раз отметил, как она замечательно смеётся, негромко, но так искренне, что невольно и сам начинаешь смеяться. Оказалось, что она наблюдательна, и чувство юмора у неё есть, и она очень интересно рассказывает.
Когда они вечером подошли к общежитию, она, легонько вздохнув, повернулась к нему:
– Ну, вот и всё, день кончился, к сожалению.
– Тебе понравился?
– Очень! Замечательный день! А тебе?
Вместо ответа он притянул её к себе и поцеловал. Крепко и долго. Отпустил и немножко отодвинул. Она таращила на него глаза и стискивала ладошки. И была такой трогательной и привлекательной…Он вздохнул:
– Ну, пока…До завтра.
Повернул её и даже немного подтолкнул к дверям. Она так и пошла, даже не оглядываясь, как во сне.
Он шёл домой в странном настроении. Куда ты лезешь, дурак! Оно тебе надо? С ней не получится лёгкого, короткого романа. Готов ты к серьёзным отношениям? Нет, даже не так: готов – не готов. Нужны они тебе?
Он голову мог дать на отсечение, что она совершенно неопытна. Это было видно невооружённым глазом. Он привык к девицам, которые хорошо знают правила игры. А с ней придётся повозиться. Зачем? Когда вокруг так много девушек, которые прекрасно знают, чего хотят и чего ты от них хочешь.
Но с ней интересно. Она привлекает именно непохожестью на многочисленных знакомых. С ней можно общаться. Хорошо посмеяться, легко помолчать. О другом он даже не думал. Да нет, думал. Не ври. Больше всего ему хотелось прижать её к себе, помять, погладить. Странным образом она одновременно напоминала ему свежую сдобную булочку и яблоко. Подойдя к дому, он принял решение. С Катей он отношения продолжит: слишком она его заинтересовала. А что из этого получится – посмотрим. Что получится, то и получится. Решив так, он успокоился: завтра выходной – снова встретимся.
Катя не спала всю ночь. Господи, что это будет? Зачем он сегодня пришёл?
Она влюбилась в него сразу, как только увидела. Потому и вела себя, как дурочка. Ну не может он заинтересоваться толстой, белобрысой дурёхой. Он был так сокрушительно красив! Высокий, широкоплечий, смуглый и черноволосый. Чёрные глаза, чуть приподнятые к вискам брови, чётко очерченные губы, уголок поднят в еле заметной усмешке. Выражение лица такое, будто он иронично и немного высокомерно спрашивает: «Что это тут такое?» Светлые потертые джинсы, лёгкая белая рубашка с короткими рукавами. Он был красивее всех кинозвёзд вместе взятых. Она смотрела на него и обмирала. А когда он взглянул на неё, она прямо прочитала в его глазах: «О, господи, как мне это всё надоело!»
Но потом, когда он подошёл, когда встретил в институте, а особенно сегодня, он был совсем другим. Умным, внимательным, немного насмешливым, но не обидно. С ним было интересно. Хотя она по-прежнему терялась, если ловила на себе его внимательный взгляд.
А сегодня он был такой замечательный, такой…! Она на минуту поверила, что всё возможно. А этот поцелуй…О, господи, неужели это с ней?! Дурочка, остынь, не может это для него быть всерьёз. Но он же сам подошёл и пришёл сегодня. И так искренне удивлялся, и смеялся, и так смотрел на неё. Он же не мог так притворяться? Значит, я ему понравилась. Значит, я ему интересна. Вот если завтра он придёт, значит, всё на самом деле.
Он пришёл. И началось их лето. Огромное, яркое, безбрежное и такое короткое, как любят писать в романах – «лето любви».
Они встречалась часто, как только могли. Сначала у неё началась сессия, а у него госэкзамены. Видеться они стали дня через три. В тот день, когда у неё был экзамен. В этот день она делала себе выходной. В остальные учила. Дмитрий был готов встречаться каждый день. Катя не соглашалась:
– Мне надо учить.
– Выучишь. У меня же тоже экзамены.
– Вот-вот. И тебе надо учить, тем более госы.
– Да ладно, сдам. И ты сдашь. Ты же умница. Уж на троечку и без подготовки сдашь.
Она молчала.
– Ты не хочешь встречаться?
– Хочу…Дима, мне нужно сессию сдать без троек, а ещё лучше на пятерки.
Дима удивился неприятно:
– А что, для тебя принципиально на пятёрки. Это что – престиж, повышение самооценки или что.
Она подняла на него удивлённые и виноватые глаза.
– Нет, просто я живу на стипендию. Мне, конечно, лучше, если сумею на повышенную.
Он проглотил все слова. Дурак, вот дурак! Ведь заметил, что и платьишко нарядное одно. Вещички дешёвые. Сказала же она как–то вскользь, что моет голову хозяйственным мылом – и ничего. Похвалилась!
– Хорошо, Катюш, так и решим. Учим и по возможности встречаемся, да?
– Да, – она кивнула с облегчением. (О господи, она себя ещё и виноватой чувствует).
– Ну и замечательно. Даешь сессию на отлично!
Сессию действительно сдали на отлично и госы тоже. Впереди было полтора-два месяца полной свободы. Ему пятнадцатого августа нужно было явиться к месту работы. Распределение отменили, и с работой были проблемы. Но отец подсуетился, поднял свои связи, и Диму ждало место в весьма солидной строительной организации.
– А пока свободен, как ветер, гуляй – не хочу! – с восторгом сообщил он. – Здорово?!
– Здорово! – сияя, подтвердила она.
– Чем будешь заниматься?
Она тут же перестала сиять.
– Что случилось?
– Откуда ты знаешь?
– Что тут знать, у тебя же на лице всё написано. Ну, признавайся. Что ты натворила?
– Я устроилась на работу.
– Не понял. Куда?…На какую работу
– Почту носить.
– Какую почту?
– Ну как…Почту. Это….
– Да знаю я, что такое почта. Я имею в виду, зачем.
– Как зачем? Чтобы заработать, – она заторопилась. – Понимаешь, мне сапоги надо купить. Стипендии мне хватает на еду, на всякие мелочи. Я, конечно, стараюсь экономить. Но на крупные покупки не хватает.
Он задумался. Он вообще-то, получается, про неё мало что знал.
– Катя, а ты же не местная.
– Нет.
– А домой ты на каникулы не поедешь?
– Я поеду к тете на недельку.
– А домой? У тебя родители есть?
– Есть.
– Катюша, а что я из тебя каждое слово, как клещами, вытягиваю? Если это какая–то страшная тайна, то не говори. А если нет…Мне же интересно про тебя.
– Дима, да нет никакой тайны и ничего интересного. Я жила в деревне. С мамой, папой, ещё сестра и брат младшие. Но папа у меня не родной. Я, знаешь, когда маленькая была, думала, что папа меня не любит, потому что я плохая. Я старалась дома помогать побольше, учиться получше, чтобы учительница меня похвалила, а папа порадовался. А он всё-равно не радовался. А потом я узнала, что я не его дочка. Бабушка мне рассказала.
– Зачем?
– Что зачем? – она как будто вынырнула из своих воспоминаний.
– Зачем рассказала?
– А-а..Так получилось. Папа на меня наругался. Уже и не помню, за что. Я расплакалась – так мне обидно показалось. Я же старалась. И вот я сижу в уголке, плачу, папа уже ушёл, а бабушка управляется и ворчит: «Ишь, напал на ребёнка. То-то не своё. Так и шпыняет. Своих-то и за дело не поругает, а эту…И-их…Что говорить – чужая». Я к ней: «Бабушка, ты про что? Кто чужая?» Ну, она мне в сердцах и рассказала, что я не его дочка, что женился он на маме, когда я уже у неё была. Я так переживала, даже заболела. А когда выздоровела, всё по-другому пошло. Я стала стараться меньше ему на глаза попадаться. А он как будто меня совсем перестал замечать. Так мы и существовали. Так мне это тяжело было. Как будто меня предали. Я-то его отцом считала. Еле дождалась, когда школу закончила и в город поступать уехала. Так всё и наладилось.
– И что же, ты дома больше не была?
– Можно сказать, и не была. Один раз ездила, когда бабушка умерла. А больше и не поехала. Зачем?
– Как это зачем? Там твой дом, мать.
– Чужая я им. Приехала и вижу – всем не до меня, всем я мешаю. Брат с сестрой меня почти забыли, отец с матерью все в хозяйстве. Работы нет, денег нет, за счёт хозяйства живут, трудно им. Мамка вроде и рада мне, когда отца нет, а когда он дома, всё говорит и делает с оглядкой на него. Отец, как я приехала, всё хмурится, на меня не смотрит. Я же всё понимаю. Я им, как бельмо на глазу. Как напоминание. Я уехала, и вроде как можно не вспоминать. А теперь приехала – и всё всколыхнула. Только я-то чем виновата?
– Погоди, я никак не пойму, о чём ты. Какое напоминание?
– Ну, мамка моя встречалась с парнем, и от него забеременела. Замуж выходила беременная. Так что для мамки я напоминание о её грехе и причина неладов с мужем. Он её любил и замуж взял, хотя и знал, что беременная. А когда я родилась, оказалось, что принять меня как свою всё-таки не может. А тут ещё я, подрастая, стала походить на своего, как сейчас говорят, «биологического отца».
– А он куда делся? Получается, он, подлец, её бросил?
– Да не подлец он. Он в армию ушёл. А она его ждала. Потом он приходил в отпуск, и они…,– Катя запнулась.
– Стали близки, – подсказал он.
– Да. Мама забеременела.
Катя помолчала. Дима ждал, почему-то уверенный, что услышит что-то неприятное.
– А он?
– А он служил на границе. И там что-то случилось, то ли террористы, то ли банда какая, я точно не знаю, сказано было «пограничный конфликт».И он погиб, – закончила она почти шепотом. И замолчала, глядя куда-то вниз.
Он вдруг, повинуясь безотчётному порыву, схватил её в охапку и прижал к себе:
– Бедная моя, бедная. И оказалась ты самая виноватая.
От его сочувствия Катя неожиданно расплакалась. Навзрыд, как ребёнок. Так долго никому она не открывала душу, и никто её не жалел. Но очень быстро она начала вырываться из его объятий, стараясь отвернуться и вытереть слёзы.
Дима вырваться не дал. Ещё крепче её обхватил, прижал голову к своей груди и, уткнувшись губами в макушку, зашептал: «Ш-ш-ш, маленькая моя, тише, тише, успокойся. У тебя теперь есть я».
Какое-то время они молча сидели, обнявшись. Он думал, каково это, жить, ощущая себя помехой. Маленького Димку любили все: родители, бабушка с дедом. Он воспринимал это как само собой разумеющееся и был уверен, что и все вокруг его тоже любят. Став взрослым, он понял, конечно, что это не так. Но понял и другое: именно окружающая его любовь и помогала ему идти по жизни так уверенно. Сейчас он представлял себе крепенькую, беленькую малышку, которая изо всех сил старалась заслужить любовь родных и никак не могла этого сделать. Как она всё это выдержала и не ожесточилась, не озлобилась?! Удивительно!
А Катя вспоминала свой последний приезд домой. Она собиралась пробыть с недельку. Но уже на третий день не выдержала и сказала матери: «Завтра поеду». И хотя мать заполошенно забормотала: «Что ты, что ты, побудь!» – Катю больно кольнуло облегчение, промелькнувшее на её лице.
А вечером, улучив момент, когда после ужина они остались в комнате одни, сказала отцу, с которым, поздоровавшись по приезду, больше не обменялась ни одним словом:
– Вы не беспокойтесь, я завтра уеду.
И отстранённо отметила, что первый раз обратилась к нему на «вы».
Отец промолчал, хотя напрягся, и скулы у него неожиданно покраснели. А утром, собравшись на работу, он постучался в комнату, где она спала, зашёл и, немного помявшись, выдавил, не глядя на неё: «Катя, ты прости меня. Я виноват».
– Ничего, я всё понимаю, – быстро сказала она. Слишком это было неожиданно.
Он покачал головой, махнул рукой и вышел, так и не взглянув на неё.
А она неожиданно разревелась. Ничего она не понимала. Чем она провинилась? За что должна страдать? За то, что родилась?
Проплакавшись, она встала, умылась холодной водой, собралась и уехала на первом автобусе.
Больше домой она не ездила. Мать иногда передавала с кем-нибудь сумку с продуктами, изредка присылала немного денег. Но Катя на это особенно не рассчитывала. Она всё время где-нибудь подрабатывала: мыла подъезды, носила почту, работала санитаркой в больнице. Работа обычно была временная, зарплата небольшая, но только так Катя могла прожить.
Так что семьи у неё, скорее всего, нет. Зато теперь у неё есть Димка. Так он сказал. Господи! Неужели правда?!
Она подняла голову, губы их встретились. И они начали целоваться, забыв обо всём на свете.
К действительности вернул гневный возглас старушки, которая призывала на их головы все кары небесные:
– Люди добрые! Что ж это делается! Белым днём! У всех на виду! Ни стыда, ни совести!
Выдернутая из чудесного забытья столь бесцеремонно, Катя вскочила и собралась бежать. Однако Дима удержал её руку.
– Что случилось?
Катя стояла пунцовая и несчастная. Воодушевлённая её виноватым видом, старушка собралась продолжать, но наткнулась на тяжёлый Димин взгляд:
– Бабушка, идите себе!
Старушка выпучила глаза, как будто подавилась уже готовой тирадой, проглотила и снова намеревалась продолжать.
Дима ещё более грозно посмотрел на неё и повторил: «Идите!»
Старушка пошла, но негодование выражала даже её спина.
– Катя, что ты меня дёргаешь, руку оторвёшь!
– Дима, пошли, пожалуйста, отсюда. Ужас какой!
– Да что случилось? Какой ужас?
Она, казалось, его не слышала. И ему пришлось встать и даже немножко встряхнуть её. Она держалась руками за щёки, совершенно красные, и бормотала виновато:
– Ой, стыд-то какой!
– Да какой стыд? Что мы такого сделали? Поцеловались?
– Днём! В общественном месте! Ужас!
– А если не днём и не в общественном месте, то не ужас? – он неожиданно рассердился.
– Дим, пойдём отсюда. Пожалуйста!
Он посмотрел на неё и пошёл. Некоторое время они шли молча. Потом он сказал:
– Ты не ответила на мой вопрос.
– Какой вопрос?
– Если не днём и не в общественном месте, то не ужас? Мы ничего постыдного не делали.
– Я не говорю, что мы делали что- то постыдное. Но я думаю, что всё это очень личное, и выставлять напоказ это нехорошо. И целоваться на людях нехорошо.
– Но ты же целовалась не с кем-то, а со мной.
– А я ни с кем, кроме тебя, и не целовалась.
Он остановился:
– Как?
– Так, – коротко передразнила она.
Он чуть не спросил «почему», вовремя опомнился, и некоторое время они шли молча. Потом Катя сказала:
– Знаешь, меня мать всю жизнь шпыняла, как только я подросла и пока не уехала: «Смотри! Смотри! Не смей!» Я думаю, больше всего она боялась, как бы я не повторила её ошибку. «С парнями не гуляй! Не ходи! Не позволяй!»
– И ты не позволяла.
– Нет. Да мне и некогда было.
Он засмеялся, обнял её за плечо и чмокнул в нос:
– Ладно, пошли. Или это тоже неприлично?
Она покосилась на руку, лежащую на её плече, но промолчала.
– Пошли домой, правильная моя!
В конце августа Катя уехала к тёте, и Дима заскучал. Казалось, что из его жизни вынули большой и важный кусок. Дима удивлялся себе и с нетерпением ждал Катиного возвращения.
В день её приезда они стали близки. То есть в вечер.
Дима встретил её, помог донести вещи до общежития. И тут выяснилось, что в общежитии нет воды. Совсем. Ни горячей, ни холодной. Ни помыться, ни приготовить еду нельзя. Катя совершенно растерялась. И Дима уговорил её поехать к нему. Благо родители были на даче.
– Ну что, сначала ужинаем или в ванну.
– В ванну, конечно, я вся в пыли.
Он отправил её в ванну, выдав полотенце и свой банный халат. А сам стал собирать ужин. Резал огурцы с помидорами, колбасу, хлеб и всё время прислушивался к звуку льющейся воды и представлял Катю в ванне.
Когда она вышла, розовая, влажная, с колечками волос на висках, он мог думать только о том, что под халатом на ней ничего нет.
До ужина дело так и не дошло. Он стремительно подошёл к ней, обнял, уткнулся носом в висок и поцеловал влажные колечки, потом шею и вдохнул её запах и поцеловал маленькое, мгновенно загоревшееся ушко. Катя сдавленно ахнула, и он поцеловал эти ахнувшие, раскрывшиеся губы. А потом потянул пояс халата и наконец-то коснулся груди, как давно мечтал. Грудь была большой и упругой. Он обхватил её, и приподнял, и крепко сжал, и прихватил пальцем сосок, мгновенно затвердевший. Катюша застонала, и дальше он уже плохо соображал. Она оказалась пылкой, и нежной, и вверялась ему безоглядно.
Когда к нему вернулась способность соображать, Дима даже немного испугался. Ни с кем он не испытывал ничего подобного. «Ну, это же не просто девушка, это моя Катя», – улыбнулся он про себя. И опять испугался: как она там. Не глядя, нащупал её руку и тихонечко сжал. Рука чуть помедлила и ответила. Он повернул голову. Катя лежала, не шевелясь, и смотрела в потолок.
– Катя.
Она улыбнулась краешками губ, но не ответила. Он вдруг вспомнил всё, что она ему говорила, быстро перекатился, обнял её, приподнялся на локтях и, внимательно глядя в лицо, снова позвал: «Катя!» Она улыбнулась, но улыбка вышла какая-то дрожащая:
–Я всегда думала, что это произойдёт после свадьбы.
– Ну что ты! Я же тебя люблю! А свадьба…Ну, будет свадьба. А пока давай ужинать.
Они встали, и Дима в изумлении уставился на довольно большое кровавое пятно. Катя перехватила его взгляд, мгновенно покраснев, сдёрнула простыню и метнулась в ванную.
Так что поели нескоро. Потом она сразу засобиралась домой, ни за что не соглашаясь остаться, и Дима даже рассердился.
– Кать, ты что, с ума сошла?! Куда мы пойдем ночью? Да и общежитие же уже закрыто. Ты что, на улице ночевать собралась?
Только тут Катя опомнилась. И правда, что это она.
Утром она чувствовала себя очень неловко. Но Дима её поцеловал, улыбнулся, позвал завтракать, и всё как-то успокоилось. Потом они пошли в общежитие. Катя, придя домой, подумала: «Может, и ничего. Всё равно ведь мы поженимся». А Дима, возвращаясь от общежития, тоже думал, что надо жениться. Он, конечно, не собирался. Пока. Ну что ж. Они с Катей любят друг друга, для неё это очень важно, и жена из неё получится хорошая. Тут он вдруг сообразил, что ночью не думал ни о чём. Придурок! А если ребёнок! Ну что ж. Тем более поженимся.
Но всё получилось совсем не так.
Начался сентябрь. Встречи их стали нечастыми. Дима много работал, старался себя показать, зарекомендовать, он собирался делать карьеру. Катя часто ссылалась на занятость, а Дима, занятый сам, не настаивал. Она нередко была грустной, какой-то бледной, но на расспросы отмалчивалась или отнекивалась: «Тебе показалось». Дима видел, что что-то не так, то ли она болеет, то ли устаёт, но расспрашивать было некогда, показалось – так показалось. Изредка они всё же встречались, гуляли по улицам, иногда ходили в кино или в театр, на дискотеки, и снова всё было хорошо – они смеялись, болтали, танцевали, и снова между ними была нежность, теплота, объятия, поцелуи. Всё здорово!
Но Диме теперь хотелось большего. Хотелось повторения того, что было у него дома. Было так остро, ярко, замечательно. Но когда он предлагал Кате зайти к нему (когда родителей не было дома) или воспользоваться чьей-нибудь пустующей квартирой, Катя, ещё не дослушав, начинала молча трясти головой, а, если он продолжал уговаривать, только односложно твердила: «Нет!» Они целовались до изнеможения, и он изо всех сил сдерживался. Однажды, не сдержавшись, вспылил: «Кать, ну что ты как маленькая! Чего ты боишься? Ведь, собственно, всё уже случилось!» Она подняла на него глаза, испуганные и виноватые. «Или тебе плохо было со мной?» Катя мгновенно стала ярко-розовой и, опустив глаза, прошептала: «Нет».