Милфа для генерала дракона

Глава 26

— Нет! — в ярости выпалила я, забыв про свидетелей. — Я не принимаю поражения! Не от вас! Никогда!

— Жаль. Поражение вам к лицу, — заметил он, надевая на руки перчатки.

Я шагнула к нему, нарушая все мыслимые границы приличия. Он шагнул ко мне. Мы остановились почти вплотную. Настолько близко, что я почувствовала исходящий от него неестественный, звериный жар. Настолько близко, что впервые за все эти дни увидала то, что он так тщательно прятал.

Усталость.

Глубокую, черную, разъедающую. Тени под глазами залегли так глубоко, что лицо выглядело изможденным. Веки были покрасневшими, губы сухими и плотно сжатыми. Несколько дней он тоже не спал. Несколько дней он тоже жил на чистом адреналине и горе.

Эта мысль неожиданно ударила меня сильнее, чем его слова. Она разозлила меня до дрожи. Потому что она ломала мою идеальную картину мира, где он был бездушным монстром, а я — единственной жертвой.

— Вы думаете, это победа? — прошипела я, глядя прямо в его серые, ставшие почти черными глаза.

— Нет, — заметил Лагерт с холодным высокомерием.

— Тогда зачем? Зачем вы это сделали? — разозлилась я окончательно, указывая рукой на карету.

— Потому что вы мешаете проезду, маркиза, — спокойно произнес он.

— И только? — я почти выплюнула эти слова.

— И только.

Лжец. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. Но доказать не могла.

Мы смотрели друг на друга. Секунда. Две. Пять. Воздух между нами сгустился, наэлектризовался от ненависти и чего-то еще, темного и пугающего, чему я не хотела давать имени. Седой генерал позади нас кашлянул, явно собираясь вмешаться, но Лагерт даже не шелохнулся.

А потом он произнес. Тихо. Так, что услышала только я:

— Вы хотите видеть ребёнка? — произнес Лагерт, глядя сначала на меня, а потом на родственников.

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног. Сердце ударило в ребра так сильно, что в ушах зашумело, а в горле встал ком.

— Да, — выдохнула я, боясь, что если скажу громче, он передумает.

— Хорошо.

Что? Что значит «хорошо»? Мне готовится к новой осаде?

— Что? — я моргнула, чувствуя, как глупо это звучит.

— Я сказал: хорошо, — повторил он, не отводя взгляда.

Теперь уже растерялась я. Я перевела взгляд на седого генерала — тот поднял седую бровь, явно разделяя мое недоумение. Но Лагерт смотрел только на меня. В его глазах не было тепла. Не было примирения. Там был холодный, расчетливый огонь.

— Вы можете остаться в доме, — произнес он, но при этом смотрел не на меня, а на своих родственников, которые наблюдали за этой сценой.

Мир качнулся во второй раз.

— Да неужели? — хмыкнула я, понимая, что как только родственники уедут, генерал может изменить свое решение.

Глава 27

— Восточное крыло. Комната для гостей, — произнес он, снова глядя на старого генерала, который, как мне показалось, едва заметно кивнул.

— Боюсь, что как только ваши родственники уедут, вы снова выставите меня за дверь, не давая возможности видеться с единственным внуком! — произнесла я, сжимая кулаки.

— Под присмотром. Вы не будете покидать эту зону без моего разрешения.

— А вот так мы не договаривались! Какое вы имеете право держать меня, считай, узницей?! — мой голос сорвался на визг.

— Я рад, что мы наконец поняли друг друга, — ровно закончил он.

Я смотрела на него и ничего не понимала. Совсем ничего. Еще минуту назад мы были готовы перегрызть друг другу глотки посреди дороги. А теперь он предлагает мне жить под одной крышей? С ним? В доме, который стал для меня склепом?

Нет. Нет. Здесь был подвох. Огромный, зубастый, пастью капкана. Потому что такие люди, как Лагерт Моравиа, ничего не делают просто так. Не из милости. Не из жалости.

— И какое условие? — прищурилась я, собирая остатки гордости в кулак.

Генерал неожиданно усмехнулся. Впервые за все время. Уголок его рта дрогнул, обнажив ровные, слишком острые зубы. И эта усмешка мне совершенно, катастрофически не понравилась. В ней было слишком много хищного терпения.

— Всего одно, — сказал он.

— Какое?

Он наклонился чуть ближе, и я снова почувствовала этот запах — дым, мороз и древнюю, пробуждающуюся силу.

— Вы будете соблюдать мои правила.

О. Вот теперь всё встало на свои места. Пазл сложился, и картинка получилась пугающей.

Война не закончилась. Она только что переместилась внутрь крепости. И теперь я входила в логово зверя по его собственному приглашению.

— Мне кажется, что мы тут немного лишние, — произнесла герцогиня, уводя мужа в карету. — Мы заедем как-нибудь в другой раз…

Их карета тронулась, покидая пределы особняка.

— За мной, мадам, — послышался голос дворецкого.

Генерал наклонился и что-то шепнул дворецкому. Тот вздохнул и кивнул. И, не обращая на меня никакого внимания, направился в сторону двери, опережая нас на десять шагов. Дверь за ним закрылась.

— Гостеприимненько, — хмыкнула я, осматриваясь по сторонам.

Я поднялась по ступеням, дворецкий открыл дверь, и я шагнула в дом, где мне совершенно не рады.

Я шла за дворецким по коридору так, словно меня вели на эшафот. С той лишь разницей, что на эшафот обычно идут с достоинством. Моё достоинство осталось на подъездной дороге. Вероятно, лежало сейчас в пыли, рядом с колесом, которое генерал Моравиа переставил одной рукой, даже не вспотев, вместе со всей моей блестящей осадой.

Глава 28

Дом изнутри оказался ещё хуже, чем снаружи. Нет, не в плане роскоши. С ней-то как раз всё было в порядке.

Он дышал. Тихо, тяжело, по-старому. Воздух здесь был другим. Он все еще сохранил запах прощания.

От стен тянуло холодком, несмотря на жар в каминах. Под ногами мягко пружинили роскошные ковры с вытертым ворсом — следы поколений, которые ходили здесь до меня. По стенам висели портреты в тяжёлых рамах. Мрачные лица в чёрном. Женщины в кружевах. Мужчины в мундирах с такими же серыми, как у Лагерта, глазами. Среди портретов я увидела старого генерала с супругой. Они смотрели на меня, а я на них.

Что ж, если кому-то стало неловко перед родственниками, это к лучшему.

— Сюда, мадам, — дворецкий Грейвс остановился перед массивной дубовой дверью с бронзовой ручкой в виде львиной морды.

Он толкнул её. Я вошла.

И замерла на пороге.

Проклятье.

Комната оказалась красивой. Не просто красивой — обманчиво, подлой, рассчитанной красотой.

Высокие окна с тяжёлыми портьерами цвета ночного неба выходили в сад, где чернели голые ветви деревьев. На полу лежал толстый, мягкий ковёр, в который хотелось провалиться босыми ногами. У стены — широкая кровать под балдахином из тёмно-синего бархата. В камине, сложённом из серого камня, уже потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. На столике у окна ждала ваза с живыми, ещё не увядшими белыми розами.

Не роскошь напоказ. Не демонстрация власти.

Настоящий уют. Тот, который создают для дорогого гостя. Для того, чьё возвращение ждали.

И это раздражало меня сильнее, чем если бы генерал поселил меня в чулане с пауками. Потому что чулан — это честно. Чулан — это война. А эта комната была хитростью. Мягкой, тёплой, с ядом внутри, как те яблоки, которыми кормили предателей в старых балладах.

Я прижала к себе сборник стихов, мрачно осматривая комнату.

— Здесь какая-то ошибка, — произнесла я, не сходя с места. Голос прозвучал глухо, словно вата.

— Нет, мадам, — послышался голос позади меня.

— Меня должны были поселить в башне, — усмехнулась я.

— Простите? — переспросил дворецкий. — У нас нет башни…

— В сырой.

— Простите, но у нас нет сырой башни… — Грейвс был в замешательстве.

— Без окон, — мрачно выдохнула я, положив на столик свою книгу. Мимо зеркала я прошла, не глядя. Зачем портить себе настроение видом уставшей, лохматой тетки? Совершенно незачем. Поэтому зеркало подождет до лучших времен.

Грейвс моргнул.

— Желательно с крысами, — добавила я. — И с одним матрасом, набитым соломой, которая давно не менялась.

Дворецкий помолчал. Его безупречное лицо дрогнуло — едва заметно, в районе левого глаза.

— Его светлость не упоминал крыс, мадам.

Глава 29

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как к вискам приливает тупая боль. Ну конечно. Даже нормально возмутиться не получается. Этот дом не даёт мне ни одной зацепки. Ни одной щели, за которую можно ухватиться гневом.

— Где ребёнок? — спросила я, и голос снова стал чужим. Плоским.

— Маленький господин находится в детской, на втором этаже.

— Я хочу его увидеть. Сейчас же! — прошептала я, снова пройдя мимо зеркала и стараясь в него не заглядывать.

— Разумеется, мадам.

Я замерла. Рука, уже потянувшаяся к тяжёлой золотой броши на воротнике, застыла в воздухе.

— Что?

— Его светлость разрешил вам навещать ребенка десять минут в день под его присмотром.

На этот раз мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Значит, у меня в день есть всего десять минут, чтобы потискать малыша? Всего десять?

— А где расписание, когда я могу навестить внука? — спросила я, требовательно протягивая руку.

Грейвс чуть наклонил голову.

— Не могу знать, мадам. Господин распорядился, чтобы вы четко соблюдали правило. И каждый визит к ребенку согласовывали с ним. Больше он мне ничего не сказал.

Врёт. Все слуги всё знают. Особенно дворецкие. Они знают больше, чем жены, больше, чем священники, больше, чем сами господа. Они знают, в каком ящике стола спрятаны письма любовниц, и в какой чашке треснула ручка, и кто плакал ночью за закрытой дверью.

— Когда я могу увидеть внука?

— Это нужно согласовать с господином генералом. Когда он разрешит, тогда и…

Я уже направилась к двери — быстро, жадно, забыв про усталость, про боль в спине, про грязное платье. И тут же остановилась. Резко. Так резко, что Грейвс едва не налетел на меня.

— Значит, я хочу увидеть его прямо сейчас!

— Одну минутку, — послышался голос Грейвса. — Я сообщу господину, что вы хотите видеть внука.

Дворецкий быстро вышел.

Что-то здесь было не так. Что-то тонкое, как паутина, но крепкое, как цепь. Сначала война. Потом осада. Потом карета поперёк дороги. Потом запрет. Потом издевательское равнодушие. И вдруг, после всего: проходите, мадам, вот вам ребёнок. Правда, на десять минут, но все же!

Так не бывает.

Никогда.

Люди, которые таскают голыми руками полутонные кареты, не сдаются просто так. Они перегруппировываются.

Дворецкий вернулся, а я резко повернулась к нему.

— Что он задумал?

Грейвс кашлянул в кулак.

— Кто, мадам?

— Ваш генерал, — произнесла я, осматривая комнату беглым взглядом.

— Не могу знать, — тихо произнес дворецкий.

— Врёте, — скривилась я, чувствуя усталость.

— Немного, — признал он, и в его голосе впервые за весь день прозвучало что-то почти человеческое. Сухое, старое, усталое.

Надо же. Честный дворецкий. Редкость в этом мраморном склепе.

— И всё-таки? — я посмотрела на него с ожиданием ответа. Обычно мои слуги такого не выдерживают.

Он помялся. Пальцы в белых перчатках нервно теребили край фрака. Потом осторожно произнёс, выбирая каждое слово, словно раскладывал на столе хрупкие фарфоровые фигурки:

— Его светлость только что оставил еще ряд ограничений для вас, мадам.

— Что? — не выдержала я.

Мне это уже не нравилось. Очень не нравилось. Волоски на руках встали дыбом — не от холода, а от того самого древнего, звериного чутья, которое досталось мне от далеких предков. Чутья, которое шептало: опасность, прячь детей, прячься сама.

— Объяснитесь, — холодно произнесла я.

Глава 30

— Вам разрешено видеть ребёнка в оговоренное время, — произнёс Грейвс, и каждое его слово падало на пол, как монета в копилку. — Но это не означает, что вам разрешено делать всё остальное.

Я прищурилась.

— Например? — спросила я, глядя, как бледнеет дворецкий.

— Например, вы не можете забирать его из детской без разрешения его светлости, — начал дворецкий, глядя на свои белые перчатки.

— Что ещё? Вываливайте всё, мистер Грейвс. Не надо стесняться! — произнесла я.

— Менять его распорядок дня. Кормить не по часам. Укладывать не тогда, когда положено.

— Что ещё?

— Отдавать распоряжения прислуге относительно маленького господина. Няне. Кормилице. Прачкам, — загибал пальцы дворецкий.

— Что ещё?

— Нанимать новых нянь или увольнять старых, — перечислял мистер Грейвс.

— Что ещё?

Грейвс замялся. В последний раз.

— Увозить ребёнка из дома. Ни на день. Ни на час. Ни даже на могилу матери.

Последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая и острая, как лезвие.

Я улыбнулась. Медленно. Очень медленно. Уголки губ дрогнули, и это была не радость. Это был оскал.

Теперь всё стало понятно.

Генерал не капитулировал. Он не сдался. Он не проиграл. Он просто — как тот хищник, которым он, несомненно, был под своей безупречной кожей — перенёс поле боя. Прямо в дом. Прямо в мою голову. Он дал мне то, чего я хотела больше всего на свете — доступ к внуку — и тут же обставил этот доступ такими стенами, что я оказалась в ещё более искусной клетке, чем та, из которой меня вчера вышвырнули за порог.

Это был не мир. Это была новая война. Тихая. Бесшумная. Сражение, в котором каждое моё движение будет взвешено, измерено и, при необходимости, пресечено. Я сняла испачканные перчатки с рук и бросила их на столик.

— Проводите меня к внуку, — сказала я. Голос был ровным. Слишком ровным.

— Конечно, мадам. Господин генерал разрешил вам визит.

“Разрешил вам визит!”, — скрипела зубами я. “Он что, меня совсем чудовищем считает? Или боится, что я похищу ребенка?”.

Мы вышли в коридор. Грейвс двинулся вперёд — лёгкой, почти бесшумной походкой, и я поймала себя на мысли, что все в этом доме двигаются как хищники. Бесшумно. Плавно. С достоинством тех, кто веками ходил по этим коврам.

Я пошла следом.

Сердце билось всё быстрее. Стук отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Стены. Картины в золотых рамах. Гобелены с выцветшими сценами охоты. Ковры. Лестницы, обитые тёмным деревом, натёртым до блеска. Я почти ничего не видела. Глаза скользили по поверхностям, не цепляясь.

Потому что за ближайшей дверью, за одной из сотен дверей этого дома, находился ребёнок.

Ребёнок моей Лотессы.

Мой внук.

Последний кусочек моей дочери, который ещё дышал в этом мире. Последний осколок её смеха, её волос, её запаха. Единственное, что не забрали ни земля, ни черви, ни этот проклятый генерал со своими серыми, как зимнее небо, глазами.

Мы поднялись на второй этаж. По широкой лестнице, где каждый мой шаг отдавался эхом. Повернули налево. Ещё раз направо. Коридор здесь был уже, тише, теплее. Пахло молоком и детским мылом.

Грейвс остановился возле белой двери. Простой, без украшений, с маленькой бронзовой ручкой в виде звезды.

— Здесь, мадам.

Глава 31

У меня вдруг задрожали руки. Глупость какая. Нелепость. Я пережила похороны. Пережила этого каменного генерала. Пережила ночь в карете, дождь, холод, собственное отчаяние. Пережила саму себя. А теперь стою перед простой белой дверью и боюсь её открыть.

— Мадам? — тихо спросил Грейвс.

Я вдохнула. Глубоко. До боли в рёбрах.

И толкнула дверь.

Комната оказалась маленькой. Тёплой. Светлой, несмотря на вечер. У окна — колыбель. Небольшая, белая, с резными бортиками, на которых были вырезаны какие-то древние символы — не цветы, не звёзды, а что-то более старое, магическое. Рядом — кресло для кормилицы, столик с пелёнками, маленький комод. В каминчике тлели угли, отбрасывая мягкий янтарный свет.

Пахло молоком. Чистым бельём. Детской присыпкой. И чем-то неуловимо звериным под всем этим — мускусом, тёплым дыханием, жизнью.

Я шагнула вперёд.

Ещё шаг.

И ещё.

Потом заглянула внутрь колыбели.

И мир исчез.

Маленький. Совсем маленький. Такой крошечный, что казалось — его можно закрыть ладонями. Тёмные, почти чёрные волосы, мокрые у висков. Крошечный курносый нос. Сжатый кулачок возле щеки — такой крохотный, что ноготки были не больше рисовых зёрен. Губы, сложенные бантиком, тихонько чмокали во сне.

Он спал.

Моё сердце начало таять, а на глаза навернулись слезы боли и умиления.

Мой драгоценный внук спал.

Дышал ровно, тихо, со свистом, который бывает только у совсем маленьких. Живой. Тёплый. Настоящий.

Я медленно, очень медленно опустилась возле колыбели на колени. Колени глухо стукнули о мягкий ковёр, но я не почувствовала боли. В груди что-то развернулось — огромное, горячее, обжигающее, и слёзы, которые я не выплакала ни на похоронах, ни в карете, ни под дождём, наконец-то прорвались.

Не от боли. Не от ненависти. Не от горя.

От любви. От той самой, которая сильнее смерти, сильнее камня, сильнее всех генералов мира.

— Здравствуй, малыш, — прошептала я, и голос мой был таким тихим, что я сама едва его услышала. — Здравствуй, мой маленький. Я здесь. Бабушка здесь. Ты не один во всём мире… Слышишь, маленькой мой?

Маленькие ресницы дрогнули. Губы шевельнулись. Крошечная ручка разжалась, потянулась в воздух — и замерла.

И в этот момент за моей спиной раздался голос.

Тихий. Низкий. С той самой вибрирующей нотой, от которой у меня по спине всегда бежали мурашки.

— Не будите его.

Я застыла. Медленно, очень медленно подняла голову.

Генерал стоял в дверях. Без стука. Без предупреждения.

Он смотрел не на меня. На ребёнка. Только на ребёнка. В его глазах было что-то такое, чего я раньше не видела — не холод, не расчёт, не высокомерие. Что-то другое. Что-то древнее и уязвимое, что он прятал от всего мира под слоями мундира и безупречных манер.

В его руке были часы с секундомером. И это мне сразу не понравилось.

Война действительно переместилась внутрь дома. Но впервые за все эти дни я поняла, что мы в ней — не враги.

Мы — двое людей, которые любят одного и того же ребёнка.

И ненавидят друг друга.

Глава 32

Я повернулась обратно к спящему малышу и осторожно провела пальцами по крошечной ладошке.

Кожа была горячей, влажной, с тонким запахом молока и чего-то неуловимо сладкого — может, детской присыпки, может, самого детства. Пальчики шевельнулись во сне, не сжимаясь, просто пробуя воздух, и мой палец оказался в крошечной ловушке. Такой маленькой, что я могла бы закрыть её ладонью целиком.

Такой тёплый.

Такой живой.

У меня снова защипало в глазах. Я моргнула, стараясь не дать слезе упасть — не сюда, не на это белое кружево, не на этого маленького, ещё даже не осознающего себя человечка, который уже потерял самое дорогое, что у него было. Маму.

Лотесса тоже была такой когда-то.

Я помнила её ладошки. Точнее, я помнила их вес. Вес, который умещался в моей ладони, как драгоценный камень. Помнила, как она сжимала мой палец, когда училась ходить, — так крепко, что ноготь впивался в кожу. Помнила, как она тянула руки к моему лицу, размазывая по щекам помаду, слёзы, первый снег.

Я помнила всё. Каждую морщинку на её пятках. Каждую родинку на её затылке. Каждое «мама», которое она произнесла так, словно это было самое важное слово, которое вообще существует в мире.

Моё сердце захлебнулось от безграничной тоски и нежности. Мне хотелось обнять малыша всей душой, снова почувствовать это тепло, вдохнуть его запах, поцеловать его макушку.

— Я могу взять его на руки? — тихо спросила я, боясь потревожить малыша. Мой голос прозвучал чужим — хриплым, почти шёпотом.

— Нет.

Ответ прозвучал мгновенно и резко. Даже слишком быстро. Словно он ждал этого вопроса и почти сработал на опережение.

Я подняла голову и скрипнула зубами.

Генерал стоял возле двери, на том самом месте, где появился бесшумно, как тень. В руке у него был открытый серебряный секундомер — старинный, с гравировкой по крышке, которую я не успела разглядеть. Металл тускло поблёскивал в янтарном свете камина.

Щёлк.

Крышка часов захлопнулась. Резко, как выстрел.

Щёлк.

Снова открылась.

Словно он отсчитывал время. Моё время, которое я имела право провести с малышом. Каждый удар механизма падал мне на нервы, как капля раскалённого свинца.

— Это ещё почему? — возмутилась я, но тут же понизила голос, покосившись на ребёнка. Малыш чмокнул губами во сне, и моё сердце снова сжалось. — Хорошо. Я понимаю, сейчас он спит. Но когда проснётся...

— Когда он проснётся, — произнёс генерал, не отрывая взгляда от стрелок, — вас здесь уже не будет.

Глава 33

Я резко выпрямилась. Колени стукнули о край колыбели, но я не почувствовала боли.

— Простите? — произнесла я, чувствуя, что готова броситься на него, отобрать секундомер и с наслаждением разбить его об пол.

— У вас осталось три минуты, — холодно заметил генерал, глядя на циферблат. — Три минуты, и вы покидаете эту комнату.

— Три минуты?! — моему возмущению не было предела.

— Две минуты пятьдесят семь секунд, — ледяным голосом произнес генерал, глядя на меня с таким обжигающим холодом, что мне захотелось плюнуть ему в лицо.

Его профиль был высечен из камня — острый подбородок, сжатые губы, тяжёлые чёрные брови, нависшие над серыми глазами. От него пахло морозом и чем-то ещё — тем самым сухим, обжигающим жаром, который я уже научилась узнавать.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

— Что это вообще такое? — прошептала я, чувствуя, как меня трясет от возмущения.

— Правила.

— Какие ещё правила? — сквозь зубы произнесла я, стараясь не повышать голос и не будить кроху.

— Мои.

— Вы с ума сошли? — выдохнула я, сгорая от бессильной ярости.

— Нет, — произнес генерал, снова поглядывая на часы. — Две минуты пятьдесят пять секунд.

— Вы позволили мне увидеть внука только для того, чтобы выставить через три минуты?

— Две минуты сорок две секунды, — произнес он, сжимая в руках секундомер. — Я не хочу, чтобы вы причинили ребенку вред.

Я почувствовала, как начинаю закипать. Не в горле — ниже. Где-то в груди, под рёбрами, поднималось что-то густое, тёмное, похожее на котёл. Очень медленно. Очень опасно.