- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ
— Ты пустая, никчёмная оболочка женщины, которой нравится притворяться нищей, чтобы унижать нашу семью? Вон отсюда! С тебя хватит денег, которые я тебе давал!
Герцог Аскалон Эрланте резко ударил по столу рукой. Я вздрогнула, глядя на его пальцы, которые напряглись и сжались. Мне вдруг перестало хватать воздуха, словно эти пальцы сжали мое горло.
— Можете… можете унижать меня сколько угодно, — выговорила я, стараясь не дать голосу сорваться. — Но мне нужны деньги. Айталине стало хуже. Температура поднялась ещё сильнее, и она такая горячая, что мне страшно к ней прикасаться. Я многого не прошу. Дайте мне десять тысяч золотых. Я оплачу доктора и дорогие лекарства.
Просить было уже не стыдно. Стыд остался где-то по дороге сюда, когда я в который раз повторяла себе, что речь идёт не обо мне. Для себя я ничего не прошу! Я прошу для неё!
Я заставила себя остаться на месте, хотя мне хотелось прямо сейчас развернуться и уйти, чтобы не терпеть эти помои, которые льются на мою голову. Но я пообещала себе, что без денег я домой не вернусь. И это был мой последний шанс.
Между нами стоял широкий письменный стол, и сейчас я была почти благодарна этой тяжёлой преграде: без неё мне пришлось бы выдерживать его взгляд совсем близко.
Кабинет герцога выглядел именно так, как должен был выглядеть кабинет человека, которому никогда не приходилось считать мелочь перед аптекарем и просить записать долг в тетрадочку.
Полированное дерево, тяжёлые шторы, дорогой ковёр, серебро на письменном приборе. Я цеплялась глазами за эти вещи и невольно переводила каждую в лекарство, врача, несколько дней без страха открыть пустой кошелёк.
А потом я снова посмотрела на Аскалона и почти физически почувствовала, насколько мы жили в разных мирах.
Он был красив той тяжёлой, недоступной красотой, которая не просит нравиться. Длинные белые волосы, бледная кожа и яркие синие глаза. Высокий, широкоплечий, с резкими правильными чертами лица, он выглядел человеком, которому не требовалось ни улыбаться, ни стараться понравиться, чтобы на него смотрели. Даже сейчас, когда во взгляде было одно холодное раздражение, отвести глаза оказалось труднее, чем мне хотелось.
На нём не было ничего нарочито вычурного, и от этого каждая деталь казалась ещё дороже: идеально сидящая одежда, тонкая работа застёжек, гладкая ткань на широких плечах, кольцо на сильной руке. Он не выглядел праздным богачом; наоборот, в нём чувствовалась та спокойная уверенность человека, который привык распоряжаться огромным состоянием, домом, слугами и людьми так же естественно, как я распоряжалась последними монетами в кошельке.
Мой муж не раз говорил, что его брат — самый жадный дракон на свете и что Аскалону проще отгрызть себе руку, чем добровольно расстаться с золотым.
Раньше я думала, что Алвиш преувеличивает из братской обиды. Сейчас, глядя на герцога и роскошь вокруг него, я была готова поверить каждому слову.
Моя дочь лежала дома в жару, мёрзла зимой и донашивала перешитые мной вещи, а мужчина, который после смерти родителей стал главой её рода, не собирался дать мне даже десять тысяч золотых на врача.
Аскалон медленно отложил перо. На его красивом лице я увидела только усталое отвращение человека, которому снова предъявили давно надоевший счёт. Он окинул меня взглядом с головы до ног и задержался на платье, словно уже нашёл простейшее решение задачи, с которой я зачем-то явилась к нему лично.
— Продай одно из своих роскошных платьев и оплати доктора, — посоветовал он с ледяной насмешкой. — Или вынь что-нибудь из шкатулки. Серьги. Браслет. Шпильки. Это же всего лишь украшения, Югетта. Или их трогать нельзя, а мои деньги можно? Я не дам тебе ни золотого. Хватит тянуть из меня деньги!
Глава 1
Я опустила взгляд на юбку и впервые увидела себя так, как, наверное, должен был увидеть посторонний человек. Платье было чистым, но чистота не делала ткань новой. Манжеты давно пришлось перелицевать, возле локтя проступала тонкая сеточка штопки, а часть ткани я уже использовала, когда перешивала свои вещи для Айталины. Я подняла руку и потянула ткань на локте, чтобы старый шов стал заметнее.
— Вы хотите сказать, что платье, в котором я сейчас стою перед вами, стоит десять тысяч золотых? — спросила я, уже не пытаясь скрыть злость. — Я ношу его три года. Три года, герцог. Посмотрите на рукава. Они протёрлись. Я сама их латала. За это платье мне никто даже десяти золотых не даст.
Он действительно посмотрел. Мне хватило одной секунды, чтобы вцепиться в этот взгляд надеждой: сейчас увидит, поймёт хотя бы маленькую часть того, что я пытаюсь ему объяснить. Но Аскалон поднял глаза к моему лицу и только сильнее сжал губы.
— Как же я устал от твоей лжи, — проговорил он, и теперь в сдержанности его голоса слышалось больше ярости, чем если бы он закричал. — Я каждый месяц выделяю младшему брату огромные суммы на тебя и ребёнка. И тебе всё мало. Несколько дней назад я отправил Айталине лекарство, которое стоило достаточно, чтобы я хотя бы сегодня не слушал рассказ о том, как вы умираете от нищеты. Так что возвращайся домой, а платье верни служанке, у которой ты его выпросила!
При слове «лекарство» я перестала думать о собственном унижении. Перед глазами сразу возникло лицо дочери: красные от жара щёки, спутанные волосы у висков и то, как страшно горячей была её кожа ночью.
— Да, Алвиш передал его перед отъездом, — поспешно сказала я. — Но после него ей стало только хуже. Доктор посмотрел пузырёк и сказал, что это обычный дешёвый настой от болей в желудке. Его продают на каждом углу. Он вообще не понимает, зачем такое дали ребёнку с её симптомами. Пока говорила, я теребила ногтем шов на манжете; грубая нитка цеплялась за подушечку пальца, а перед глазами стояла Тайина горячая ладонь, которую я держала ночью.
Аскалон выслушал меня до конца, не смягчившись ни на мгновение. По его лицу я видела: история с дешёвым настоем только добавила ещё один пункт к списку моей лжи. Он резко выдвинул ящик стола, и дерево глухо ударило о внутренний упор.
Я ещё не понимала, что из этого ящика он сейчас достанет доказательства чужой жизни — и назовёт её моей.
Глава 2
— Ложь, — процедил он, перебирая лежавшие внутри бумаги. — Если ты собираешься утверждать, что теперь подменили ещё и лекарство, выбери хотя бы одну версию своего спектакля и держись её до конца.
Я сделала шаг к столу и тут же остановилась, потому что Аскалон выпрямился с толстой пачкой счетов в руке.
От одного вида этих бумаг меня охватило бессильное раздражение: он собирался спорить документами, пока моя дочь лежала с жаром.
— Я ничего не выбираю! Я говорю вам, что произошло! Хотите, я принесу пузырёк? Посмотрите сами. Мне сейчас не важно, кто ошибся и где. Мне нужен доктор для дочери. Сейчас! Ей плохо!
Вместо ответа он бросил бумаги на стол. Верхний лист проехал по гладкой столешнице почти до края, и я машинально прочитала крупные строки, не сразу понимая, какое отношение они имеют ко мне.
Аскалон выдернул из пачки верхний лист и прижал его ладонью к столу. Теперь я снова заметила его руки — крупные, сильные, с длинными пальцами; такие же безупречные, как всё в этом кабинете.
— Серьги с изумрудами, — отчеканил он, глядя мне прямо в лицо. — Дорогая работа, камни отличного качества. Гроздья. Ты ещё жаловалась, что оттенок тебе не подходит.
Я уставилась на строчки под его пальцами. В моей шкатулке никогда не было изумрудов. После рождения Айталины украшений там становилось только меньше: сначала я расставалась с тем, без чего могла прожить, потом с тем, что было жалко, а в конце перестала открывать шкатулку без необходимости, потому что слишком хорошо знала, сколько там осталось.
Аскалон уже вытянул следующий счёт и, не давая мне времени прийти в себя, продолжил:
— Браслет в виде ленты из рубинов. Золотые шпильки с алмазами. Не самые дешёвые прихоти для женщины, которая сегодня изображает передо мной нищую.
Рубины. Алмазы. Я даже не представляла, как выглядели эти вещи. Зато очень хорошо помнила одну маленькую жемчужину на тонкой цепочке. Алвиш подарил её после рождения дочери, смущённый и виноватый, словно просил прощения за то, что не смог позволить себе больше. Я тогда плакала, прижимая жемчужину к ладони, и убеждала мужа, что лучшего подарка мне не нужно. У нас была Айталина. Мы были вместе. Мы обязательно должны были справиться.
Аскалон листал дальше, и каждая новая бумага звучала для меня всё нелепее.
— Платья. Шёлк. Работа портнихи. И после этого ты показываешь мне эти рукава?
Глава 3
Я посмотрела на собственное платье. Прошлой зимой я распорола часть своих старых вещей, чтобы перешить их для Айталины. Там, где он видел оплаченный шёлк и работу портнихи, у меня были ночи с иголкой в руках и вечный страх испортить единственную ещё пригодную ткань.
Аскалон нашёл ещё один лист и почти швырнул его передо мной.
— А вот здесь десять тысяч золотых. Здесь ещё сто. И это далеко не всё, что я каждый месяц передаю Алвишу на содержание вашей семьи. После этого ты смеешь приходить в мой дом с протянутой рукой и использовать болезнь ребёнка, чтобы вытянуть из меня ещё денег? Я сильнее навалилась ладонями на край стола; гладкое дерево впилось в основания пальцев, потому что стоило их отпустить, и руки начинали дрожать.
Десять тысяч. Я не могла оторвать глаз от цифры. После рождения Айталины Алвиш сидел рядом со мной и совсем другим голосом рассказывал, что старший брат ужасно недоволен.
Я вспомнила день, когда доктор протянул мне долгожданный свёрток. Я прижимала его к себе слабыми после родов руками. «Мой брат ужасно недоволен… — вздохнул муж, а я посмотрела на него с удивлением. — Он рассчитывал на мальчика!» «А по-моему, она чудесная девочка», — вздыхала я, целуя кроху, которая принесла мне столько мучений и счастья одновременно. «Я написал ему о рождении дочери. И знаешь, что он мне ответил? — произнёс муж, а голос его дрогнул. — Мой брат ответил, что ему плевать. Так что никакого праздника в честь рождения дочки не будет. А ещё он… он отказался выделять деньги на дальнейшее содержание нашей семьи!»
Именно тогда я поняла, что не выполнила ту самую роль, которую мне отвели. Не подарила наследника. Слёзы текли по моим щекам, я смотрела на крошечное, сморщенное личико малышки и понимала, что она не виновата в том, что нарушила семейные планы.
Я подняла со стола один из счетов. Бумага дрожала в пальцах, а цифры от этого не менялись.
— Где всё это? — спросила я, переводя взгляд со счёта на Аскалона. — Где серьги, браслет, шпильки? Где эти платья и шёлк? Я никогда ничего этого не получала. Это какая-то ошибка.
Аскалон смотрел на меня с таким презрением, будто именно этой реплики и ждал.
— Ошибка не в счетах, Югетта, — холодно произнёс он, отодвигая от себя бумаги. — Ошибка в том, что мой младший брат вообще на тебе женился. А моя ошибка в том, что я столько лет оплачивал каждый твой каприз, полагая, что хотя бы ребёнок получает всё необходимое. Вот! Смотри! Это отдельно потрачено на нее! Плечи сами подались назад, будто этими словами меня действительно выталкивали из семьи вместе с дочерью, и я упёрлась ладонью в стол, чтобы не отступить.
Он швырнул мне в лицо счет, а я схватила его и стала читать.
— Детская кроватка за двадцать тысяч? — прошептала я, вспоминая кроватку, которую отдала нам соседка. — Игрушки за десять тысяч?
У моей дочери не было ничего из этого. Значит, либо Аскалон лгал мне в лицо, либо эти вещи покупали для совсем другого ребёнка.
Глава 4
Я вспоминала куклу, которую шила дочери из обрезков ткани. В прежней жизни такие игрушки называли тильдами: мягкое вытянутое тело, длинные руки и ноги, простое платьице, крошечные вышитые глаза. Волосы я сделала из толстых ниток распоротой накидки и специально не пришивала ни бусин, ни пуговиц, ни других мелких деталей, которые Тайя могла бы оторвать.
— Быть такого не может! — усмехнулась я. — У моей дочери есть единственная кукла! И ее я шила сама! Своими руками! Из лоскутков!
— Наглая ложь, — усмехнулся Аскалон, а его губы презрительно искривились. — Мой брат каждую неделю отчитывался о каждой покупке. Он лично завозил счета.
Что-то внутри дрогнуло. Нет, этого быть не может. Он врет! Врет!!!
— Я не знаю, кому и что вы оплачивали, но для своей дочери я шила платья сама из тех, которые мне достались в качестве приданного! — выпалила я, пытаясь вернуть счет.
— Можешь оставить его себе на память! — усмехнулся Аскалон. — Открывай почаще и напоминай себе о том, что со мной этот номер не прокатит! Мой брат говорил мне, что ты готова на всё ради новых украшений. Или ты думаешь, я не знаю, какие скандалы ты закатываешь дома, когда узнаешь, что кольцо не подходит к браслету!
Я? Скандалы? Я посмотрела на свои руки, которые уже забыли, что такое кольца. Более того, они не помнили, что такое крем для рук!
Мне вспомнился наш скромный праздник после рождения Айталины. Ни гостей, ни шампанского, ни дорогих подарков. Только мы втроём и соседка, которая принесла пирог. Я тогда была счастлива.
Алвиш обнимал меня, а позже, когда я считала монетки и не знала, как растянуть их до конца месяца, говорил, что однажды всё изменится. Аскалон из-за своего недуга никогда не женится и не оставит прямого наследника, значит, всё состояние в конце концов перейдёт младшему брату. Я ещё смеялась, что драконы живут слишком долго и я скорее состарюсь, чем дождусь нашего богатства.
Сейчас передо мной лежали оплаченные кем-то изумруды, рубины, шёлк и огромные суммы, и я впервые не понимала, над чем именно мы тогда смеялись.
— Я не знаю, кого вы с кем перепутали, — сказала я, возвращая счёт на стол. — Может быть, это подарки какой-нибудь вашей любовнице, а Алвиш просто...
Глава 5
Я осеклась сама. Аскалон очень медленно поднял на меня глаза, и я сразу поняла, что сказала.
Про его недуг в семье не говорили вслух.
Алвиш однажды объяснил мне, почему старший брат не женат: женщины, любовь и постель его не интересовали, драконья природа не проснулась так, как должна была, и все уже почти смирились с тем, что прямого наследника у герцога не будет. Я сейчас ткнула его именно туда, куда никто не смел.
— Как ты смеешь, — произнёс он сквозь зубы, и его ладонь легла на стол так тяжело, что один из листов сдвинулся под пальцами. Я невольно отступила на полшага; между лопатками выступил холодный пот, хотя в кабинете было тепло.
Стыд за собственную глупость продержался во мне меньше секунды.
Я пришла сюда не издеваться над его болезнью; я пришла за помощью ребёнку, а он уже успел назвать меня лгуньей, побирушкой и ошибкой своего брата. Я подняла подбородок, хотя от слёз начинало ломить переносицу.
— Вы тоже меня оскорбили, — напомнила я, разворачивая к нему ладони. — Посмотрите на мои руки. Если вы не верите платью, поверьте хотя бы им. Видите эти точки? Это следы от иголок. Я сама чиню одежду. Я перешиваю свои платья для дочери, латаю рукава и подшиваю то, что ещё можно носить. У нас давно нет денег на то, о чём вы сейчас рассказываете.
Аскалон посмотрел на мои пальцы. На коже действительно темнели мелкие следы, один у самого ногтя ещё болел после вчерашней работы. Я ждала, что наконец увижу в его лице сомнение, но он неожиданно усмехнулся, будто и это доказательство прекрасно укладывалось в его версию.
— А вот и розы, которые я оплатил совсем недавно, — заметил он, кивнув на мои руки. — Что ж, по крайней мере теперь я знаю, что букет ты получила. Хотя, кажется, он тебе тоже не понравился. И ты устроила скандал, что розы не того оттенка, который ты хотела!
На мгновение я просто не поняла, о чём он говорит. Потом посмотрела на собственные пальцы и ощутила такую ярость, что даже слёзы отступили.
— Это от иголок, — повторила я, уже не пытаясь говорить спокойно. — Я шью. Сама. Вы понимаете человеческую речь? Я латаю одежду своими руками, потому что новую покупать не на что. Мы живём в нищете! Мы считаем каждую монетку! О каких розах вы говорите! Вы вообще в своем уме?! Мы нищие! Нищие! Потому что я родила девочку вместо наследника! Правильно муж говорил, что вы готовы придумать любую ложь, лишь бы не раскошеливаться!
Глава 6
Аскалон с силой захлопнул папку, будто вместе с ней собирался закрыть и сам разговор.
— Если это нищета, то король у нас просто зажиточный лавочник. Я устал от постоянных требований. То бриллианты недостаточно крупные, то шёлк не такой, то заколка не понравилась, то камни в серьгах другого оттенка и нужны новые. Всё. Моя щедрость закончилась там, где началась твоя наглость. Если ты сейчас же не уйдёшь отсюда сама, я прикажу вывести тебя и довести до кареты! Ступни ныли в старых ботинках после дороги сюда, и эта тупая боль вдруг показалась почти издевательски уместной рядом с его уверенностью, что где-то у дверей меня ждёт карета.
Последнее слово оказалось настолько нелепым, что я почти рассмеялась. Я вспомнила дорогу сюда и то, как торопилась, боясь потерять ещё час рядом с дочерью.
— Нет никакой кареты, — выдохнула я. — Наша единственная карета сейчас у Алвиша. Он уехал на несколько дней. Я пришла сюда пешком.
Аскалон скользнул взглядом вниз, к моим ботинкам и подолу. Там не было нарочно приготовленных доказательств нищеты — только старая ткань и поношенная обувь, в которой я прошла сюда несколько кварталов.
Но даже это его не убедило; он смотрел на меня так, словно я заранее продумала каждую деталь своего появления, а я уже не знала, чем ещё доказывать очевидное.
От бессилия слова посыпались быстрее, чем я успевала их выбирать.
— Я могу показать вам долговые расписки, — сказала я, сжимая край стола, чтобы руки перестали дрожать. — Все до единой. Сколько брала, когда и у кого. Могу показать, что сдавала в ломбард. Там стоят даты. Суммы. Подписи. Я принесу всё, если вы только дадите деньги сейчас и пошлёте доктора к Айталине.
Аскалон чуть наклонил голову, разглядывая меня с тем же холодным вниманием, с каким, наверное, изучал сомнительный контракт, и даже не потянулся за воображаемыми расписками. Он уже заранее решил, чем они окажутся.
— Подделки, не так ли? Вижу, к спектаклю ты подготовилась основательно. Браво! Какой продуманный образ нищенки! Я бы поверил, если бы не знал, как ты скандалила целый вечер из-за того, что на платье мало бриллиантов, и оно выглядит «убого»!
Я смотрела на него и не понимала одного: откуда он вообще знал подробности скандалов, которых никогда не было?
Глава 7
Вот тогда я всё-таки заплакала. Не красиво и не тихо: дыхание сбилось, пришлось прижать губы друг к другу, чтобы не всхлипнуть перед ним, но слёзы уже текли по щекам, и спрятать их было невозможно.
Больше всего меня унижало даже не то, что он видел меня такой, а то, что дома Айталина ждала, пока я добуду помощь, а я тратила драгоценное время на человека, который способен объявить подделкой даже долговую расписку, если она не совпадает с его мнением обо мне.
— Вы мне не верите? — сквозь слёзы спросила я, ненавидя дрожь в собственном голосе.
Аскалон не отвёл глаз и ответил без колебания:
— Разумеется, нет. Ты ужасная актриса, Югетта. Разыгрывать бедность — не твоё. Я вообще жалею, что дал согласие на этот брак! Мой брат годами терпит твои скандалы, а теперь ты решила устроить один и мне.
Я вытерла лицо ладонью. На коже осталась влажная полоса, но мне уже было всё равно, как я выгляжу в его дорогом кабинете. Хотелось только уйти и никогда больше не видеть ни этот стол, ни счета, ни мужчину, который предпочитал верить в свою правду, а не женщину в заштопанном платье перед ним.
— Я бы никогда к вам не пришла, если бы не ребёнок, — с плохо скрываемой яростью процедила я, и вместе с каждым словом унижение превращалось в ненависть. — Никогда. Зная, как вы поступили с моим мужем, я бы и шагу не сделала в этот дом, если бы от этого не зависела жизнь моей дочери.
Аскалон нахмурился, но я уже не собиралась ничего ему объяснять. Он отвернулся от меня так, словно разговор был окончен, и холодно приказал слуге за дверью:
— Опять началось! — выдохнул он с таким раздражением, словно видел перед собой не женщину, которая впервые пришла просить у него помощи, а давно знакомый спектакль. — Уберите её отсюда.
Аскалон повысил голос, а за дверью послышались спешные шаги.
— И чтобы больше я её в этом доме не видел. Маленькая жадная женщина, решившая шантажировать меня ребёнком. Я до сих пор не могу прийти в себя от такой бесстыдной наглости. В тебе есть хоть что-то святое?
— Не переживайте! Я уйду сама! — сквозь зубы процедила я.
Я уже сделала шаг к двери, но после этих слов остановилась. Нет. Так уйти я не могла. Я повернулась к нему и впервые за всё время не отвела взгляд.
— Вы самый мерзкий человек, которого я встречала, — сказала я, чувствуя, как дрожит подбородок, и всё равно договорила: — И если моя дочь умрёт, я до конца жизни буду помнить, что вы могли ей помочь. Могли дать всего десять тысяч золотых на врача и лекарство. И не сделали этого. От собственных слов меня передёрнуло. Ладони мгновенно похолодели: произнести вслух «если моя дочь умрёт» оказалось почти страшнее, чем думать об этом всю дорогу.
Глава 8
— А вы самая наглая из всех женщин, которые мне доводилось встречать! Если нужны лекарства, продайте хотя бы одно из своих колец! Можете устраивать истерику моему брату. Со мной у вас этот номер не пройдет! К тому же лекарство я прислал! Так что можете убираться отсюда! Вы не получите ничего сверх того, что я вам даю каждый месяц!
Я вышла из кабинета, пока ещё могла удержаться на ногах, прошла мимо слуг, которые слишком воспитанно отводили глаза, и только в коридоре позволила себе на секунду опереться ладонью о стену.
Ну да, себя-то он не обделил. Роскошь, огромный дом, целый штат слуг — и ни одного золотого для больной племянницы. Я ненавидела его так сильно, что от этой ненависти становилось легче идти.
На улицу я вышла без денег, без доктора и с тем же пустым кошельком, с которым пришла.
Несколько кварталов до дома я прошла пешком, почти не замечая дороги. Слёзы то высыхали, то снова выступали, стоило вспомнить счета.
Серьги с изумрудами. Рубиновый браслет. Золотые шпильки. Десять тысяч. Сто. Я пыталась совместить эти суммы с собственной жизнью и не могла. В моей жизни были займы, перешитые платья, ломбард, дешёвое лекарство и вечные обещания Алвиша, что всё скоро станет легче.
В жизни, описанной бумагами Аскалона, существовала другая Югетта — капризная, нарядная, заваленная драгоценностями женщина, которая жаловалась на оттенок камней и требовала ещё.
Я ненавидела эту незнакомку почти так же сильно, как герцога. Её не существовало, но как же было обидно, что мне тычут в лицо чужими тратами, лишь бы не расставаться с собственным богатством! Правильно говорил Алвиш. Воистину драконья жадность!
Алвиш. Это имя откликнулось в душе теплом и надеждой.
Муж должен был вернуться. Он обещал привезти немного денег и лекарство, и я цеплялась за это обещание всю дорогу, потому что больше цепляться было не за что.
Муж объяснит, почему Аскалон показывает чужие счета. Муж разберётся с лекарством. Муж найдёт врача. Я повторяла это до самого дома, как повторяют знакомую молитву не из уверенности, а потому что страшно остановиться и услышать собственные мысли.
Когда я вошла в дом, всё остальное исчезло за одной мыслью: быстрее к Айталине.
Я всё ещё верила, что Алвиш сможет объяснить эти безумные счета. Я ошибалась.
Глава 9
Я поднялась к Айталине так быстро, что запнулась на последней ступени, распахнула дверь и сразу увидела её на кровати.
Дочка лежала поверх смятых простыней, раскрасневшаяся от жара, и даже тонкая рубашка казалась слишком тяжёлой для её разгорячённого тела. Я села рядом, коснулась лба и тут же провела ладонью по волосам, не зная, что ещё могу сделать без доктора.
— Тише, тише, моя хорошая, — шептала я, наклоняясь к дочери. — Сейчас мама что-нибудь придумает. Потерпи ещё немного. Я обязательно что-нибудь придумаю.
Говорить оказалось легче, чем придумать. Я посмотрела на комнату и начала мысленно перебирать всё, что ещё можно было превратить в деньги. Одежда стоила слишком мало.
Миссис Гейден уже поднялась со стула, но, собирая со стола чашку, задела Тайину куклу. Игрушка упала ей на ладонь, и соседка неожиданно задержалась, разглядывая вытянутое мягкое тело, длинные руки и ноги и простое платьице.