Жена дракона. Ты не поверил мне дважды

Глава 20. Дракон

Ламонт не замолкал всю дорогу.

Сначала он болтал о сломанной оси, потом о погоде, потом о том, что столичные мостовые давно превратились в грязные ловушки, пока министры пируют и делят портфели.

Он говорил легко, с той расслабленной циничностью, которая бывает только у людей, давно потерявших что-то важное и научившихся носить эту потерю с гордостью. А все потому, что у них не было выбора.

Я слушал вполуха.

Карета мерно покачивалась, вгрызаясь колесами в размокшую брусчатку. Дождь хлестал по стеклам, размывая уличные фонари в длинные, дрожащие золотые шрамы. Мир за окном плавился, терял очертания, становился зыбким.

Как и всё сегодня.

Мирелла сидела напротив, прижавшись к углу сиденья. Руки сложены на коленях. Спина прямая. Взгляд опущен. Она почти не дышала, лишь изредка пыталась поймать взгляд дяди, чтобы остановить его. Бесполезно. Ламонта не могли остановить ни взгляды, ни обстоятельства. Он болтал с утомительным постоянством.

Я прижал пальцы к виску, жалея, что предоставил им карету. Благородство требовало не бросать в беде. К тому же, зная Ламонта, вряд ли кто-то еще согласиться ехать с ним домой.

— Годами цепляются за призраков, милорд, — пальцы Ламонта барабанили по черному ониксу трости. — За честь. За клятвы. За глупую веру, что завтра лед растает. Он не растает.

Я молчал. В горле стояла сухая горечь. “Да помолчи ты уже, Ламонт! Богами заклинаю!”, - бросил я на него короткий взгляд. Я пытался подготовиться к разговору с женой от которого зависело все. Наш брак, наше будущее, наши отношения.

— Моя покойная супруга, к примеру, лгала так воздушно, что я иногда аплодировал в уме. — Ламонт усмехнулся. — Если бы не был посмешищем столицы, возможно бы, делал бы это вслух.

— Дядя, — голос Миреллы прозвучал тихо, но твердо, как треск льда.

Я посмотрел на Миреллу с пониманием. Как она умудряется выдерживать дядю? Уму непостижимо. Мне даже стало ее жаль.

— Что? Я называю вещи своими именами. Иллюзии — роскошь для тех, у кого есть время умирать медленно! - продолжал Ламонт с философским вздохом.

Я отвернулся к стеклу.

Иллюзии.

Слово липло к языку, вызывая приступ тошноты. В памяти вспыхнуло лицо Эрисалии. Не то, что она показывала при дворе, с улыбкой и идеальной осанкой. А то, сегодняшнее.

Глава 21. Дракон

Точнее, наверное, уже вчерашнее.

Размазанная пудра, сбитое дыхание, пальцы, вцепившиеся в мой рукав, словно в последнюю опору. И этот свет. Багровый, безжалостный, как кровавая рана.

«Если ты сейчас уйдешь… я могу умереть».

Я сжал кулаки. Кожа на костяшках натянулась, стала белой.

Ложь.

Браслет не ошибался. Триста лет безупречной службы. Он видел ее насквозь. Слова ничто по сравнению с древней магией, которая веками берегла правду в доме Гарзар.

— Иногда, — Ламонт понизил голос, рассуждая скорее с самим собой, чем со мной, — неправильный выбор стоит слишком дорого. А верное решение всё это время сидит рядом. Молчит. Ждет. Не требует доказательств.

Мирелла резко вскинула голову. Щеки покрылись неестественным румянцем.

— Дядя!

Я посмотрел на нее. Она была хрупкой, бледной, честной, спокойной. Такой, какая не стала бы ломать комедию перед королевским выездом. В ее жесте, в ее взгляде сквозила покорность. А те редкие упреки, которые она бросала дяде, - ничто по сравнению со вчерашним представлением с “умиранием”.

Мысль прокралась сама, скользкая и предательская: а что, если надо было выбрать её?

Я отсек её мгновенно. Резко, с внутренним рыком.

Нет.

Даже если бы время повернулось вспять, даже если бы я стоял перед алтарем вновь, зная всё, что ждет впереди, я бы снова указал на Эрисалию.

Наверное.

Проклятие! Я уже ничего не знаю наверняка. Мне кажется, что все мои мысли превратились в комок горькой тошноты в горле и в раздражение.

От этой внутренней правды стало только хуже. Тяжелее.

Карета дернулась и замерла. Лакей распахнул дверцу. В салон рванулся сырой, ледяной воздух, пахнущий мокрым камнем и цветущими липами.

Я вышел первым, вдыхая сладкий запах цветущих лип, запах дома. Сапоги утопли в луже. Дождь мгновенно нашел щели в плаще, но я не почувствовал холода. Внутри всё сжалось в тугой узел предчувствия нового витка семейного скандала.

Мирелла поднялась следом, чтобы попрощаться. Я подал руку механически, выверенным жестом, отточенным годами этикета. Её пальцы легли в мою ладонь — холодные, невесомые, дрожащие.

— Благодарю вас, милорд, - едва слышно прошептала она, не поднимая глаз.

Глава 22. Дракон

Я кивнул.

Ламонт зашевелился на сидении, кряхтя и чертыхаясь на погоду, на боль в колене, на кучера, который «не умеет держать ровный ход».

— Благодарю вас, милорд, — улыбнулся старик, отряхнув свой плащ. — Вы спасли нас от весьма унизительной прогулки по лужам. И благодарю вас за танец с моей племянницей. Вы оказали огромную услугу.

— Это было несложно.

— Знаете, — продолжил Ламонт, продолжая свою пустую болтовню о смысле жизни и брака, — жизнь бывает удивительно жестока к тем, кто путает терпение с мудростью.

— Дядя… - простонала Мирелла, а я сочувственно посмотрел на нее. Ей это еще всю дорогу слушать.

— Что я? Я лишь констатирую. — развел руками Ламонт. — Бывают женщины, которые любят один раз. И навсегда. Как моя племянница.

Я уже собирался повернуть к крыльцу, когда Ламонт остановил меня. Не жестом. Взглядом. В нем не было обычной насмешки. Только сухая, выветренная истина.

— И всё же, милорд…

Я замер.

— Что?

Он вздохнул. Дождь барабанил по зонту лакея, создавая глухой, монотонный фон.

— Дядя, умоляю, - снова произнесла Мирелла, краснея.

— А что такого? Правда должна звучать. — Ламонт похлопал её по руке, и в этом жесте было больше расчёта, чем нежности. — Она плакала несколько дней после вашего выбора, герцог. Но время — отличный лекарь. И рано или поздно человек понимает: некоторые иллюзии лучше отпустить. Чтобы не гнить заживо в собственных мыслях про измену.

Мирелла вздрогнула. Я не шелохнулся.

Ламонт сделал шаг ближе. Голос упал до шёпота, который слышен только тем, кто хочет услышать.

— Вы слишком благородный человек, милорд. Но если женщина вам лжёт… — философствовал Ламонт. — Может быть, проще разорвать цепь? Развод. Чистый лист. Без крови, без скандала. Без лжи.

В груди дрогнуло что-то острое. Я стиснул челюсть.

— Как видите, в некоторых ситуациях развод — единственное верное решение! — заметил Ламонт, сбивая грязь с сапог кончиком трости. — Чтобы не быть рогоносцем!

Я молчал, устав слушать про его супругу. К слову, уже десять лет как покойной.

— Возможно… — наконец произнёс я, мысленно отмахиваясь от его пустой болтовни. — Возможно, вы правы.

— Я не лезу в душу. Не даю советов. — Он поднял ладони, отстраняясь. — Просто делюсь наблюдением человека, который слишком долго ждал, пока правда упадёт ему на голову. Если вам врут… иногда проще не спасать руины.

Он умолк, словно задумавшись.

— Иногда проще развестись.

“Развестись”, — пронеслось в моей голове.

Я молчал. Думал не о браке. Не о чести. А о том, как Ламонт десятилетиями носил в себе это унижение, превратив его в броню, и теперь предлагал мне её примерить, сам не зная ситуации.

— Время назад не повернёшь, — вздохнул я. Голос прозвучал ровно, как отточенный клинок. — В вашем случае это было бы мудро.

— Мудрость, увы, приходит, когда уже некому её применять. — Он усмехнулся, но в улыбке не было радости. — Ну что ж, передайте герцогине, чтобы поскорее выздоравливала! Её очень не хватает на балах!

Мирелла опустила ресницы. Я коротко склонил голову и поцеловал ее руку.

Глава 23. Дракон

— Доброй ночи. Пусть ваша супруга поскорее поправится, — прошептала Мирелла. — Погода сейчас ужасная. Берегите ее.

Двери особняка сомкнулись за моей спиной, отрезая дождь, карету, Ламонта и его горькие истины, которые резали по больному.

В холле царила неестественная тишина. Слишком густая, слишком плотная после гула бального зала. По навесу стекала вода, отбивая медленный, раздражающий ритм на крыльце.

Слуги мелькали в коридорах призраками, стараясь не попадаться на глаза.

Харджес возник почти сразу. Вырос из полутени, словно тень и была. Бледный. Подтянутый. Слишком собранный.

— Милорд.

Дворецкий поклонился. Я стянул перчатки, бросая их на поднос. Серебряный лязг застежек прозвучал неестественно громко.

— Как моя жена? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от мысли, что сегодня рухнул мой мир.

Дворецкий замер. Всего на мгновение. Но я уловил это. Задержку дыхания. Микроскопическое напряжение в плечах.

— В ее покоях тихо, милорд. Она сначала стонала, кричала, а потом… потом притихла.

Тихо, значит.

Уголок моих губ дёрнулся в усмешке.

— Наконец-то. Спектакль окончен.

Харджес не ответил. Только сжал губы в тонкую белую линию.

Я расстёгнул верхнюю пуговицу камзола. Ткань душила, врезалась в шею, и мне не терпелось от неё избавиться.

— Она устала умирать? — небрежно спросил я, поглядывая наверх.

Слова вырвались жестче, чем я планировал. Харджес побледнел ещё сильнее. И почему-то это взбесило меня.

— Я не смею судить, милорд, — опустил глаза дворецкий, вздохнув.

— Верно. Не смеете, — снова усмехнулся я, пытаясь скрыть усмешкой тревогу.

Я развернулся и пошёл к лестнице. Каждый шаг отдавался в висках тупым стуком. Я говорил себе, что не пойду к ней. Пусть сидит там, пусть думает над своим поведением, пусть проснётся утром. Утром мы поговорим. Спокойно. Без свидетелей. Я не хотел сейчас горячиться. Я боялся, что если сейчас пойду к ней, то не сдержусь.

— Харджес! Принеси чай! — приказал я, понимая, что сейчас упаду в кресло, выпью чашку чая с молоком и обдумаю будущий разговор.

Я уже свернул к своему кабинету. Но ноги сами остановились напротив коридора, ведущего к её двери.

Проклятие.

Я резко и больно сжал кулак. Рука сама нырнула в карман, где лежал ключ от её комнаты. Я схватил его и сжал так, что он отпечатался в руке.

Я не мог войти туда сейчас.

Не после её взгляда. Не после дрожи в голосе. Не после того, как весь вечер её образ жег мне изнутри, не давая дышать. Я точно сделаю какую-нибудь глупость!

Глава 24. Дракон

— Милорд… может, лекаря? На всякий случай…

Я медленно повернул голову. Харджес отступил на полшага.

— Лекаря? — переспросил я. Голос сорвался на хрип. — На какой случай? На случай, если она довела себя до изнеможения своей глупой истерикой?

Дворецкий смиренно промолчал. И это молчание вгрызлось в меня, холодное и колючее. Я пошел по коридору. К той самой двери. К замку, который я сам закрыл на ключ несколько часов назад. Да, тогда был вечер. А сейчас в окнах уже появилась первая полоска рассвета.

Но перед тем, как открыть дверь, я прислушался, коснувшись виском холодной дубовой двери.

За дверью было тихо. Только дождь шуршал по подоконнику.

Неужели уснула? Ну конечно, истерика вымотала ее, поэтому сейчас спит. Надеюсь, она выспалась!

Я постучал. Костяшками по дереву. Сухо и коротко.

— Эрисалия, — произнес я, а голос звучал строго.

Я снова прислушался, придвинувшись ближе к двери. Тишина. Молчит. Обиделась? Она? На меня?

Я сжал ключ. Зубцы впились в кожу.

— Я знаю, что ты не спишь! — еще строже произнес я. — Отвечай! Немедленно! И прекрати играть в эту обиду! Это не ты на меня должна обижаться, а я на тебя!

Но вопреки словам, в груди шевельнулась тревога. Как зверь, чующий дым задолго до пламени. Чешуя под кожей заныла, требуя немедленно открыть дверь.

Я шумно вздохнул, несколько секунд глядя на красивый узор, вырезанный на двери, а потом вставил ключ. Щелчок, еще щелчок. Дверь подалась.

Из комнаты повеяло холодом. В темноте задернутых штор первое, что я увидел, так это погасший камин. Он даже не тлел. Он превратился в угли.

Я шагнул через порог.

Свечи догорали, оплывая серебром. Пол был усеян осколками, рассыпанной пудрой, скомканным шелком. И темными влажными пятнами на дорогом ковре. Платье валялось на полу возле столика среди осколков и разбитых флаконов. Я не поднял его, а просто перешагнул, ступая на мягкий ковер.

И тут я увидел ее.

Она лежала у ножки кровати.

Раздражение вспыхнуло первым. Защитным пламенем. Опять? Опять эти игры? Она чего добивается? Жалости? Хочет, чтобы я испугался за ее жизнь?

— Решила изображать обморок? — голос прозвучал хрипло, чужим. — Решила доказать мне, что тебе и правда было больно?

Браслет вспыхнул красным, и я вздохнул.

Она не шелохнулась, продолжая лежать на полу. Я хлопнул в ладоши, зажигая свечи. Уютный теплый свет осветил комнату и ее фигуру, которая продолжала лежать на полу неподвижно.

Я подошел ближе. Сапоги хрустнули по стеклу.

— Вам не идет, мадам. Хватит прикидываться! — в моем голосе прорезалась резкая нота раздражения.

Опять эти игры с обмороками, припадками. Она ждет, что я сейчас брошусь к ней, упаду на колени и возьму на руки и отнесу в кровать. А ведь я был близко к этому. От одной мысли, что она позволяет себе лежать на холодном полу, я готов был подхватить ее на руки.

Браслет на ее руке вспыхнул красным.

— Мадам! Хватит обмороков! Мы что, продолжаем вчерашнюю игру? — в голосе уже сквозило неприкрытое раздражение. Я злился на себя за собственную слабость, за тот порыв, который едва сдерживал внутри себя.

Глава 25. Дракон

Никакой реакции.

Я наклонился. Коснулся её плеча. Она не пошевелилась.

— Хватит прикидываться! — взревел я. От этого рыка задрожали стекла. Она должна была дёрнуться, но не дёрнулась.

И снова вспышка. И снова красный.

Я не сразу понял, что что-то не так. Я отказывался понимать.

— Эрисалия, прекрати, — прошептал я, чувствуя, как меняется мой голос.

Я попытался поднять её. Тело оказалось тяжёлым. Бесформенным. Безвольным, как тряпичная кукла, с которой сорвали нити.

Что-то ледяное пробежало по позвоночнику. Я резко сбросил это чувство.

Я поднял её на руки, уложил на кровать. Голова безвольно откинулась. Волосы рассыпались по подушке тёмным веером. Лицо — восковое, кровавым налётом на губах.

Кровь?

Нет.

Помада.

Конечно, помада.

Я осмотрелся и увидел на полу разбитую помаду цвета спекшейся крови. Значит, решила ещё и маскарад устроить?

— Ты решила играть со мной? — слова сорвались тише. Уверенность треснула.

Я схватил её за запястье. Кожа ледяная. Тусклый металл браслета коснулся моей ладони.

— Эрис. Вставай. Хватит. Перестань меня пугать!

Я потёр её запястье большим пальцем. Пытаясь согреть. Пытаясь найти хоть малейший отклик.

Но кожа была ледяной.

Не просто прохладной от ночного воздуха или открытого окна.

— Перестань, — прошептал я. Сам не понимая, кого прошу. Её? Себя? Этот невыносимый, звенящий холод?

Мои пальцы дрожали. Я сжал её руку сильнее, словно мог силой воли, силой драконьей крови заставить сердце ударить хотя бы раз. Хотя бы один раз, чтобы опровергнуть эту тишину.

— Хватит.

Слово сорвалось глухо, хрипло.

Я прижал пальцы к внутренней стороне её запястья. Туда, где под тонкой, почти прозрачной кожей должна была биться жизнь.

Ничего.

Тишина в кончиках пальцев была оглушительной.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение — глупое, детское отрицание очевидного. Наверное, я надавил слишком слабо. Наверное, сместил руку на миллиметр.

Драконья кровь во мне требовала действия, контроля, но человеческая часть цеплялась за надежду, как утопающий за соломинку.

Я надавил сильнее. Пальцы вдавились в мягкую плоть, оставляя белые следы, которые не исчезали.

Наверное, не там.

Я искал ритм, тот самый знакомый стук, который будил меня по утрам, когда она спала, положив голову мне на грудь.

Ничего.

В груди что-то оборвалось. Сухой, резкий щелчок, словно лопнула струна скрипки в пустом зале.

Нет.

Это невозможно!

Я резко перехватил её другую руку. Холод кожи обжёг ладони, словно я схватил кусок льда, только что вынутый из зимней реки.

Третий раз.

Я ждал. Затаил дыхание, прислушиваясь не ушами, а всем существом, каждым нервом.

Пустота.

Не просто отсутствие звука. Отсутствие бытия. Там, где должен был быть пульс, зияла тишина, которая давила на барабанные перепонки сильнее, чем гром.

Невозможность, от которой мир начал медленно съезжать куда-то в сторону, теряя краски и очертания.

Я смотрел на её запястье широко раскрытыми глазами, словно оно было предателем. Словно её кожа лгала мне. Словно ещё мгновение — и я обязательно найду этот проклятый удар. Хоть один. Хоть слабый, трепещущий, едва заметный признак того, что она ещё здесь. Что она ещё со мной.

— Эрисалия...

Голос сорвался. Он больше не слушался меня, превратившись в хриплый, ломаный звук, чужой и жалкий.

Я схватил её за плечи. Ткань ночной сорочки скользнула под пальцами.

Я тряхнул её в надежде, что сейчас она откроет глаза. Пусть хоть слабо, но откроет. Пусть это будет знак… Пусть будет хоть что-то!

Её голова безвольно качнулась, волосы рассыпались по подушке золотым водопадом.

Я снова тряхнул её, но уже сильнее. Её тело почему-то было тяжёлым, инертным, лишённым всякого сопротивления.

Сильнее. Ещё сильнее!

— Эрисалия.

Глава 26. Дракон

Крик вырвался из горла, полный ярости и ужаса. Но в ответ — ни вздоха, ни дрожи ресниц, ни малейшего напряжения мышц. Только мертвая, абсолютная податливость тряпичной куклы.

В комнату заглянул Харджес.

— Все в порядке, господин? — произнес он, замерев на пороге.

Дворецкий стоял в дверном проеме, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. Его взгляд метнулся от меня к кровати, к её лицу — восковому, серому, застывшему в маске покоя, которого не бывает у спящих.

Дворецкий резко побледнел. Цвет лица его стал таким же мертвенным, как у неё.

— Милорд... — выдохнул он. В этом шёпоте не было вопроса. В нём было то, чего я так боялся услышать.

— Заткнись! Просто заткнись! И доктора! Доктора! — я почти прорычал это, обернувшись к нему. Глаза горели, щёки пылали. — Немедленно! Беги!

Харджес не двинулся, словно прирос к полу. Только смотрел на Эрис. И от этого взгляда — полного тихого страшного знания — внутри стало по-настоящему жутко. Страшно не перед смертью. Страшно перед тем, что я уже опоздал. Что моя гордость украла у нас последние минуты.

— Я посмел… Я… Я вызвал его, как только вы вошли в комнату, милорд. Он в пути, — прошептал дворецкий, сжав губы в тонкую ниточку. Он зажмурился так крепко, словно пытаясь стереть из памяти то, что сейчас видит.

В пути.

Слова повисли в воздухе, бессмысленные и бесполезные.

Я снова схватил её руку. Снова попытался найти пульс. Мои пальцы дрожали так сильно, что я не мог попасть в вену. Я содрал с себя камзол, швырнул его на пол, туда, где лежало её платье. Мне мешала одежда. Мне мешал воздух. Мне мешало всё.

Я ждал хоть один удар. Хоть один толчок крови под моими дрожащими пальцами.

Холод проникал сквозь кожу, поднимался выше, к локтю, к плечу, заполнял меня изнутри.

— Она ведь просто без сознания... — прошептал я, и мой голос звучал неуверенно.

Я говорил это не для Харджеса. Для себя. Чтобы убедить дракона внутри, что жертва ещё дышит. Чтобы остановить панику, которая уже расправляла крылья в моей груди, заставляя судорожно глотать воздух под аккомпанемент бешено стучащего сердца.

Харджес отвёл взгляд. Он посмотрел в пол, на разбитые флаконы, на лужу духов, смешанную с чем-то темным на ковре.

Я резко поднял голову.

— Она без сознания, — прошептал я, чувствуя, как что-то сдавило горло.

Это прозвучало уже не вопросом. Просьбой. Мольбой к старому слуге, который видел меня ребёнком, который помнил ещё мою мать, который понимал законы этого дома лучше, чем я сам.

— Ведь так?

Я поднял на него глаза, полные мольбы, которую стыдно было бы признать даже самому себе. Челюсть свело судорогой. Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы втянуть через них воздух. Мне нужен был этот вдох. Нужен был этот ответ. Чтобы мир снова стал понятным. Чтобы всё происходящее оказалось ошибкой.

Молчание.

Оглушительное. Невыносимое. Оно звенело в ушах, давило на виски, сжимало грудную клетку.

Я смотрел на дворецкого. Он смотрел в пол, избегая моего взгляда, словно боялся, что в моих глазах увидит то, во что сам отказывался верить. То, что теперь становилось нашей общей реальностью.

Глава 27. Дракон

— Кажется, доктор приехал, — внезапно встрепенулся дворецкий, и в его глазах вспыхнула надежда.

Харджес закрыл дверь, и я слышал, как удаляются его шаги по коридору.

— Доктор уже здесь, — не знаю зачем, но прошептал я, глядя на ее сомкнутые веки.

Дверь распахнулась с такой силой, что петли жалобно скрипнули, а само полотно ударилось о стену, оставив на обоях вмятину.

В комнату ворвался ветер и запах мокрой шерсти, озона и старого табака.

Доктор был промокшим насквозь. Вода стекала с полей его шляпы, капала с кончика носа, образовывала темные пятна на плечах плаща. Он выглядел так, словно только что выплыл из реки, но в его движениях была только холодная, отточенная годами практика профессионала, привыкшего видеть боль чаще, чем улыбки.

— Где пациентка? — спросил он коротко, стряхивая воду с рукава.

Я не ответил.

Не мог.

Мой язык окаменел. Я лишь чуть разжал пальцы, освобождая запястье Эрисалии, но руку не убрал.

Моя жена лежала там же, где я её оставил. Бледная. Неподвижная. Холодная.

Доктор быстро пересек комнату, его сапоги чавкали по ковру. Мне было плевать на ковер, на то, что здесь ходили только в домашней обуви.

“Только бы он помог!”, — мысленно шептал я, готовый простить доктору все. Я смотрел на него, как на надежду. Но доктор, кажется, не замечал моего взгляда, глядя на Эрис.

Он остановился у кровати. Посмотрел на меня. Потом на неё. И снова на меня. В его взгляде не было осуждения. Было что-то хуже. И это меня пугало.

— Милорд, отойдите, — произнес он тихо, но твердо.

Я не пошевелился. Моя ладонь всё ещё прикрывала её холодную кисть, словно пытаясь передать ей остатки своего жара, своей жизни, своего драконьего огня.

— Милорд.

В голосе прозвучала та самая усталая настойчивость, которой хочется подчиниться.

— Она без сознания, — повторил я. Голос звучал глухо, как из-под толщи воды.

Зачем я это говорю? Я только что поймал себя на мысли, что хочу убедить себя в этом.

Доктор тяжело вздохнул. Этот звук прозвучал громче грома за окном.

— Хорошо. Отойдите. И мы все выясним! Не мешайтесь, сэр. Я должен ее осмотреть!

“Да… Осмотри… Скажи, что это просто обморок… Скажи, что это нервное истощение…” — мысленно прошептал я, стиснув зубы.

Он присел на корточки рядом с кроватью. Его движения были экономными, лишенными суеты. Он не стал тратить время на вопросы. Он начал работу.

Сначала сухие узловатые пальцы доктора аккуратно приподняли её веки. Зрачки были расширены, неподвижны, словно два колодца, в которых отражалась огромная черная луна. Доктор посветил туда крошечным кристаллом. Реакции не было. Никакой.

Затем его пальцы, длинные, некрасивые, но бережные, легли ей на сонную артерию. Я затаил дыхание. Ждал. Молил богов, демонов, древних духов — кого угодно, чтобы под его подушечками забилась пульсация. Чтобы жизнь вернулась. Чтобы она открыла глаза и назвала меня идиотом.

Это ожидание меня убивало. “Да она прикидывается!”, — пронеслось в голове, когда браслет на ее руке полыхнул красным. Этот раздражающий красный свет вселил в меня надежду.

Доктор придержал пальцы дольше, чем нужно. Потом переместил их к ее виску. К губам, слегка приоткрытым. Он достал зеркальце и поднес его к губам. Я ждал, он ждал, дворецкий, застывший в дверях, тоже ждал.