Любовное молчание. Рассказы о самой простой религии в мире

© Vysheslav Yurievich Filevsky, 2018

ISBN 978-5-4490-7220-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Белу-Оризонти 2018

Я расскажу о моей духовной любви – о горении моего духовного сердца. Не стану при этом опираться ни на какие писания и предания. Опишу только то, что чувствую.

Для меня огонь моей любви – Истина, высшее наслаждение, цель и смысл жизни. Сердце не может гореть любовью неправильно. Если оно горит любовью – все нестроения мира бессмысленны: мир, лад, рай..

Послушайте же рассказы пламени моего сердца – рассказы любви о ней самой из уст духовно безумствующего любовника.

Предисловие

Слово, в том числе и религиозное, поставило мою жизнь на грань смерти. Мой же путь – духовный. Поэтому, чтобы выжить, пришлось создать собственную религию – религию бессловную и безмысленную. Её смысл и содержание – молчаливое исповедание любви к Высшему и сущему и трепетное благоговение перед ними. Исповедание состоит в по возможности непрерывных объяснениях в любви ко всему на свете – видимому и невидимому. Жизнетворящее Невидимое при этом не называется никак: Оно без образа, имени, пола и признаков.

Следствие исповедания – возгорание духовного сердца и высокое счастье: ощущение рая на земле.

Вот и всё моё священное писание.

Мир, как представляется, на грани гибели, так же, как и я до начала моего исповедания молчаливой любви и благоговения. Поэтому, возможно, мой опыт преодоления всех нестроений кому-то придётся кстати.

Вышеслав Юрьевич Филевский,

Белу-Оризонти, 30 марта 2018 года

Примечание. Использованные изображения находятся в Интернете в свободном доступе. Адреса изображений приводятся в конце книги.

Птицы и цикады

Уборка храма

Солнце только-только поднялось над верхушками деревьев. Радостно пели птички…

Я вошёл в лес в молитвенном настрое и собирал мусор, брошенный теми, кто побывал в лесу накануне. Я воспринимал лес как храм. Люди относились к лесу по иному. И я уважал их право мусорить в моём храме… Впрочем,

что такое храм? Не любое ли место, где мы испытываем благоговение от присутствия Непостижимого, от духовного общения с Ним? Не наше ли это жилище, не наше ли горящее любовью духовное сердце, не наша ли страна, не наша ли планета?..

Для меня священно всё. В сердце радостно горит духовная свеча. Её радость созвучна с радостным пением птичек. На душе – такая чистота, какая была, я думаю, до моего рождения. И хочется распространить эту чистоту на весть окружающий мир… Да, это невозможно. Но хотя бы здесь, в этом кусочке леса, где я гуляю…

Люди критикуют ведущих себя неуставно в христианских церквях. Иногда даже хотят посадить таковых в тюрьмы…

Для меня христианские церкви – только маленькая частица храма под названием жизнь. Бог и священнодействующий этого огромного храма – великое Непостижимое. Сослужащий и молящийся – я. Алтарь – моё сердце, горящее любовью к Священнодейсвующему, ко всему видимому и не видимому. Моя жертва – непрерывные объяснения в любви к Высшему и сущему. Пляшущие в этом храме – люди. Но я люблю их и никого не хочу сажать в тюрьму, хотя и ощущаю глумление – «оскорбление религиозных чувств».

Я убираю бутылки, упаковки, окурки – и объясняюсь в любви к существам, которые их здесь бросили и даже благоговею перед ними. Они отдыхали, веселились, были счастливы, гордились своей родиной и президентом…

Есть ли у этих людей повод для разделения со мной счастья любви к Высшему и сущему? – Думаю, что нет – им и так хорошо…

Почему же я люблю людей, оскорбляющих мои религиозные чувства, чувства гражданина и благоговею перед ними?.. – Можно сказать, это проявления психического заболевания. Но любя и благоговея перед теми, кто причиняет мне боль, я испытываю счастье. Счастье – большое. Попробуйте поступать так же. Для кого-то, возможно, это счастье окажется большим, чем счастье от распития в лесу алкогольных напитков…

Я убираю лес – мой храм. И если кто-то захочет навести чистоту в храме своей души, он волен последовать за мной…

Но я отвлёкся, однако… Птички, казалось, были заняты восторженными хвалениями. Как будто едва ли они слушали друг друга, едва ли понимали. Но как ладно звучали их голоса вместе! И всё это великолепие совершалось безо всякой науки и правил, без легенд и человеческого лукавства… О, такое возможно только по высшему промыслу, разве нет?.. И птички были всем своим существом обращены к Нему, ко Всевышнему. Птички пели где-то высоко. Может быть, они как раз с Ним и разговаривали. Поэтому видеть их с земли было невозможно, как и Самого Всевышнего.

…Шло священное служение. С неба лился желтовато-белый свет как бы от сущности Служáщего. Казалось, оттуда, после причастия и спускались невидимые белые птицы, которые усаживались на верхушках деревьев и пели чудесные песни. Невидимым же кадилом земля источала лёгкие испарения.

Слёзы счастья навёртывались на глаза. Я оставил сумку с мусором, лёг на чуть влажную траву. Лучи пронизывали листья, и они от этого представлялись золотыми. В какой-то момент всё будто затихло. И началась она, сокровенная Литургия. Моя душа, будто оставив на время тело, устремилась к Священнодействующему и в сыновнем порыве обняла Небо…

Елене Алексеевне Косиловой

Лес и поле

Я шёл по лесу. Моё внимание привлекали птицы, их пение. И я стал прислушиваться к тому, что они «говорят»…

Редко, кто поёт так разнообразно, как соловей в мае. Обычно же разговоры птиц представляются довольно однообразными. Кто-то может подумать даже, что птицы просто глупы, бесконечно повторяя одно и то же. Но на самом деле это не так. В речи птиц важны оттенки, которые ухо обычного человека не улавливает. Мы слишком грубы для этого, слишком сознательно удалены от мира прочих живых существ, от мира природы…

Да, птицы не прочь поговорить на любовные темы. Но продолжение рода их заботит не постоянно, не терзает так, как нас с вами, а только в определённые моменты жизни. В остальное же время… – птицы живут и славят великое Непостижимое. И в этом их жизнь благодатней жизни самых духовных из нас.

Птицы общаются со своими детьми. И тоже не постоянно, а до достижения ими самостоятельности. С товарищами же и подругами они говорят о самом насущном: делятся сведениями о чём-то благоприятном и неблагоприятном. При этом они выражаются весьма сдержанно, скромно, строго… Я бы сказал, что вообще болтовня птицам мало свойственна…

Да, есть среди них известная говорунья – сорока. Иногда бывает настроение побалагурить у ворон, игриво поболтать – у воробьёв… Эти птицы, мне кажется, похожи на людей. И поэтому и обращают на себя наше особое внимание.

А вот канарейки не болтают. Они радуются. И привлекают нас своей радостью. Речи канареек как будто похожи на излияния соловьёв. Но они возвышеннее. Потому что соловьи говорят о плотской любви… Да, они обладают поистине высоким поэтическим даром. Но всё-таки это разговоры о земном. Канарейки же объясняются в любви не только возлюбленным, а всему, что они видят, и даже тому, что недоступно их зрению – непостижимому Небу.

Молящаяся канарейка

Нет, я не хочу сказать, что канарейки самые духовные птицы, в отличие от тех, которые говорят сейчас справа и слева от меня. Просто канарейки говорят о земной и небесной любви более понятно для нашего уха, чем, скажем, скворцы или щеглы…

Вы что думаете, что щеглы не объясняются в любви природе и её Творцу? – Напрасно. Если они высказываются более сдержанно, это не значит, что их чувства менее чисты и высоки. Попробуйте вслушаться – и вы обнаружите огромное количество оттенков. Это оттенки их любви. И на поверку окажется, что любовь какого-нибудь щегла к непостижимому Небу гораздо сильнее, чем наша с вами. Потому что мы грубы.

…Что может быть страшнее грубости?.. Что такое грубость? – Это не только ругательства, которые у большинства из нас всегда наготове. Нет, грубыми нас делает погружение в быт… Но не только. Я знал крестьянку, которая при всей тяжести своего труда замечала дивную красоту окружающего: и растения, и животных, и птиц… Вы знаете, как она мне об этом рассказывала? – Она говорила будто пела, и как раз так, как говорят птицы, окружающие меня: спокойно, глубоко и очень сдержанно…

Самое страшное не быт, а страсти, страсти любые, хоть любовные, хоть преступные, хоть стяжательские, хоть трудовые… Люди любят соловья именно потому, что он красиво выражает то, что им мило – страсть. А любовь к жизни, природе, Всевышнему без омрачения страстью – она представляется людям не интересной, серой, однообразной, докучной даже…

«Наверное, так уж устроен человек», – думал я, подходя к опушке и прощаясь с десятками маленьких созданий, скромно преподавшим мне замечательный урок любви. И мне бы хотелось в моих работах быть похожим именно на них, а вовсе не на соловья…

О соловьи, как много вас! Но что вы можете сказать душе, полностью обращённой к великому Непостижимому? Нет, не чувственной красоты ищет такая душа, а высокого покоя небесной любви, как у тех птиц, которые затихают за моей спиной.

…День стоял погожий. Выйдя из лесу, я уже не шёл, а, казалось, плыл в море солнца и пшеницы. Находясь в этом плавании не улыбаться было невозможно.

Лес сразу стал воспоминанием… О чём?.. Он представлялся жизнью в теле… В ней было много прекрасного. В лесу живут замечательные птицы. Их только надо уметь слышать. Лес создан не только для утоления человеческого голода. Он не только обогревает жилище и благородно делится своей плотью с людьми, чтобы они могли построить жилища. Лес он и учитель жизни… Но кто же ходит в лес учиться?.. Напрасно. Лес, если слушать его самого, тех, кто его населяет – слушать сердцем, с глубокой любовью, он даст душе больше, чем все священные писания мудрецов мира…

«Любить высокое творение Предвечного, истончать сердце, превращая его в сердце духовное – и думать, чувствовать таким сердцем… Что может быть прекраснее подобного бытийствования, быть выше него?» – сказал я сам в себе.

…Тропинка была узкой. По ней в день проходили не более двух-трёх человек. Колоски, едва касаясь рук, нежно отвечали моей улыбке. Звуковая же среда была легчайшим гулом насекомых…

Однажды мы с женой зашли в маленький провинциальный ресторан. Там никого не было, но грохотало то, что люди называют музыкой. Люди до того любят её слушать, что даже поесть спокойно не могут. Я попросил работницу выключить «музыку», потому что никого нет, а мне «музыка» неприятна… И, знаете, она мне отказала, потому что, по её мнению, «должен же быть какой-то фон»… Обед был вкусный, но я давился им…

Веял ветерок. В его детском дыхании разговоры насекомых и касания колосков друг с другом сливались в изысканное звучание… Может ли человек создать нечто подобное ему?.. Сомневаюсь. Да этим никто и заниматься не станет, потому что такой товар невозможно будет продать: нужна грубость, её купят, и дорого.

А вы знаете, ведь по сравнению со звуками полей едва ли не все человеческие звуки – грубость, больше или меньше…

Одна из моих знакомых купила студию звукозаписи. И, поработав там, сказала:

– Не понимаю, зачем люди учатся в консерваториях. Ведь чем «шизее» музыка, тем лучше она продаётся. И для делания её образования не нужно.

Я ничего не ответил ей, потому что в двух словах об этом не скажешь. Так называемую классическую музыку тоже покупают. Поэтому и учатся, чтобы вживую исполнять произведения далёкого прошлого… Ну, это, по-моему, блажь. Существует огромное количество записей едва ли не всех их в самом совершенном исполнении… Впрочем, снобы называют записи консервами… И ведь классическая музыка в подавляющих случаях её проявлений тоже грубость – грубость чувств…

Вы возмущаетесь моим мнением? Но оно верно, если сравнить музыку людей со звучанием поля. В музыке поля нет страсти. И поэтому люди никогда не назовут её музыкой. Самое замечательное, что могут сделать люди, это насадить поле, выходить его и тем благодатно содействовать великому звучанию жизни… О, как оно прекрасно, как несовместимо с науками, искусствами, философией, религиями… Звучание поля – это уже не страстная суетная людская жизнь – жизнь искусственная.

Звучание природы естественно и поэтому по-настоящему религиозно…

Я думаю, человечество никогда не было религиозным, а только пустословило на якобы духовные темы. Иначе не было религиозных войн, не было бы цивилизации и истории человечества в том виде, каком мы её знаем. Тем более, никому бы в голову не пришло переделывать или трактовать историю. Люди всем сердцем любили бы Присносущее и друг друга. Какое уж тут имущественное неравенство, какие страсти, какие войны… Религия это любовь, для которой слова не нужны: сказал о естественной религии – и солгал. Я имею в виду религию Неба, конечно…

Слова нужны только для искусственных религий Земли…

Сияние окружающего слепило. Я прикрыл глаза. И «плыл» уже вне тропинки. Выйдя на опушу, я пересёк некую невидимую грань между обычной жизнью – и прекрасным, неописуемо изумительным, будто утратив признаки человека. Я находился в том, для чего люди придумали понятие «Небо»…

Церковная легенда повествует о том, что один человек, поднятый ветром в воздух и благополучно вернувшийся, рассказывал, будто в газовой оболочке Земли живут ангелы и поют «Святый Боже»… Не спорю, может и так. Но я говорю не о газах.

Я находился в Нечто великом и необъяснимом, которое благо сердечно любить и трепетно благоговеть перед Ним… Но нет, не совсем ещё, не полностью находился, потому что до меня доносились звуки Земли:

я слышал жаворонка. Пели двое, наверное, возлюбленные. Я попробовал различить их, но сияние оказалось слишком слепящим для этого. Я слушал жаворонков и понял, что и мне благо петь именно так. Может быть, оно иногда и удаётся, потому что я очень хочу этого, потому что всей моей сущностью люблю непостижимое Небо…

Знают ли о Нём жаворонки? Нужно ли вообще стремиться познать Непостижимое? В этом ли высокий смысл жизни?.. Думаю, что нет. Не нужно ничего кроме любви и благоговения. Ничего, кроме этих леса и поля, птичьего пения и огромной радости общения со Всевышним, не омрачаемой людскими мудрованиями и страстями…

Предвечное, я иду к тебе. Вот моя тропинка, вот поле, вот жаворонки, вот моё духовное сердце, до краёв наполненное любовью к Тебе – вот жизнь моя.

Щегол и ворона

Права ли та или иная птица в своём пении?.. Может ли одна птица составить суждение о пении другой?..

Однажды в мае на сухой ветке старого дерева сидела ворона и изредка хрипло вскрикивала:

– Каррр!.. Каррр!.. Каррр!..

Или, чтобы вам было понятно, ведь скорее всего вы не знаете вороньего языка:

– Слава огромному и непостижимому Небу!.. —

И потом:

– Каррр!.. Каррр!.. Каррр!.. – что означало:

– Всевышнее, спасибо за то, что ты создало меня такой совершенной!.. —

Я знаю, тут вы возмутитесь и предложите мне не морочить вам голову. Однако я возражу. Во-первых, нам только кажется, что вороньи возгласы одинаковые. А во-вторых, их «речь» невозможно выразить с помощью букв. А этой речи множество оттенков. Причём большинство из них наше телесное ухо не улавливает. Но именно в них смысл вороньей речи и перемены этого смысла.

Если, находясь в состоянии любви и благоговения перед Высшим и сущим, приблизиться к говорящей вороне и захотеть понять её, вы поймёте, о чём я.

– Каррр!.. Каррр!.. Каррр! – продолжала между тем ворона, мол, не нарушай моего уединения, человек со страстными помыслами…

– Каррр!.. Каррр!.. Каррр!.. – В смысле:

– Тебе предстоит ещё пройти долгий путь настойчивых любовных молитв, чтобы понять возвышенность моих молитвокарканий… —

Неподалёку между распускающимися листьями молодых деревьев летал щегол. Временами он останавливался и сообщал окружающему миру об его ощущениях от увиденного и почувствованного:

– Фьють-фьють-фьють, ти-ти-ти-ти, фьюрьрьрь-тиý?

То есть, какой замечательный запах исходит от этих липковатых листков, не правда ли?

– Фьюти-фьюти, тю-тю-тю-тю, фиюрьрьрь-тюирьрьрь, ти-фью-уи, ти-ти-ти-ти, ще-и… —

То же самое, что и в вороньей речи. На буквы, и то весьма приблизительно, в речи щегла можно переложить только где-то десятую часть речи. Но и это переложение будет сомнительным из-за бездны переливов, оттенков и смены интонаций. Сейчас же он сказал вот что:

– О солнце, какую радость ты даришь всем нам! Какой восторг в моей груди!..

– Фиу-фиу, сья-сья, те-те-те-те, фео-фео, сь-сь-сь-сь, тью-тью-тью-тью, и-ить! —

Или по-русски:

– Какое счастье любить и петь о любви к окружающему миру и его Создателю! —

– Каррр!.. Каррр!.. Каррр!.. – продолжала между тем ворона.

Щегол, конечно, слышал и предыдущее её карканье, но благочестиво терпел. Но сейчас его молитвенное состояние замутилось по попущению великого Непостижимого. Поэтому терпение внезапно лопнуло. Он подлетел к вороне и сказал:

– Уважаемая ворона, – так начал щегол со сдерживаемым раздражением, – как вы можете столь грубо каркать в такой изумительный день? Не кощунно ли это? Посмотрите, как весь мир сверкает от счастья!

– Ка… – Ворона подавилась и не смогла произнести заключительное «ррр».

Она смотрела на щегла, как на полного идиота:

– Да ты кто… Кто ты вообще такой? Что ты понимаешь в пении и прославлении непостижимого Неба?! —

Ворона выпучила глаза. Она часто дышала от возмущения и не могла сомкнуть клюва. А щегол, отставив ножку, наставительно продолжал:

– Славить Предвечное нужно так: «Фиу-фиу, сья-сья, те-те-те-те, фео-фео, сь-сь-сь-сь, тью-тью-тью-тью, и-ить!»

Ворона пришла в благородную ярость. Её интимное чувство любви к Непостижимому было задето:

– Да что ты знаешь о молитве и славлении?! – прокаркала она, распаляясь, – «тью-тью-тью-тью, сь-сь-сь-сь…», тьфу, что это за молитва?.. Послушай-ка, как надо…

Ворона замолчала, успокоилась и глубоко вошла в любовное молитвенное чувство. Она почувствовала, что то ли кровь прилила к голове, то ли сознание наполнилось чем-то очень возвышенным и сладким… На глазах вороны выступили слёзы. И она прочувственно, глядя в небесную даль, произнесла:

– Каррр!.. Ты понял?.. —

Когда ворона отвела свой пламенный взор от неба, она с огромным удивлением увидела, что щегол, положив крылышко на живот, давится от смеха.

– Что ты этим хочешь сказать, – произнесла она сухо.

Щегол

– Ха… ха, – только и мог выдохнуть щегол сквозь смех, – ну ты и даё-ошь…

Ворона понялала оскорблённым своё чувство ко Всевышнему. Но это чувство теперь было таким всезахватывающим, что она не вышла из него. Только её сердце сжалось и хотелось рыдать.

– Ой! Ой! Держите меня, – задыхался между тем от беззвучного смеха щегол.

Он упал с ветки и, кувыркаясь, полетел прочь. «Нет, – думал щегол, – всё-таки эта ворона безусловно благочестива. Поистине непостижима воля Предвечного о нас, сделавшего так, что мы выражаем свою любовь таким образом, что другим это кажется нелепым…

Да, карканье вороны грубо. Но она же любит, я понял это. А любовь к великому Непостижимому, не она ли главное на свете, не ничтожно ли всё иное, в том числе, не всё ли равно, как именно эта любовь выражается?.. А может быть, и сама грубость это только мои представления о грубости и нежности?..»

Щегол был поражён этой мыслью. Ему хотелось вернуться к вороне и попросить у ней прощения за свою нелепую оценку её молитвы.

«Нет, это неправильно, – решил он. – Разговор только углубит нестроение. Преодоление же его – в выпестывании сердечной любви к вороне и благоговении перед ней.»

И щегол, закрыв глаза, стал объясняться вороне в любви. Он делал это очень долго. Солнце прошло зенит и, расслабленное, склонялось в объятия леса.

И тут щегол заплакал. Потому что почувствовал, как глубоко любит и эту ворону, и её каркающую молитву, и солнце, и Небо, и вообще жизнь – каждое её мельчайшее проявление.

Из закрытых глаз щегла тихо текли слёзы. На его головку села маленькая бабочка. Щегол не почувствовал. И бабочка, хитро улыбнувшись, выпустила хоботок и стала пить его слёзы. Она чувствовала такую особенную сладость, что не могла понять, различает ли она её вкусом или же сладость духовная?.. «Всё-таки духовная», – мудро решила бабочка и полетела спать.

А ворона, глядя на кривляния в воздухе смеющегося щегла, сокрушённо думала о грубом устройстве мира, о том что живые существа восхищаются только вычурными, переливчатыми звуками, но не могут постичь простого и прочувствованного…

– Каррр! – задумчиво и ото всей души сказала она. Это означало: «Я люблю тебя!»

«Я тоже тебя люблю», – сказал я вороне духом, повернулся и, стараясь делать это как можно тише, двинулся прочь.

Любовь к Отечеству

Любовь к Родине

О любви или не любви к Родине рассуждать едва ли разумно.

Если я скажу: «Я люблю Родину, мой народ», то найдётся немало умников, которые мне доказательно возразят, ссылаясь на весьма умных и уважаемых людей, отрицательно высказывавшихся о моей Родине. И добавят несколько нелицеприятных слов от себя.

Если я скажу: «Я не люблю Родину, мой народ», то тоже найдётся порядочно людей, которые обольют меня грязью. И при этом мне будет сомнительно, что все они – и те и другие любят Родину. Потому что и утверждение, и отрицание одинаково лукавы. Лукавы именно в силу присутствия серьёзных обстоятельств, как за, так и против – за и против любви, которую можно объяснить.

Любовь, поддающаяся объяснению, это не любовь, а что-то ещё.

Полагаю, вообще кощунно ставить вопрос о любви к Родине и издеваться друг над другом по поводу того, родинолюб он или нет.

Можно блудомыслить о любой стране и любом народе, хотя это тоже не благо делать. Блудомыслить, холодно собирая и обобщая сведения и подгоняя их под свои давно сложившиеся представления, даже воображая себя учёным… Но только не о Родине.

Потому что…

любовь к Родине сокровенна.

Родина – святая сущность, сердцевина души её сына или дочери… Во всяком случае, так было раньше.

Родина как сердцевина души – она иная ипостась любви к Предвечному. Душа и «слеплена» из двух граней любви – земной и небесной…

Впрочем, увы – у любого плода сердцевина может быть гнилой. Когда вы слышите человека, разглагольствующего о любви к Родине, знайте, что он её не любит: он изображает любовь с сомнительной целью…

Есть любовь к Родине. Эта любовь молчалива и сердечна. А есть суемыслие о любви или нелюбви к Родине, что не одно и то же.

Есть Нечто, Творящее бытие. А есть блудящие словами о Нём.

Безумно рассуждать о Творящем бытие, хорошее-де Оно или плохое. Хотя сейчас так делают… Также невозможно рассуждать подобно и о земле отцов, о родном народе. Потому что…

Мать-сыра-земля, родной народ – они не хорошие и не плохие. Это – святое, главное святое, слитое воедино с великой Созидающе-Разрушающей Силой – с Предвечным. И святость такая стоит несравнимо выше суетных земных представлений.

Ничто в бытии не происходит просто так. На всё воля непостижимого Неба. Всё – проявление Закона Воздаяния, по которому Родина, например, может выступать в качестве карающего меча по отношению к другому народу, а может и наоборот тяжко наказываться сама другими народами. Поэтому весьма печально, когда находятся люди доказательно или хулящие, или воспевающие Родину. Ибо никто из них не прав, потому что каждому из таковых можно серьёзно возразить.

Как хочется воскликнуть:

«Довольно мыслеблудия, довольно разлада!..» Но это бесполезно. Потому что людям мило именно мысле- и словоблудие и их последствия – разлад… Зачем? – Иначе мир не будет идти к концу, а он как рождённый однажды, должен погибнуть…

Сейчас люди прекрасно обходятся и без любви к планете, и без любви к матери-земле, и без любви к Небу, и без любви к семье – вообще без любви, имея только сексуальные влечения, удовольствия и идеи… Такие люди на каждом шагу. Их становится всё больше и больше. И они постепенно вытесняют из жизни сердечно любящих…