Некромант в белом халате. Арка 1

Сел. Свесил ноги с каталки. Босые ступни коснулись холодного бетонного пола, и это простое ощущение показалось невероятно реальным, почти болезненным в своей конкретности. Он был здесь. Он существовал. Он не был призраком или бестелесным сознанием.

Лев поднес руку к лицу, рассматривая собственную кожу. Она имела странный оттенок — не здоровый розоватый и не мертвенно-бледный, а какой-то промежуточный, словно его тело застряло между двумя состояниями. Вены на запястье просвечивали темными линиями, но он заметил нечто необычное: кровь в них двигалась. Медленно, с неправильным ритмом, но двигалась.

Луб-дуб.

Сердце трупабилось всё так же монотонно, и Лев внезапно осознал, что слышит его не ушами. Звук шел изнутри, пронизывая всё его существо, резонируя с каждой клеткой. Это было похоже на… связь. Невидимая пуповина, соединяющая его с мертвым телом на соседней каталке.

[НАВЫК АКТИВИРОВАН: АУСКУЛЬТАЦИЯ СМЕРТИ — СПОСОБНОСТЬ ВОСПРИНИМАТЬ РИТМ ЛЮБОГО ОСТАНОВЛЕННОГО ОРГАНА В РАДИУСЕ ДЕЙСТВИЯ ПАРАЗИТИЧЕСКОЙ СВЯЗИ.]

Аускультация. Лев подавил истерический смешок. Термин из медицинского лексикона, означающий выслушивание звуков, производимых внутренними органами. Стетоскоп, фонендоскоп, ухо врача на груди пациента — всё это аускультация. Только теперь он прослушивал не живое сердце, а мертвое.

Соберись. Он заставил себя думать практически. Ты врач. Ты имеешь дело с неизвестным феноменом. Проанализируй данные и выработай план действий.

Данные: он мертв. Это было трудно принять, но все свидетельства указывали именно на такой вывод. Системное сообщение, холод тела, нахождение в морге, отсутствие нормального сердцебиения. Он не дышал — Лев только сейчас заметил, что его грудная клетка остается неподвижной, и это не вызывало никакого дискомфорта. Потребность в кислороде, управлявшая каждым живым существом, в нем больше не существовала.

Но он был жив. В каком-то новом, неправильном смысле этого слова. Его сознание функционировало, тело двигалось (пусть и с трудом), он воспринимал реальность. Он существовал.

И он был подключен к внешнему источнику жизненной силы.

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПРИ УДАЛЕНИИ ОТ ИСТОЧНИКА ЭНЕРГИИ БОЛЕЕ ЧЕМ НА 5.2 МЕТРА ПАРАЗИТИЧЕСКАЯ СВЯЗЬ РАЗРУШИТСЯ.]

[ПОСЛЕ РАЗРЫВА СВЯЗИ У НОСИТЕЛЯ БУДЕТ 7 МИНУТ АВТОНОМНОЙ АКТИВНОСТИ ЗА СЧЕТ ОСТАТОЧНОГО ЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО ЗАРЯДА.]

[ПО ИСТЕЧЕНИИ ЭТОГО ВРЕМЕНИ НАСТУПИТ ИСТИННАЯ СМЕРТЬ.]

Семь минут. Он мог отойти от трупа на пять метров, после чего у него будет ровно семь минут, чтобы вернуться или найти новый источник энергии. В противном случае — окончательная, необратимая смерть.

Замечательно. Я стал биологическим механизмом с батарейкой.

Лев глубоко вздохнул — точнее, выполнил движение грудной клеткой, имитирующее вдох, поскольку воздуха ему не требовалось. Привычка, выработанная за сорок три года жизни, никуда не делась. Он попытался встать с каталки, опираясь на дрожащие ноги, и…

…и рухнул на пол, не удержав равновесия.

Удар о бетон получился глухим, каким-то неправильным. Лев почувствовал боль, но она была далекой, приглушенной, словно доносилась через толстый слой изоляции. Он лежал на холодном полу морга, голый, если не считать сбившейся простыни, и смотрел в потолок.

Великолепно. Просто великолепно.

Он перекатился на живот и попытался подняться на четвереньки. Руки дрожали, мышцы слушались с отвратительным запозданием, но прогресс был. Медленно, сантиметр за сантиметром, он оторвал тело от пола и сумел встать на колени, а затем, цепляясь за каталку, и на ноги.

Стоя, он чувствовал себя… нестабильно. Словно его центр тяжести сместился, или вестибулярный аппарат работал неправильно, или само ощущение собственного тела изменилось. Лев не мог определить точную причину — только общее чувство неправильности, пронизывающее каждое движение.

Луб-дуб.

Сердце трупабилось всё так же монотонно, и Лев поймал себя на том, что начинает привыкать к этому звуку. Он становился фоном, частью новой реальности, в которой он существовал. Сорок ударов в минуту. Ровный, механический ритм, не менявшийся ни на йоту.

Лев огляделся, впервые полноценно оценивая обстановку. Морг, в котором он находился, был небольшим — помещение метров двадцать, с двумя каталками (одна его, вторая с трупом пациента), рядом столов для вскрытий, раковиной из нержавеющей стали и стеллажами с инструментами и химикатами. На стене висели часы — дешевые, пластиковые, с треснувшим стеклом. Они показывали 02:14. Ночь. Или раннее утро — в подвале без окон невозможно определить точно.

Нужно одеться. Мысль была практичной. Голым далеко не уйдешь, особенно если придется контактировать с людьми. Лев заметил стеллаж с больничной одеждой — стандартные халаты, бахилы, шапочки, всё то, что используют патологоанатомы при работе. Медленно, держась за стену для равновесия, он направился к стеллажу.

Каждый шаг давался с трудом. Ноги двигались рывками, словно суставы были плохо смазаны, и Лев постоянно рисковал потерять равновесие. Но он двигался, и с каждым метром координация немного улучшалась, нейронные связи адаптировались к новому состоянию тела.

Он добрался до стеллажа и начал одеваться. Халат оказался велик размера на два, но это было лучше, чем ничего. Штаны, рубашка, даже носки и больничные тапочки — полный комплект. Одеваясь, Лев заметил, что его кожа всё еще имеет тот странный, «промежуточный» оттенок, а под ногтями собралась темная жидкость — возможно, остатки крови от его последнего приступа кашля.

Нужно умыться. Он повернулся к раковине и замер.

Из зеркала над раковиной на него смотрел незнакомец.

Лицо было его — Лев узнавал черты, которые видел каждое утро в течение сорока трех лет. Высокий лоб с залысинами, глубоко посаженные глаза, нос с горбинкой (результат давней травмы в студенческой драке), тонкие губы, впалые щеки. Но цвета… цвета были неправильными. Кожа приобрела бледно-серый оттенок, напоминающий старый мрамор. Глаза, некогда карие, теперь отливали странной желтизной, как у человека с запущенной желтухой. А зрачки…

Зрачки были разного размера. Анизокория — симптом тяжелого поражения центральной нервной системы, который Лев сотни раз наблюдал у пациентов с черепно-мозговыми травмами или инсультами. Его левый зрачок был нормальным, правый — расширенным почти на всю радужку, превращая глаз в черную бездну.

Он поднес руку к лицу, коснулся щеки. Кожа была холодной. Не ледяной, как можно было бы ожидать от трупа, но определенно холоднее нормальной температуры живого тела. Под пальцами ощущалась странная неэластичность тканей — они продавливались медленно и восстанавливали форму с задержкой, словно старый пенорезиновый матрас.

Я действительно мертв.

Это было первое полное, безоговорочное принятие факта. Глядя на свое отражение, Лев больше не мог цепляться за версии о коме, галлюцинациях или действии препаратов. Слишком многое не сходилось, слишком много сенсорной информации подтверждало безумное объяснение. Он умер от чумы. А потом какая-то сущность, называющая себя Системой, присвоила ему класс «Некромант» и подключила к трупу пациента в качестве источника энергии.

Что теперь?

Лев не знал ответа. Вся его жизнь, всё образование, весь профессиональный опыт не подготовили его к ситуации, в которой он оказался. Врачи имеют дело с болезнями и смертью, но всегда с позиции живого, наблюдающего за процессами умирания извне. Быть мертвым и одновременно сознающим — это выходило за пределы человеческого опыта.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ: АДАПТАЦИЯ НОСИТЕЛЯ К СОСТОЯНИЮ «ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ МЕРТВОСТЬ» ЗАВЕРШЕНА НА 62%.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПРОДОЛЖИТЬ ДВИГАТЕЛЬНУЮ АКТИВНОСТЬ ДЛЯ ПОЛНОГО ВОССТАНОВЛЕНИЯ МОТОРНЫХ ФУНКЦИЙ.]

[ДОСТУПНОЕ УМЕНИЕ: «ПОСМЕРТНАЯ АДАПТАЦИЯ» — ТЕЛО НОСИТЕЛЯ НЕ ПОДВЕРЖЕНО СТАНДАРТНЫМ ПРОЦЕССАМ РАЗЛОЖЕНИЯ, ПОКА ПОДДЕРЖИВАЕТСЯ СВЯЗЬ С ИСТОЧНИКОМ ЭНЕРГИИ.]

Не подвержено разложению. Уже что-то. Лев плеснул водой из крана в лицо — больше по привычке, чем из реальной потребности, поскольку кожа всё равно не чувствовала нормальной температуры. Он вытерся рукавом халата и снова посмотрел в зеркало.

Из отражения на него смотрел мертвец с разными зрачками. Мертвец, который каким-то чудом (или проклятием) сохранил разум.

Нужно выбраться отсюда. Найти безопасное место. Понять, что делать дальше.

План был примитивным, но других вариантов Лев не видел. Оставаться в морге означало рано или поздно столкнуться с персоналом — санитарами, которые придут за телом для вскрытия, или патологоанатомом, явившимся на утреннюю смену. Что они сделают, увидев «оживший» труп, бывший минуту назад мертвым, Лев мог только догадываться. Вероятно, вызовут охрану, затем психиатров, запрут в изоляторе…

Нет, спасибо. Я лучше сам разберусь.

Он сделал шаг к двери и замер.

За дверью раздались шаги. Тяжелые, шаркающие — характерная походка уставшего человека, который провел на ногах всю смену. Шаги приближались, сопровождаемые негромким бормотанием и позвякиванием ключей.

У Льва было примерно три секунды, чтобы принять решение. Спрятаться? В помещении морга имелось негде — только каталки, столы и стеллажи, все на виду. Встретить вошедшего стоя? Объяснить ситуацию?

Кто бы это ни был, он увидит труп, который ходит. Его первой реакцией будет страх или шок. В любом случае — крик, привлечение внимания, тревога.

Дверь начала открываться.

Лев инстинктивно сделал шаг назад и поскользнулся на мокром полу, оставшемся после его умывания. Он попытался удержать равновесие, но проклятое тело всё еще слушалось с задержкой — и он рухнул на пол во второй раз за последние десять минут, больно ударившись локтем о бетон.

Дверь распахнулась полностью.

В проеме стоял мужчина лет шестидесяти, в мятом больничном халате поверх гражданской одежды, с небритым лицом и мешками под глазами. В одной руке он держал связку ключей, в другой — термос с исходящим паром. Судя по униформе и поведению, это был ночной санитар морга.

Санитар сделал шаг в помещение, и его взгляд упал на пустую каталку, где должен был лежать Лев. Затем он опустил глаза и увидел самого Льва — скрючившегося на полу в нелепой позе, в слишком большом халате патологоанатома, пытающегося подняться.

Их взгляды встретились.

Лев видел, как меняется выражение лица санитара. Сначала — недоумение (почему каталка пуста?). Потом — испуг (кто этот человек на полу?). Затем — узнавание. Старик явно видел его раньше. Возможно, именно он принимал тело в морг, оформлял бирку на ногу, составлял опись личных вещей.

Узнавание сменилось ужасом. Чистым, животным, первобытным ужасом, который охватывает любого нормального человека при столкновении с чем-то невозможным.

— Господи Иисусе… — голос санитара сорвался на сиплый шепот. — Ты… ты же мертвый. У тебя… у тебя зрачки разные… и ты… ты синий…

Лев попытался что-то сказать. Объяснить, успокоить, потребовать не поднимать шума. Он открыл рот, и из его горла вырвался звук — сухой, безжизненный скрежет, похожий на трение костей друг о друга.

Голосовые связки не работали. Без воздуха, регулярно проходящего через гортань, без нормальной иннервации, они просто не могли вибрировать правильно. Он попытался снова — и снова лишь слабый хрип, больше напоминающий предсмертный выдох, чем человеческую речь.

Санитар отшатнулся, выронив термос. Тот упал на пол с глухим стуком, и горячий чай растекся темной лужей по бетону.

— Не подходи! — старик выставил перед собой ключи, словно это могло защитить его от ходячего мертвеца. — Я позову… я охрану вызову… Господи, спаси и помилуй…

Лев медленно поднялся на ноги, цепляясь за край каталки. Движения всё еще были дергаными, неестественными — тело слушалось плохо, и он выглядел именно так, как выглядел бы труп, который какая-то злая сила заставила двигаться.

Он хотел сказать: «Я не причиню вам вреда. Я доктор Мечников, я работаю в этой больнице. Произошла ошибка».

Вместо слов — лишь скрежет и хрип.

[ОБНАРУЖЕН ЖИВОЙ БИОЛОГИЧЕСКИЙ ОБЪЕКТ В РАДИУСЕ ДЕЙСТВИЯ.]

[СКАНИРОВАНИЕ…]

[СОСТОЯНИЕ СЕРДЕЧНО-СОСУДИСТОЙ СИСТЕМЫ: НАРУШЕНИЕ ПРОВОДИМОСТИ МИОКАРДА. ФИБРИЛЛЯЦИЯ ПРЕДСЕРДИЙ. РИСК ТРОМБОЭМБОЛИИ: 34%.]

[ПОТЕНЦИАЛ РЕСИНХРОНИЗАЦИИ: 12%.]

[ВНИМАНИЕ! ИСТОЧНИК С НАРУШЕННЫМ РИТМОМ МОЖЕТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАН ДЛЯ РАСШИРЕНИЯ ПАРАЗИТИЧЕСКОЙ СЕТИ.]

Лев замер, переваривая полученную информацию. Система анализировала санитара — живого человека — и выдавала медицинские данные о состоянии его сердца. Фибрилляция предсердий, риск тромбов, нарушение проводимости. Всё то, что Лев как врач мог бы диагностировать, имея под рукой ЭКГ и время на обследование.

И — потенциал ресинхронизации.

Этот термин он знал. Ресинхронизирующая терапия применялась при сердечной недостаточности — специальный кардиостимулятор заставлял желудочки сокращаться синхронно, улучшая насосную функцию сердца. Система предлагала что-то подобное, но в своем, извращенном, некромантическом ключе.

Я могу это исправить.

Мысль была абсурдной. Он стоял в морге, будучи технически мертвым, подключенным к сердцу трупа, и смотрел на живого человека с аритмией. И где-то внутри — на уровне инстинктов, более глубоких, чем сознание — Лев знал, что достаточно одного прикосновения.

Он мог бы провести рукой по груди санитара и почувствовать неправильный ритм. Почувствовать сбой в электрической системе сердца. И затем — исправить его. Настроить, словно расстроенный музыкальный инструмент. Заставить биться ровно и сильно, продлив этому человеку годы жизни.

Но какой ценой?

Он не знал. И именно это незнание остановило его. Если он прикоснется к санитару… что произойдет? Станет ли тот частью его паразитической сети? Превратится ли в еще один источник энергии? Или просто получит здоровое сердце и уйдет, ничего не заподозрив?

Лев сделал шаг вперед, протягивая руку.

Санитар закричал.

Короткий, сдавленный вопль — и старик бросился к двери, спотыкаясь о собственные ноги. Он вылетел в коридор, продолжая кричать что-то неразборчивое, и звук его шагов быстро удалялся в направлении лестницы.

Лев остался стоять посреди морга с протянутой рукой.

Ну вот. Он опустил руку. Через пять минут здесь будет охрана. Или полиция. Или санитары с носилками и смирительной рубашкой.

Нужно уходить. Сейчас.

Он повернулся к каталке с телом пациента — своим «донором», источником посмертной жизни. Труп лежал неподвижно, но Лев всё еще слышал биение его сердца. Или того, что Система называла «упрямым сердцем» — органом, который отказался останавливаться окончательно и теперь питал своей энергией другое мертвое тело.

Я не могу уйти далеко от него, — вспомнил Лев. Пять метров. После этого у меня будет семь минут автономности.

Значит, нужно взять источник с собой.

Идея была… противоестественной. Тащить с собой труп молодого парня, которого он оперировал и который умер на том же столе? Но альтернатива — остаться здесь и позволить людям решать его судьбу — нравилась Льву еще меньше.

Он подошел к каталке с телом. Присел рядом, вглядываясь в мертвое лицо. Какая-то часть его сознания — та, что пятнадцать лет проработала хирургом, — пыталась проанализировать феномен «упрямого сердца» с клинической точки зрения. Как орган может биться после смерти мозга? Как электрическая активность сохраняется без кислорода? Почему именно это тело стало источником для его, Льва, воскрешения?

Ответов не было. Только реальность, грубая и безумная: он некромант первого уровня с одним донорским сердцем и семью минутами свободы.

Лев положил ладонь на грудь трупа. Кожа была холодной — по-настоящему холодной, не то что его собственная, «промежуточная». Но под ней, где-то глубоко, он ощущал слабую пульсацию. Не физическое дрожание мышцы, а нечто иное — энергетический ритм, который резонировал с каждой клеткой его собственного тела.

[СИНХРОНИЗАЦИЯ С ИСТОЧНИКОМ: 100%.]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ПЕРЕМЕЩЕНИЕ ДОНОРСКОГО ТЕЛА ТРЕБУЕТ ПРЯМОГО ФИЗИЧЕСКОГО КОНТАКТА ДЛЯ ПОДДЕРЖАНИЯ СВЯЗИ.]

Что ж. По крайней мере, Система давала инструкции.

Лев вздохнул (снова имитация, мышцы сократились по привычке) и взялся за ручки каталки. Развернул ее к двери и начал толкать. Колеса скрипнули, но покатились — вполне сносно, учитывая обстоятельства.

В коридоре пахло хлоркой и старостью. Длинный, тускло освещенный проход уходил в обе стороны, и Лев на мгновение замешкался, пытаясь сориентироваться. Морг располагался в подвальном этаже больничного комплекса — он знал это, потому что не раз спускался сюда для консультаций с патологоанатомами. Но обычно он приходил через главный вход, а не просыпался на каталке внутри.

Направо — лестница наверх, к центральному холлу. Там наверняка уже подняли тревогу, если санитар успел добежать до поста охраны. Налево — служебный выход для перевозки тел, ведущий прямо на задний двор больницы.

Лев выбрал налево.

Он толкал каталку перед собой, чувствуя, как с каждым шагом тело слушается всё лучше. Мышцы разогревались? Нет, скорее нервные импульсы находили новые пути, обходя поврежденные участки. Процесс напоминал восстановление после инсульта — мозг учился управлять конечностями заново, используя сохранившиеся нейронные связи.

Если я мертв, почему мой мозг всё еще функционирует? Этот вопрос беспокоил Льва больше всего. Биологическая смерть подразумевает прекращение метаболизма в нервной ткани. Без кислорода и глюкозы нейроны погибают в течение нескольких минут. Но он сохранил сознание, память, способность рассуждать. Значит, либо его мозг не был полностью мертв, либо…

Либо сознание больше не привязано исключительно к мозгу.

Эта мысль была настолько чужда его материалистическому мировоззрению, что Лев предпочел отложить её на потом. Сейчас важнее было выбраться из больницы и найти место, где можно спокойно изучить свои новые… способности.

Служебный выход оказался закрыт на кодовый замок.

Лев остановил каталку и уставился на металлическую дверь с цифровой панелью. Он не знал кода. Врачи редко пользовались этим выходом — он предназначался для технического персонала и перевозки умерших. Нужно было искать другой путь.

И тут он услышал шаги за спиной.

На этот раз — не шарканье уставшего санитара, а четкая, быстрая поступь нескольких человек. Охрана. Они уже спускались в подвал, перекрикиваясь и отдавая друг другу какие-то приказы.

Лев обернулся. В конце коридора мелькнул луч фонарика. Затем еще один. Три человека, судя по звукам. Возможно, больше.

У меня меньше минуты.

Он посмотрел на дверь с кодовым замком, потом на каталку с телом, потом на собственные руки. Выхода не было — в буквальном смысле. Если его схватят здесь, с «похищенным» трупом, всё станет только хуже. Объяснений потребуют таких, какие он не сможет предоставить. А когда поймут, что он технически мертв…

Лев не хотел становиться подопытным кроликом в какой-нибудь секретной лаборатории.

Он должен был пройти через эту дверь.

Лев подошел к кодовой панели и положил на неё ладонь. Металл был холодным, безжизненным. Как и всё вокруг. Как и он сам. Он сосредоточился, пытаясь ощутить хоть что-то — электрические импульсы, замкнутую цепь, механизм замка…

Ничего.

Я некромант, а не взломщик. Мне нужна жизнь, биологическая материя, а не электроника.

Шаги приближались. Лучи фонариков уже освещали стены в двадцати метрах позади.

Лев в отчаянии прижался лбом к двери. Холод металла. И в этом холоде он вдруг почувствовал… нечто.

С другой стороны двери. Снаружи. Там что-то было. Что-то живое — или почти живое. Слабый, едва уловимый ритм, похожий на сердцебиение, но в десять раз медленнее. Один удар в минуту, не больше.

Растение? Насекомое? Птица? Лев не мог определить — только ощущал сам факт существования биологического объекта с каким-то внутренним ритмом.

Смогу ли я… использовать его?

Вопрос был праздным, потому что времени на эксперименты уже не оставалось. Шаги звучали совсем близко. Лучи фонариков коснулись его спины.

— Стоять! Не двигаться! Руки за голову!

Голос охранника — молодой, напряженный, с нотками страха. Они видели его. Точнее, видели человека в халате патологоанатома, толкающего каталку с трупом. Для них это был либо сумасшедший, либо похититель тел. В любом случае — угроза.

Лев медленно поднял руки, показывая, что безоружен. Одновременно он сосредоточился на ритме за дверью. На этом медленном, почти неуловимом биении где-то снаружи.

Дыши, Мечников. Ты врач. Ты имел дело с тысячами пациентов, с сотнями умирающих. Ты знаешь, как влиять на биологические системы.

Он потянулся к этому ритму — не физически, а как-то иначе, новым, еще не освоенным чувством. Потянулся и…

Толкнул.

Ощущение было странным. Словно он нажал на невидимую кнопку, передав крошечную частицу той энергии, что питала его собственное мертвое тело. На долю секунды связь с донорским сердцем ослабла, и Лев пошатнулся, чувствуя головокружение. Но в тот же момент за дверью что-то щелкнуло.

Замок открылся.

Лев не стал терять время на удивление. Он навалился на дверь плечом, толкая каталку перед собой. Дверь распахнулась, впуская поток холодного ночного воздуха. За порогом была погрузочная платформа и темный больничный двор.

— Стоять! Стрелять будем!

Крики за спиной. Топот ног. Лев не оглядывался. Он толкал каталку по пандусу, чувствуя, как колеса подпрыгивают на стыках бетонных плит. Тело пациента подпрыгивало на каталке, и каждый раз, когда нарушался прямой физический контакт с ручками, Лев ощущал мгновенную слабость — словно батарейку вынимали из устройства.

Пять метров. Я не могу отойти дальше пяти метров. И у меня всего семь минут автономности, когда связь прервется.

Он выкатился во двор. Ночь встретила его морозным воздухом, запахом выхлопных газов и далеким воем сирен. Где-то над головой горели окна больничных палат — желтые прямоугольники жизни в море тьмы.

Позади хлопнула дверь. Охранники выбегали на платформу. У одного в руках Лев заметил электрошокер, у второго — дубинку. Огнестрельного оружия, судя по всему, не было — не тот уровень угрозы.

— Последнее предупреждение! Остановитесь!

Лев толкал каталку в темноту. Он не знал, куда бежит. Не знал, что будет делать через семь минут, когда связь с донорским сердцем прервется окончательно. Не знал, сколько еще сможет функционировать за счет «остаточного энергетического заряда», о котором говорила Система.

Но в одном он был уверен.

Он не вернется в морг. Не позволит запереть себя и изучать как лабораторную диковинку. Лучше окончательная смерть здесь, под открытым небом, чем медленное угасание под наблюдением людей в белых халатах.