Брать живьем! 1919-й. 2
- -
- 100%
- +
Тот не раз в бою выручал его.
Грудь казацкая в четырех крестах
Дружба братская в тысяче верстах
Устроившись удобней на охапке соломы, Благородов кивнул леснику и сделал отмашку рукой. Я встряхнул вожжами, и телега, оставив кордон, покатила по лесной дороге. Благородов раскурил трубку, стал что-то записывать в тетрадь. Самохвалов то балагурил, то напевал казачьи песни, то курил свои самокрутки.
Вскоре мы оказались в открытой степи, перемежавшейся березовыми и тополевыми рощицами.
По дороге к селу, где обретался штаб корпуса, нам встретилось несколько казачьих разъездов. По обочинам лежали трупы красноармейцев, по-видимому, из разведбатальона. До них никому не было никакого дела.
– Убирать их, похоже, никто не собирается, – заметил я.
– Пусть лежат, – отозвался Благородов, выпустив клуб дыма. – В назидание всем, кто сочувствует большевичкам!
Мы подъехали к нескончаемо длинной цепи обоза, состоявшего из возов, наполненных рулонами материи, бакалеей, церковным золотом и серебром. Стоял неумолчный гвалт: быки мычали, подводчики окорачивали их кнутами, шумели беженцы, кричали маленькие дети, туда-сюда сновали охранники из пеших казаков.
Наконец вдали проступила колокольня высокой церкви. Показалось и само село, тянувшееся по левому берегу небольшой речушки.
– Подъезжай вон к тому дому. – Подъесаул указал на жилище с тесовой крышей и деревянным крыльцом, когда телега въехала на главную улицу Телелюя. – В соседнем доме с железной кровлей располагается штаб корпуса.
Не успел я остановить лошадь, как к телеге потянулись со всех сторон казаки. Двое из них, увидев раненную ногу Благородова, помогли ему выбраться из телеги.
– Вот это страшилище и вспороло ее, – ткнул он ружейным стволом голову секача с внушительными нижними клыками и мощным загривком. – Урядники Вражцев и Кукин, – обратился он к плечистым казакам, – снесите-ка к повару кабанью тушу и рябчиков!
Я повернулся на козлах, чтобы помочь урядникам, и едва не вздрогнул. Толстая тетрадь, в которую Благородов вносил записи, лежала на охапке соломы, привалившись к борту телеги! Видно, подъесаул отложил ее без внимания, а потом запамятовал сунуть в нагрудный карман. Незаметным движением ноги я прикрыл тетрадь старым мешком с каким-то тряпьем.
– Ну, и зверюга! – воскликнул один из офицеров, взирая на тушу. – Настоящий вепрь!
– Ничего не скажешь, добыча!
– А где ж задок потеряли?
– У лесника в погребе, – пробасил Самохвалов, похлопав меня по плечу. – Не поздоровилось бы нам, если б не…
В начале улицы затарахтел легковой автомобиль и, поднимая пыль, плавно подкатил к штабу. Собравшиеся вокруг телеги казаки поправили фуражки, подтянули ремни, одернули мундиры. По всему видно было, что прибыло начальство корпуса.
Высокий широкоплечий генерал, облаченный в длинную синюю шинель и брюки с широкими лампасами, спрыгнул с подножки и подошел к Благородову. У него были тонкие черты лица, брови вразлет, короткие волосы, огромные усы. Мне стало ясно, что это сам генерал Мамантов, командир 4-го кавалерийского корпуса Донской армии, возглавлявший знаменитый рейд!
– Как ваша охота, адьютант?
– Кабан ногу задел клыком, ваше превосходительство!
– Бывает, на то он и кабан. Врачу показывались?
– Как раз собираюсь.
– Скорейшего выздоровления!
Подъесаул взял из телеги сапог и захромал в сторону следующего по порядку дома, где, наверное, и остановился военный доктор. В это время к штабу приблизился небольшой отряд конных казаков с группой пленников. Они были в лохмотьях, с синяками на лицах и кровоподтеками. Их сопровождали вездесущие сельские мальчишки с бабами. Суровый чубатый подхорунжий, вооруженный шашкой и карабином, спрыгнул с лошади и лихо отдал честь генералу.
– Кто такие? – спросил тот, изгибая дугой темную бровь и подбивая кверху кулаком усища.
– У соседнего села взяли, ваше превосходительство! Члены какой-то коммуны. Извергами нас называли, а вас… хм-м… кровопийцей!
Казак, стоявший возле Самохвалова, сплюнул и процедил вполголоса:
– Коммунары, мать их ети!
Мамантов продолжал смотреть на пленных, которые не падали ему в ноги, не просили пощады. Что он в этот момент думал? Что проехал столько верст с Хопра, чтобы услышать от простых крестьян вот это?! Что и для них он старался, а они считают его кровопийцей?.. Не знаю, но в следующую секунду он решительно дернул козырек фуражки с красным околышем.
– Расстрелять!
Пленных схватили и поволокли к оврагу возле села. Бабы зашушукались, кое-кто из них пустил слезу. Мальчишки рванули с места и, обогнав приговоренных к расстрелу, наперегонки понеслись в сторону оврага.
Картина в целом навевала мрачные мысли. Я тяжело вздохнул, кивнул Самохвалову и стал разворачивать телегу, как вдруг мои глаза встретились с взглядом… Тальского. Бывший заместитель Маркина стоял прямо передо мной и, держа руку в кармане кожанки, криво ухмылялся.
– А вы знаете, казаки, кто к вам пожаловал? – громко cказал он, кивая на меня. – Шпион и соглядатай, сотрудник Петродарского Угро Данила Нечаев! Это он прострелил мне плечо…
По толпе пронесся вздох удивления, все уставились на меня. А я…Что мог сделать я?.. Увы, ничего. Потому остался сидеть на козлах, с сожалением поглядывая на торчавший из-под мешка краешек тетради.
– Подхорунжий! – загалдели казаки, глядя на Самохвалова. – Ты откуда его притащил?
– Дык, с кордона, назвался племяшом лесника.
Мамантов скользнул по моему лицу жестким взглядом.
– Обыскать!
Двое казаков стащили меня с телеги, обшарили и отрицательно качнули головами. Генерал на сей раз долго не раздумывал.
– Этого туда же, к оврагу! – прозвучал его приказ.
– Дозвольте мне кокнуть шпиона, ваше превосходительство? – изъявил желание бывший милиционер.
Но Мамантов уже шагал в сопровождении офицеров к дому, где находился штаб корпуса. Тальский сунулся было ко мне, однако дорогу ему преградил Самохвалов.
– Охолонь, приятель, – басовито заявил он. – Не мешайся, я сам с ним разберусь.
Он отогнал пегую с телегой к ближайшей изгороди, привязал вожжи к столбу, давая всем знать, что это его добыча. Взяв ружье наизготовку, скомандовал мне:
– Пошел!
Я вздохнул, посмотрел вдаль, на степную дорогу, занятую, насколько хватало глаз длиннющим обозом, и побрел мимо толпы казаков к оврагу. Самохвалов шел за мной, подталкивая стволом в спину.
– А я выхожу от делопроизводителя, смотрю, знакомая рожа! – слышался голос Тальского. – Сотрудник угрозыска! Шпионить прибыл…
– Оно и ты в милиции служил!
– Я пакости делал Советской власти, палки в колеса ей вставлял…
О чем разглагольствовал подлец дальше, я не слышал, обратив все внимание на группу коммунаров впереди. Она подошла к оврагу и выстроилась в линию перед расстрельной командой. Мальчишки гурьбой встали позади казаков, метрах в десяти от них. К ним подтянулись и бабы.
– Я мимо стрельну, Данила, – послышался за спиной бас Самохвалова. – Не допущу, чтоб человека, спасшего меня от клыков кабана, жизни лишили… Полежишь в овраге дотемна, а там в степь, и валяй куда хошь!
Я обернулся и бросил на него благодарный взгляд.
Чубатый казак, увидев, что тащат еще одного приговоренного, остановил приготовления к расстрелу. Самохвалов подвел меня к бровке оврага и поставил чуть в стороне от избитых, но не сломленных людей.
– Кто вы, друзья? – cпросил я, когда Самохвалов отошел на положенное расстояние.
– Члены таволжанской коммуны «Равенство и братство», – ответил ближний ко мне крестьянин. – В поле взяли, налетели из рощицы, черти окаянные!..
– Молчать! – рявкнул чубатый, схватившись за рукоять шашки. – Самохвалов, ты кончай своего, уж не знаю, чем он провинился, а мои ребята пустят в расход этих.
Он разгладил шаровары с красными лампасами и важно прошелся перед казаками. Лицо сурово-безжалостное, ни одной мало-мальски приятной черточки.
– Готовсь! – прозвучала его резкая, как щелчок кнута, команда. – Цельсь!.. Пли!..
Раздались громкие выстрелы, вскрики, звуки падения тел. Я рухнул на землю практически одновременно с убитыми и покатился вместе с ними вниз по склону. К счастью, был он не слишком крутым, мне удалось отделаться парой-тройкой ушибов и легким головокружением. На дне оврага я постарался лечь на бок, и краем глаза увидел, как к бровке подошли казаки.
– Анисимов! – гаркнул чубатый подхорунжий. – Спустись-ка вниз с нагайкой!
– Есть!
– Да чего там проверять, мертвее мертвых, – послышался голос Самохвалова.
По склону зашуршали быстрые шаги. Вниз спустился коренастый казак с казацкой плетью в правой руке. Замахнувшись, он хлестко ударил первого расстрелянного, потом второго, третьего. Когда очередь дошла до меня, я крепко сжал зубы. «Если шелохнусь, или издам малейший стон, мне крышка!» – мелькнула мысль. В воздухе в тот же миг свистнула нагайка. Бок и спину ожгло словно кипятком, но я не шевельнулся и не издал ни звука.
– И, правда, мертвее мертвых, – ухмыльнулся казак и полез обратно наверх.
– Я ж вам говорил, – прогремел Самохвалов. – Пошли отcедова!
Бровка оврага опустела. Казаки удалялись, топот их сапог становился тише.
– И, что б, не хоронить! – прогремел голос чубатого. – Понятно, бабы?.. Пусть валяются!
Чуть погодя на бровке появились мальчишки и несколько женщин. Последние крестились, вздыхали, утирали слезы.
– Вниз не лезьте, – поучала одна из них пацанов. – В оврагах, где совершилось убийство, нечистая сила селится. Если вдруг скатитесь в него, то встать надо с левой ноги, отряхнуться и сказать: «Черти-батюшки, уйдите в хатушки. Чур, вас к небу, меня к земле!»
Какое-то время наверху шли разговоры, потом все стихло. Я лежал и, глядя на залитую кровью рубаху ближайшего коммунара, напряженно думал о своем положении. Во, дела! Чуть не попал под раздачу!.. Но я жив и невредим, это главное. Оставаться до темноты в овраге, конечно, можно, но тогда дневника Благородова мне не видать как своих ушей! Подъесаул обязательно его хватится…
– Ой, Борька, ты мне пятку отдавил! – послышался приглушенный детский голос.
– Прости, Дениска, я нечаянно… А, может, поворотим назад, боязно что-то.
– Испужался?! А вдруг кто-нибудь из них жив, ждет, не дождется помощи… Пошли, я тебе за это на нашем Орлике дам покататься и смородинным вареньем угощу.
– Брешешь!
– Вот крест святой!..
Я сложил руки у рта и вполголоса проговорил:
– Мальчишки, сюда!
Наступила тишина. Я чуть приподнял голову. Пацаны, которым было лет по десять, стояли в полусогнутом положении и смотрели на меня во все глаза.
– Ну, что застопорились?
Первым пришел в себя Денис, cухощавый и белобрысый, стоявший ближе ко мне.
– Вы, дяденька, живой?!
– А мертвые разговаривают?
– Гы-гы…
– Ребята, вы молодцы, что решили проверить, не остался ли, кто из нас жив… Меня помните? Я в телеге сидел?
– Ага, помним… А дяденьки эти все мертвые?
– К сожалению, да… Поможете мне? Нужно одно дельце сделать.
– Какое? – насторожился Денис.
– В телеге под мешком с ветошью лежит толстая тетрадь. Сможете незаметно взять ее и принести мне.
– Проще пареной репы! – махнул рукой Денис. – Скажи, Борька?
– Мы в два счета! – улыбнулся упитанный конопатый мальчишка.
– Имейте в виду, что лошадь с телегой забрал себе тот высокий казак, что стрелял в меня. Не попадитесь ему на глаза!
– Ладно, поостережемся… А вы не ранены?
– Нет, промахнулся казак… Обо мне никому ни слова! Молчок! Второго расстрела я не переживу.
– Хорошо! – почти в один голос заверили меня ребята и мгновенно скрылись из глаз.
Вернулись они минут через двадцать, возбужденные и счастливые. Толстую тетрадь из-за пазухи достал Денис. Отдав мне ее, он коротко отчитался о проделанном:
– Прибежали мы к месту, где стояла телега, а ее уж нет. На ней по улице тот высокий казак едет. Мы за ним припустили. Подбегаем, он песню под нос напевает, ничегошеньки не слышит. Я глянул в телегу: точно, тетрадка виднеется из-под мешка. Схватил ее, сунул за пазуху и тикать обратно!
Я аккуратно открыл заветную тетрадь. В глаза бросилась верхняя строчка на первом листе: «Дневник подъесаула С. Благородова».
– Вы настоящие храбрецы! – похвалил я сорванцов. – А теперь ступайте по своим делам. Сюда больше не приходите. Не дай Бог, казаки заподозрят неладное! Тогда мне несдобровать.
Глава 3
Дождавшись темноты и положив дневник за пазуху, я выбрался из оврага, крадучись добрался до сельской околицы, и углубился в степь, держа общее направление на северо-восток. Перебегая от рощицы к рощице, благополучно избежал встреч с несколькими казачьими разъездами. Спина и бок от удара нагайкой ныли, но не настолько, что бы я придавал этому большое значение.
Где-то через полчаса по линии моего бега замаячили сады и жилые строения. Что это? Хутор?… Есть хотелось как из пушки, поэтому я без опаски постучал в дверь крайнего дома и попросил кусок хлеба у мужчины средних лет. Дал, не пожадничал, да еще и кружкой холодного кваса угостил.
– Что это за хутор? – спросил я у него.
– Нечаевским называют.
Мое сердце нырнуло вниз, а потом забухало в груди.
– А Ионычевы где живут?
– Да тут и живут, квасом тебя угощают.
Боже мой, Ивлий Ионыч! В этот момент на крыльце появился со свечой молодой светловолосый парень.
– С кем это ты разговариваешь, папаша?
– С прохожим человеком, Федь.
Федор Ивлиевич, прадедушка!.. Я его слегка помнил. Когда приезжал в деревню, он большей частью бродил с клюкой по старому саду, либо грелся на солнышке, сидя на лавке у дома.
Держа свечу перед собой, он спустился с крыльца и встал подле отца. Какое-то время мои прямые предки смотрели на меня, а я на них! Меня охватило волнение. Что им сказать? Что я их потомок, пришелец из будущего?.. Ну, уж нет, не стоит…
– Ладно, паренек, – сказал Ивлий Ионыч, забирая у меня кружку. – Прощевай! Дела у нас на дворе.
Я провожал их взглядом до тех пор, пока они, поднявшись на крыльцо, не скрылись за дверью. А затем возобновил бег. Железную дорогу я пересек южнее станции Прибытково. На берегу пруда у восточного конца деревушки Прудки остановился. Вот тут мы с отцом таскали карасиков, здесь жгли костер, варили уху, ставили палатку… Отец говорил, что поблизости от этих мест жили наши предки… Когда мы здесь ночевали? Лет девяносто тому вперед!.. М-да, почти как у Кира Булычева…
Легкой трусцой я миновал хутора, принадлежавшие ранее дворянам Зацепиным и князьям Волконским, обогнул крупное село и оказался в лесу, под кронами вековых сосен, а затем и на лесной дороге. После непродолжительной пробежки показалась прогалина дальнего кордона. В крохотных окнах ни огонька! Похоже, лесник после моего отъезда, как и советовал Яркин, свалил в город.
Взяв из погреба наган, я оставил кордон и побежал по обочине лесной дороги вперед, к Петродару. Из ночного бора доносилось уханье совы и мерное пение сверчков. Где-то в отдалении дали о себе знать волки, но их протяжный вой не произвел на меня впечатления. С заткнутым за пояс револьвером я чувствовал себя в безопасности и даже позволял себе на бегу напевать песню Whitesnake «Forevermore», подражая интонациям Дэвида Ковердейла. Любовь к добротному хард року и прог-металу привил мне отец. Творчество «Deep Purple» запало ему в душу еще в начале 1970-х с прослушивания «in Rock» и «Fireball».
До города я добрался ближе к утру. Постучался в окно к Светловскому, отдал ему дневник и пошел к себе на Базарную отсыпаться, пообещав утром рассказать о своих приключениях.
Пробудился я в десятом часу. Одевшись в гимнастерку и галифе, выпил чаю с двумя бутербродами и, взяв выданную Маркиным одежду, постучался к Лидии. Дверь она открыла с сонным видом, но увидев меня, сразу оживилась, радостно блеснув глазами.
– Данила!.. Как ты, в порядке?
– Все хорошо.
– Что с заданием, выполнил?
О своем плене и расстреле я решил умолчать и ограничился коротким рассказом.
– В общем, справился с заданием, так скажем. На службу вот собрался. И вечный бой, покой нам только снится…
– Александр Блок, «На поле Куликовом». Применительно к твоей работе, ох, как верно.
Я со вздохом пожал плечами. Девушка тронула меня за руку и с улыбкой произнесла:
– Ну, ступай, ступай. А то мне влетит от Светловского за твое опоздание!
Часовой у дверей здания милиции, едва увидев меня, сразу отправил к Маркину.
– И Яркин там! – кивнул он на окно начальника.
«Не иначе, обсуждают записи из дневника», – подумалось мне.
Я прошел по коридору, постучался в дверь с известной табличкой и вошел в кабинет. За столом сидели Маркин, председатель уездной ЧК и Светловский. Сизый папиросный дым вился к потолку и медленно плыл к открытой форточке. Толстая тетрадь в кожаном переплете лежала перед Яркиным.
– А вот и наш удалец! – воскликнул Светловский, вскакивая с места и сжимая меня в объятиях. – Умница, черт возьми, герой!
– Проходи, стажер, – сказал Маркин, показав на пустой стул. – Мы тут потихоньку разбираемся с дневниковыми записями подъесаула.
– Ну, поведайте нам о поездке в стан врага, Нечаев, – проговорил Яркин, когда я занял свое место. – Слушаем вас.
Я рассказал все, как было. Ничего не упустил, не прибавил. Когда умолк, Маркин с силой затушил папиросу в пепельнице.
– Ах, Тальский, ах, гаденыш!..
– А сорванцы-то! – воскликнул Светловский. – Им обязательно надо вручить по большому кульку конфет, когда из села уйдут мамантовцы.
– Все хорошо, что хорошо кончается, – изрек Яркин, взяв в руки тетрадь. – Нечаев не только выжил, но доставил в Петродар ценный источник сведений… Так, обратимся еще раз к последней записи подъесаула… Он пишет: «Воскресенье, 7 сентября. Вечером был короткий бой под Петродаром. В небо поднялись две красные ракеты – заговор в городе, к сожалению, провалился. Отступили за реку, к лесу.
Его Превосходительство принял у себя четверых беглецов из Петродара, трое – участники провалившегося заговора, четвертый – можно долго смеяться – заместитель начальника Петродарской милиции! Еще тот тип, держал под своим контролем шайку, промышлявшую налетами и разбоем.
Заговорщики убеждали Его Превосходительство, что у них не все потеряно, что в Петродаре снова возникнет заговор. Просили оружие, денег. Его Превосходительство пошел им навстречу. Спрятав двадцать винтовок и столько же револьверов с патронами в лесу, трое беглецов той же ночью вернулись в город. Перед уходом Его Превосходительство напутствовал их такими словами: «Готовьте мятеж, сейте смуту, досаждайте всеми способами большевистской власти. Со своей стороны я обещаю прислать в город группу испытанных офицеров».
До очередного марша к югу раненный бывший милиционер будет находиться под наблюдением нашего военврача»… Что ж, товарищи, запись эта, как я уже говорил, показывает, что Мамантов уходит из нашей округи и уходит к югу.
– Очевидно также, что cбежавшие снова возьмутся за свое! – проговорил Светловский. – И, похоже, руководить заговором будет Петин.
– В этом нет никаких сомнений, – согласился Маркин. – Необходимо удвоить бдительность! Ладно бы только здешние супостаты нам гадили, золотопогонники подтянутся! Слов Мамантов на ветер не бросает.
– Чекисты будут благодарны милиции и сотрудникам Угро за любую, даже самую незначительную помощь, – cказал Яркин, прижав руку к груди. – Так, что тут еще интересного в дневнике?.. Ну, вот хотя бы это. «Его Превосходительство получил письмо от представителя английской прессы, который выразил надежду лично встретиться с ним, чтобы увидеть славную боевую жизнь корпуса и ознакомить английское общество с небывалым в истории конницы кавалерийским рейдом»…
– C англосаксами имеют контакт, – хмыкнул Светловский. – Они же веками были злейшими врагами России!
Яркин стал читать дальше и поднял указательный палец.
– А как вам это, Григорий Иваныч?.. Слушайте: «Его Превосходительство в тот же день надиктовал ответ представителю английской прессы: «Уважаемые союзники, доблестные офицеры лучшей в мире армии. Я получил Ваше лестное для меня и моей конницы приветствие, горжусь вниманием, которое Вы мне оказываете. Ваши заботы о том, чтобы поддерживать людей, борющихся за дело правды, дали себя почувствовать во время нашего похода и боев. Опираясь на могучую силу артиллерии и прекрасные английские пушки, мы проходили там, где, казалось, нет дороги. Казаки, офицеры и я шлем Вам дружеский привет, усердно благодарим за оказываемую нашей армии поддержку и верим в то, что правое дело, за которое мы боремся, не может быть оставлено без поддержки благородной нации джентльменов-англичан. Да здравствует несокрушимая британская армия! Да здравствуют наши благородные союзники!»
– Благородная нация джентльменов-англичан! – фыркнул Светловский. – Несокрушимая британская армия, благородные союзники!.. Мамантов подумал о том, сколько русских людей сгноили англосаксы в концентрационном лагере под Архангельском, который они устроили в прошлом году?! Благородные джентльмены без зазрения совести обнесли лагерь двумя рядами колючей проволоки высотой в три метра и вырыли под карцер трехметровую яму!.. А кто хотел урвать Крым в свое время, а попытка захвата Камчатки?!..
– А ведь генерал мог бы, как многие другие военачальники, перейти на нашу сторону, – cказал Маркин. – Известно, что он в избытке наделен честолюбием, упорством, смелостью.
– Благородов утверждал, что под Царицыном Мамантов лично водил кавалерию в атаку, – заметил я.
– Мамантов, Врангель, Кутепов, Май-Маевский, Слащев никогда не примут нашу сторону, – заявил главный чекист уезда. – Ни за какие коврижки!.. Слышали, что натворил Мамантов в Козлове? Его казаки грабили склады и магазины, взрывали железнодорожные мосты и водокачки, пускали под откос паровозы, жгли вагоны! Козловские чекисты уверяют, на станции был настоящий ад!.. А в Ельце?! А на нашей узловой станции?! Будем перечислять злодеяния генерала?.. Вот то-то и оно… Ладно, товарищи, мне пора. Тетрадь я забираю с собой.
У двери он обернулся и посмотрел на меня.
– Нечаев! На одну минуту.
Мы вместе вышли в коридор. Положив тетрадь во внутренний карман кожанки, Яркин сразу перешел к сути дела:
– Человек я прямой, не люблю ходить вокруг да около. Как вы, Нечаев, посмотрите на то, чтобы из Угро перейти в ЧК?
Я немного опешил. Ни хрена себе, вот так сразу и в ЧК!
– Неожиданно, не знаю, что и сказать.
Чекист широко улыбнулся и похлопал мне по предплечью.
– Что, Светловский не отпустит?.. Я бы постарался утрясти c ним это дело.
– Вообще-то, в Угро меня все устраивает, товарищ Яркин.
– Да?.. Ну, что ж, ценю вашу твердость. – Он крепко пожал мне руку. – Если вдруг надумаете, мало ли что, то знаете, где меня искать. Удачной службы!
Он развернулся и твердым шагом направился к выходу. Только он успел скрыться за дверью, как в коридор влетел черноволосый малый в гимнастерке, галифе и хромовых сапогах и быстро направился в мою сторону.
– Начальник милиции на месте? – выпалил он, глядя на меня и вытирая пот с крутого лба.
Я кивнул и, пропустив его впереди себя, приcел в кабинете на свой стул.
– Товарищ Маркин, я милиционер Артем Нетесов из Песков, – обратился запыхавшийся парень к начальнику. – У нас вчера к вечеру беда стряслась. В ярлуковском лесу были обнаружены убитыми заместитель начальника милиции поселка и старший милиционер Зайцев…
– Погоди, погоди, – нахмурился Маркин, встав с места. – Зеновий Мартыныч Cоколов убит?.. Как? Что произошло?
– Водички можно? – Нетесов опорожнил стакан в три глотка, только кадык заходил ходуном. – Лучше начну с самого начала. Шестого числа к нам на станцию, как известно, мамантовцы нагрянули. Партийные работники и милиция вон из поселка. А что было делать? Против такой силищи не попрешь… Наш начальник дома в болезни лежал, так мы его и всю его семью подхватили и вывезли в дальнюю деревню. Туда же отправили и семьи Соколова и Зайцева, поскольку сами они вынуждены были задержаться в отделении, чтобы выгрести из сейфа реквизированные у бывших торговцев ценности и рассовать их по саквояжам.
Удрали они из отделения буквально перед носом у мамантовцев. Те видели, как они тащили битком набитые сумки и, почуяв поживу, неслись за их пролеткой до самого ярлуковского леса. Бросив ее у подлеска, милиционеры углубились в чащу, стали петлять, кружить, менять направление, чтобы, тово, сбить преследователей со следа. На одной из полянок они ножами выкопали яму, положили в нее два саквояжа, закопали и аккуратно выложили дерном. Мотаться с драгоценностями было опасно еще и из-за Рваной Шеи и его людишек. В том лесу бандюки как у себя дома! Запомнив место клада, Cоколов и Зайцев решили двигаться в сторону Дерновки, к своим семьям. Когда Мамантов оставил Пески, они вместе со старшим милиционером Ивановым вернулись на ту поляну. И что же? Яма разрыта, к саквояжам с драгоценностями ноги приросли!