- -
- 100%
- +
– Присаживайтесь в кресло, любезная Мария Сергевна, а я, с вашего позволения, переберусь на стул. Я не совсем обезножела, для скорости в свой «лимузин» пересаживаюсь. Нет-нет, не трудитесь, я сама, я ещё относительно транспортабельна.
Боже! Едва ведь двигается! Лучше б я её подстраховала. Чуть не падает. Но не будешь ведь насильно лезть. Надеюсь, она не одна живёт. «Любезная» – как звучит забавно, никогда не слышала, разве что в кино. Удивительный контраст: волосы шикарные, чёрные. Как она их красит? Парикмахера, наверно, на дом вызывают.
– Евдокия Ивановна, я к Вам по рекомендации Сони Матросовой, вы её не знаете, она работает сейчас в Институте русского языка, где вы работали. А мы с ней почти шесть лет вместе работали в одной фирме. Я закончила филологический факультет СПБГУ двадцать лет назад, сначала работала на кафедре стилистики, меня оставили стажёром, в аспирантуру думала поступать, в журналистику тоже планировала, сотрудничала с журналом «Культурная столица», но потом, знаете, семья, деньги нужны были очень, поэтому пошла в фирму менеджером работать, сначала в одну, потом в другую. А сейчас я временно не работаю. Я бы очень хотела работать с книгами, всё-таки это то, ради чего я на филфак поступала. Мне очень интересен ваш проект. Я думаю, я справлюсь.
Если у вас есть какие-то вопросы, я готова ответить.
Почему она молчит? Она меня слышала? Двое очков толстенных, одни поверх других. И ещё лупа на столе лежит. Но молчит! Смотрит на меня, и, вроде, благожелательно, но… Я что-то ещё должна сказать?
– Я внимательна, дисциплинирована, организована. Никаких опозданий не будет. Я знаю, как составлять библиографию. Я умею искать информацию. Я очень быстро учусь.
Да что ж такое? Она меня проверяет? Зачем эта пауза? Она слышала, по лицу вижу, смотрит доброжелательно, ждёт чего-то? Она меня видит в эти двое очков? Фокус размытый. Или это я не вижу её глаз за двойными линзами. Что я должна сказать? Или сделать? Вот головой слегка кивнула, и всё: опять бездвижна. Она в окно смотрит или на меня? Я тоже автоматически в окно глянула, там синева и облачка вдали. Высоко. Одно небо. Она улыбается или это её обычное выражение? Ну вот, и я губы растянула, как идиотка, понятно же, что не естественно.
– Мария Сергевна, вы позволите мне называть вас Машенька? Я очень люблю имя Мария, но мне хотелось бы внести в наше общение что-то домашнее, доверительное, как между бабушкой и внучкой. Вы не будете возражать?
– Конечно, нет!
И…? Опять молчит. Загадочно смотрит. Она от меня что-то ждёт или сама медленно соображает? Что я должна сейчас сказать? Надо, наверно спросить, берёт ли она меня. Или ещё рано? Должны ведь быть какие-то уточняющие вопросы.
– Маша, вы сказали, что думали о диссертации, а какая область вас интересовала?
– Ой, столько времени прошло… Сейчас вспомню. Что-то на тему: поэзия Серебряного века, особенности строфики, новаторство…
– Что вы говорите! Любопытно. Очень любопытно. Строфика…
Опять задумалась. Углубилась в себя. Я должна пояснить, детали дать, но я ни черта уже не помню. Но лучше бы показать заинтересованность, вон она как зацепилась за эту строфику. Надо что-то сказать, сочинить на ходу…
– Бальмонт, Брюсов, Бе… лый.
Идиотка, не могла поумней придумать. «Бе-бе-бе»!
– Машенька, давайте с вами чай пить. Я вас прошу, не сочтите за труд, поставьте чайник. Там, на кухне у меня вазочка с вареньем и печенье. И чашки возьмите в горке. Выберите на ваш вкус, самые красивые, те, что вам улыбаются.
Чай пить? Боже, а я не догадалась ничего принести. Надо обязательно в следующий раз. Если он будет. «Чашки улыбаются»! Где-то я слышала это выражение, в детстве, кажется, когда дачу снимали.
– А прямо сюда ставьте. Видите, я нам площадку разгребла, пересаживайтесь на стул поближе к столу, кресло очень низкое, вам неудобно. Варенье моя внучка варила, я, знаете ли, большая любительница варенья, она меня балует, потакает моим маленьким слабостям. Угощайтесь, оцените её творчество. Она не в нашу породу, не филолог, к словесности интереса не имеет, её поле – цифры.
Значит, с внучкой живёт. Ну, хорошо, что не одна. А то страшно подумать, как в таком состоянии одной. А она действительно любительница варенья, вон как смакует, глазки из-под очков заблестели, на ложку смотрит, как ребёнок, предвкушает удовольствие, момент оттягивает, чтобы до рта донести.
– О! Земляничное! Очень вкусно! Внучка ваша – настоящая мастерица.
– Вам понравилось? Я ей обязательно передам. Земляничное – одно из моих любимых. Хотя, что греха таить, я до любого варенья большая охотница. А вы, Машенька, сладкоежка?
– Вообще-то да, но я стараюсь себя ограничивать, чтобы фигуру сохранить. Так что, в вечной борьбе.
– Ох! Какая же я счастливая, я уже считаю, что могу расслабиться по поводу фигуры! Видите, в каждом возрасте свои плюсы!
Как бы не рассмеяться, так она забавно варенье ест, прямо картинка «кот и сметана». Подмигнула мне. А в своём ли она уме? Может, она забыла, кто я, и зачем я здесь? Опять пауза зависла, меня как будто за руки, за ноги подвешивают, тянут, крутят, червь точит, надо же говорить о чём-то, о чём? Я всю филологию забыла намертво. А её, похоже, именно это интересует, ей филолог нужен. Не возьмёт. А она довольная, о работе ни слова, будто для этого и собрались, чтобы чай пить и варенье дегустировать. Может, она меня с кем-то перепутала? Огромное окно показывает огромный небесный пейзаж. Странное ощущение. Вот сейчас абсолютно ясно, ни облачка, просто какая-то ровная, бесконечная синь. В нашем окошке только кусочек неба, хоть и живём выше. А тут совсем другой вид, совсем другое ощущение, как будто на веранде открытой чай пьёшь. А веранда эта над обрывом, и мы как бы в воздухе зависли.
– Я очень люблю пить чай у окна. Повернёшься к окну, не видишь за спиной всего этого бардака, и кажется, что на даче, распахни дверь и выйдешь в бескрайнее поле. Тексты мои глаза видеть уже не хотят, а синь небесную, далёкую, могут.
Как мы синхронно! Нет, это она догадалась, о чём думаю я. Наверно, у меня на лице было написано. Хотя, сидя у такого окна, наверно, нельзя о чем-нибудь таком не подумать. А я не могу просто чай пить, у меня прямо свербит всё внутри, берёт она меня в помощницы или нет? Я хочу определённости, надо же договориться. Не торопи. Стоп. Не гони коней. Она хозяйка, ей и командовать. Интересно, на сколько тут работы? И на полгода хватит. Смотря, чего она хочет конкретно и с какой скоростью делать. Эта комната сплошь заставлена, в коридоре тоже книги, а сколько комнат в квартире? Все ли книги она хочет отдать? Там, в углу настоящие раритеты, похоже. Дореволюционные издания. Даже если она меня не возьмёт, надо попросить посмотреть. В руках подержать. Когда последний раз такие книги в руках держала? В университете? Когда писала диплом?
– Машенька, там в самом углу, возьмите стремянку, вот-вот, в самый угол, не протиснуться? Протиснулись? Хорошо. Залезайте, и там по правую руку на верхней полке должен быть томик Бальмонта 12-го года. Нашли? Значит, я ещё не в маразме, какая-то память осталась. Вы читаете с ятями?
– Я думаю, я справлюсь. Последний раз читала дореволюционные издания в университете. С тех пор не пришлось, всё какая-то беготня, дела. Но я с удовольствием… Я тут смотрела на все эти книги и сама подумала, что хорошо бы такой томик в руках подержать, открыть…
Она ждёт, так по-доброму, действительно, как бабушка, на меня смотрит. А видит ли она меня? Нет, наверно, в глазах её нет чёткого фокуса, её лицо просто излучает доброту в моём направлении, в направлении угла, где стоит томик Бальмонта, где я шуршу, пробираясь между коробками и стопками книг. Только бы не запнуться в этих дебрях. Протянула руку, а я чётко вложила томик в готовые сомкнуться и удержать пальцы. Водит ладонью по обложке; руки как будто считывают шероховатости. Ласкает, как живое существо, как собаку, которая ей голову на колени положила, или как человека по волосам гладят. Открыла и опять задумалась. Ну, если мы так будем работать, то мне до пенсии хватит.
– Машенька, на восьмой странице «От Зорь к зорям», будьте так добры.
Господи, только бы не запнуться на этих ятях.
– Въ часъ, какъ въ звонахъ, и свѣтло
Солнце въ первый разъ взошло…
Чёрт, всё-таки сбилась!
– Лёд – сияющий алмаз
Снег – опал, пуховый час,
Зори в зори вводят нас.
Мда…
Это её любимое стихотворение? Или она весь этот томик наизусть знает? И что значит это «мда»? Я не справилась? Испортила её любимые стихи? Опять нить провисла. Какое же тягучее в этой квартире время, тяжёлое, прямо на плечи давит. Чего мы опять молчим? Ударилась в воспоминания? Или формулирует, как повежливее мне отказать?
– Память мне заменяет глаза. Я вижу эту пожелтевшую страницу не хуже, чем вы, Машенька, только не глазами. Вы не против, если я время от времени буду вас просить почитать мне?
– Конечно, нет, Евдокия Ивановна, я буду только рада!
– Как удивительно, что вас интересовал именно Серебряный век. Бальмонт. И вы правы, какие контрасты! Будь я на вашем месте сейчас, я бы тоже взяла эту тему. Совершенно не важно, что прошло двадцать лет, такие вещи не стареют. Это поле бесконечно. Каждый автор увидит что-то своё, бесконечность задают поэты, их видение, их чувствование мира это творение мира своего, непохожего. Машенька, а вы не хотели бы взяться? Мы бы с вами подискутировали на эту тему, истину вряд ли бы родили, а диссертацию вполне?
– А… Я не думала. Я всё забыла, отошла… Меня сразу предупредили, что возьмут только временно, под ваш проект, то есть, я хотела сказать для передачи вашей библиотеки. Потом грант кончится и всё.
– Это совершенно не важно на данный момент. Всё может измениться. Вы учились на филфаке, остались на кафедре, потом уши в фирму, потом не работали, сейчас будете библиографом, а потом! Было бы желание. Да что это я, увлекаюсь, как всегда, не подумайте, что я собираюсь на вас давить, как услышу что-то интересное, так и хочется очертя голову кинуться в исследование.
Боже, мы так до дела никогда не дойдём. С меня же отчёты потребуют. Как её завернуть на составление списка? Хотя, она ведь ещё не сказала, что меня берёт. Я ещё не оформлена, можно и поболтать. Она, наверно, кучу всего знает. Неужели её любимый поэт Бальмонт? Почему она попросила именно его? Мы привыкли думать, что это не из первой когорты, что есть и талантливее. Но на вкус и цвет… Такая как она наверняка видит в нём больше, чем другие. Или под настроение подошёл? Или что-то с ним связано личное? Или потому, что я Бальмонта упомянула?
– Машенька, вы расшевелили в моей душе мою юность, один животрепещущий эпизод, который у меня связан с Бальмонтом, о котором, возможно, я вам поведаю позже. Даже, думаю, обязательно поведаю. Но не только ваши слова, вы сами. Для вас это новый период жизни, вы кидаетесь в него, как в утро, в зарю, то есть, возникаете как сама заря, прорвавшая темноту ночи, боящаяся этой темноты, убегающая от неё, и не знающая свою силу, силу открывать новый день и не только для себя, для других. «Зори в зори вводят нас» – вы и меня ведёте в зарю, пусть в вечернюю, но это будет свет.
Она колдунья. Она читает мысли. Гадалка. Так гадают на картах и по руке. Иносказательно говорят о судьбе. Но если так… Пусть будет так! Да, я вырвалась из ночи и у меня будет день!
– Евдокия Ивановна, а какой у вас любимый поэт?
– Любимый. Мне кажется, я люблю весь белый свет. Я не восторженная идиотка, я знаю, что в жизни много страшного и грязного. Но в моём возрасте, с моим физическим состоянием я безмерно удачлива, что сейчас сталкиваюсь только с синим небом, книгами и хорошими людьми. И своей памятью, в которой есть свойство обезболивания, некая инъекция впрыскивается в меня каждый раз, когда я вспоминаю плохое. Это не время, потому что события хорошие я помню ярко и живо, это что-то другое. Это явление нужно изучать, и оно изучается, но пока – тссс. Об этом мы с вами поговорим как-нибудь в другой раз. А поэты? Да, есть те, которых я вспоминаю чаще. Но их много! А есть отдельные строки, образы, рифмы, которые я тоже люблю. Которые всегда со мной. Как же я могу сказать, что их авторы мной не любимы, даже если их перу принадлежат всего лишь несколько вечных строк и образов? Даже один? Нет, я не могу отречься!
«Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос». Могу ли я назвать Гомера своим любимым поэтом? Часто ли я его вспоминаю, перечитываю? Нет. Но эта строчка, эта строчка! Видимо, я тяготею к заре. Что-то в моей природе цепляется за образ зари повсюду. И некоторые другие… Они живут во мне. Поэтому, Машенька, увольте меня от выбора.
Значит, следующий раз будет.
– Евдокия Ивановна, извините, пожалуйста, но я дочке сегодня обещала пораньше прийти. Когда мы начинаем?
– У вас дочка!
– Да, одиннадцать лет.
– Маленькая девочка! А как зовут дочку?
– Настя.
– Анастасия! Как Цветаеву! Машенька, я полагаю, что мы уже начали. Вы можете прийти завтра, как вам удобно. Я почти не сплю и в девять часов совершенно готова. Но вам же нужно отвести дочку в школу? Поэтому на ваше усмотрение.
– Евдокия Ивановна, мне нужно ещё оформиться. Вы бы не могли позвонить и подтвердить, что вы меня берёте. И завтра, наверно, всё утро уйдёт на оформление.
– Ох! Я и забыла про все эти формальности. Конечно! Я позвоню сегодня же Татьяне Викторовне, она мне про вас сообщила, и мы обо всём договоримся.
– Евдокия Ивановна, я сейчас чашки унесу и помою.
– Машенька, будьте так любезны, согрейте мне ещё чашку чая. Вы уйдёте, а я вместе с чаем и вареньем буду смаковать нашу беседу.
Ну вот и всё. Есть у меня работа. Зарплата символическая, но с чего-то надо начинать играть на новом поле. Наработаю опыт, рекомендации. Боже, она сейчас полчаса будет перелезать со стула на каталку. Но убежать неприлично. Как же она ловко приспособилась маневрировать в своих узких проходах. Пока переползает с одного места на другое, едва шевелится, как жук полураздавленный, а на каталке своей прямо Шумахер.
***
– Машенька, вам карты в руки. Перекладываю на вас ответственность за то, как это всё организовать. Я, честно говоря, теряюсь, да, что там «теряюсь», совершенно деморализована, не представляю, как упорядочить этот вал. Знаете, я запомнила ваши слова о том, что вы хотите раритет в руках подержать.
Боже! Какое у неё нетерпение в голосе! И куда девалось философское спокойствие! Она ведь меня ждала, чтобы поделиться. На лице таинственность ребёнка, который объявил, что у него есть страшный секрет, но если не расспрашивать, этот секрет будет выболтан немедленно.
– У меня есть «Славянская грамматика» Милентия Смотрицкого!!!
Так, я явно должна выказать изумление и восторг, хотя я впервые слышу об этой книге. Но её тон требует соответствующего эха. Чёрт! Опоздала с реакцией.
– Московское издание, 1648 год!!!
– Ого! Семнадцатый век!
Тут уж я не задержалась, понятно же, что издание семнадцатого века – это небывалая ценность. Даже странно, что есть в частной библиотеке. Хотя, Евдокия Ивановна сама по себе раритет. Где ему и быть, как не у такой хранительницы.
– Откуда она у вас? Как же она сохранилась?
– О! Цепь везений и случайностей. Откуда она попала в нашу семью, я не знаю, наверно, прадеду посчастливилось где-то её найти, он был фанатичный библиофил. Но, возможно, эта книга пришла в нашу семью и ранее. Отец показал её мне, взяв клятву не болтать, так как подобные книги всегда являлись целью поживы всяких проходимцев. К счастью, старая книга не привлекла внимание революционеров, и, когда они обыскивали наш дом на предмет ценностей (отец рассказывал), они отшвырнули её в сторону. Я показывала её самым верным друзьям и надёжным коллегам, и научную работу по ней опубликовала только пять лет назад. Я писала её четверть века. Я писала в стол, потом рвала написанное, когда жизненный опыт говорил мне, что научная ценность моего текста ничтожна, потом писала заново, потом рвать перестала, а только дополняла и переделывала. И когда на мне уже поставили крест, стали считать меня старой перечницей, я опубликовалась. Я рада, что не поторопилась, что не поддалась искушению тщеславием и желанию сорвать скороспелые плоды конъюнктуры. Теперь мне не стыдно. Теперь мне есть, что дополнить. Кстати, Машенька, помимо составления библиографии, я попрошу вас набрать на компьютере мои записи и кое-что напечатать под диктовку. Я созрела для новой статьи.
– Конечно, Евдокия Ивановна.
Хороший подход. Пять лет обдумывала новую статью. А Соня стонет, что от них по три статьи требуют каждый год. Конвейер! А тут творчество. Но мы точно за полгода не управимся такими темпами.
– Только, Машенька, эту драгоценность нам придётся добыть трудом и тщанием. Дело в том, что та гора книг, которую вы видите посередине комнаты, это результат рухнувшей полки. Да-да! Полка была старая, деревянная, хоть и добротно сделанная когда-то из натурального дерева, но развалившаяся от времени. Тут есть и моя вина – я её безбожно перегружала. И в один далеко не прекрасный момент, я находилась в комнате, раздался ужасающий треск. Я подумала, что рушится дом и трещат стены, даже рефлекторно прикрыла голову руками, и тут на моих глазах медленно, как в замедленной съёмке, полка стала оседать. Боковая стенка откинулась, прошла прямо перед моим лицом и отгородила меня от выхода. Мне просто повезло, что она не ударила меня по голове. И ещё повезло, что это был день, когда Натуся меня навещала, потому что свой мобильный телефон, я, как назло, оставила на столике в коридоре. Натуся (это моя внучка) и Ярик (это её муж) со своими друзьями выбросили останки, они торчали во все стороны, и о них можно было пораниться, а самая нижняя полка ещё погребена. И дело в том, что несгораемая коробка с этой книгой где-то в эпицентре этого развала.
– Ужас!
– Как вам сказать, не было ужаса, я не успела осознать происходящее. Ужас был бы, если б меня тюкнуло в темечко!
Опять подмигнула, веселится! Ну да, сейчас после времени смешно, но могло бы и трагически закончится.
– Эта полка и подтолкнула меня к тому, что свело нас с вами. Я почувствовала, как судьба дала мне затрещину, лёгкую, в виде испуга, но следующая затрещина, если я буду упорствовать в своём эгоизме, будет уже посущественней. Машенька! Когда мы разгребём эту кучу, там на дне и найдётся грамматика Смотрицкого. Как мне не терпится взять её в руки! Мне она просто необходима для уточнения некоторых цитат и ссылок.
– И давно рухнула эта полка?
– Уж года два.
– А как же вы тогда писали статью?
– Машенька, я читала и перечитывала «Славянскую грамматику» больше четверти века, как вы думаете, насколько хорошо я её помню?
И опять хитро улыбается. Подловила меня. Интересно получается, внучка, что, за два года не нашла времени навести здесь порядок?
– Ну-ну, Машенька, не обвиняйте Натусю. К моему святому хламу никто не имеет права прикасаться. Ей это известно как никому другому. Вы первая, кому разрешено, так что, в некотором роде можете считать себя посвящённой.
– Ой! Как бы не раздавил меня такой груз ответственности!
Я неожиданно для себя точь в точь как она подмигнула ей заговорщически. Заразительны её привычки! Скоро я перестану удивляться её способности читать мысли. Я, наверно, совершенно не умею скрывать то, что у меня на уме. Однако, действительно придётся начать с этой кучи. Иначе к полкам не подобраться. На следующей неделе обещали привезти коробки, а пока будем стопками складывать на пол.
– Евдокия Ивановна, у вас есть ещё комната? Есть ли там место? Нужно отдельно складывать книги, которые мы занесём в список.
– Машенька, вторая комната – это малюсенькая спальня, восемь метров. И она у меня, увы, тоже заполнена книгами.
– Тогда, разгребём вот этот угол. Я сейчас уберу отсюда книги обратно в кучу, потому что мы их ещё не каталогизировали, а потом буду переносить обратно.
Ой, мамочки, тут прежде чем взяться за составление списка, придётся грузчиком поработать.
– Боже мой, какой неподъёмный труд. Зачем я это затеяла? Вам не кажется, что нам грозит превратиться в Сизифов?
– Ничего, дорогу осилит идущий, это вы ещё ремонт не затевали.
***
Никита, как ты себе это представляешь? Меня тошнит от тебя, от одного твоего вида. И это не метафора. Ты ко мне притронешься, и я тебя облюю. Так и будем жить?
Соня, это ад. Спасибо тебе преогромное, что ты мне устроила эту работу у Евдокии Ивановны. Во-первых, это само по себе интересно, такие книги! Она – человек необыкновенный, конечно, представь, пока я расчищала кусок комнаты, куда книги складывать, она мне читала стихи на память, таких поэтов, которых обычно не учат: Бальмонта, Ходасевича, Сологуба, и других, которых я уже десять раз забыть успела, с пояснениями, со своими ассоциациями к каждому стихотворению. Надо будет её спросить, пишет ли она сама стихи. У неё я забываюсь, переключаюсь, но когда прихожу домой – это ад. Если бы я не работала, мне бы пришлось убегать из дома. Никита, мало того, что оказался извращенцем, сволочью, предателем, так ещё и дурак беспросветный. «Разводиться не хочу», а детям про меня такие гадости говорит, такой грязью мажет! Казалось бы, если ты разводиться не хочешь, хочешь с этим человеком жить, так надо отношения налаживать, а не портить уже окончательно! Настю до слёз довести каждый день – это ему как приправа к ужину. И я от него ничего кроме «дура тупая» и «идиотка» не слышу. И главное, Соня, он как глухой. Он меня не слышит совсем. Он орёт и вдохновляется собственным ором. То годами ходил, меня не замечал, сквозь меня смотрел, а то орёт, как резаный. А глаза какие! В них одна ненависть и больше ничего. Почему, спрашивается, разводиться не хочет? Как можно жить с человеком, которого ненавидишь? Зачем? Выдержать. Главное – выдержать. Надя сказала, что проблем не должно быть. Но у них адвокат хороший есть, если что, он меня возьмёт. Конечно, не хотелось бы на адвоката деньги тратить, но это я так, на всякий случай. У меня уже варианты разъезда есть. Конечно, он будет артачиться, палки в колёса совать, но я выдержу. Я всё доведу до конца. После всего – он для меня уже не мужчина и не человек, скот. Просто мерзкое препятствие в жизни. Навозная куча. Только навозная куча может детям про мать гадости говорить.
Странно, но я вспоминаю того мужика из кафе. Серёжу нет, а того да. Что-то саднит и царапает в груди. Я не влюбилась, это точно, но что же тогда? Неужели всё дело в сексе? Я настолько обделена в этой области, что первый попавшийся мужик, с которым мне было хорошо, так зацепил? А ещё меня царапает то, что он не предложил ещё встретиться. Почему? Я такая плохая женщина? Не понравилась? Или он настолько боится привязанности? Боялся, что буду ему мешать, требовать чего-то? Или с женщинами, которые знакомятся в кафе и сразу спят с мужиком, так всегда и поступают? И спросить не у кого. Наташка всегда хвасталась своими мужиками, но у неё всегда выходило, что не на один раз, а каждый раз полноценный роман с шампанским, цветами, югами, подарками и прочим. Будет ли у меня ещё когда-нибудь в жизни роман? Закончится же когда-нибудь эта муторная разводная кампания. Не вечно же я буду в таком раздрае. Успокоюсь. Найду постоянную работу. Настя подрастёт. А мне будет уже под пятьдесят… Неужели всё?
– Машенька, помните, я вам говорила, что с Бальмонтом, (он здесь не весь, ещё в моей комнате есть парочка перестроечных изданий, но, боюсь, они не заинтересуют библиотеку, хотя, я полагаю, мы их внесём в список, а там уж, пусть они решают).
– Конечно, внесём. Я думаю, сначала закончим с этой комнатой, а потом уже займёмся вашей спальней.
– Я ими не так дорожу, как дореволюционными изданиями. Хотя нет, я лгу. Когда я представляю эти томики, мне хочется в каждый из них впиться своими корявыми, опухшими, артритными пальцами и не выпускать, прижать к груди. Я испытываю тоску матери, расстающейся с детьми. А ведь это зло. Сравнение никуда не годится. Я скорее, становлюсь скупым рыцарем, умирающим над богатствами, которые хочу утащить с собой в могилу. Так что бой жадности и скупости! Надо выпустить своих птенцов в мир, пусть они достанутся людям как можно быстрей.
Да! Я хотела рассказать вам о Бальмонте. Точнее, о случае в моей жизни, связанной с Бальмонтом, хотя на месте Бальмонта мог оказаться любой другой поэт. Нет. Ложь. Не любой. Каждый всегда оказывается на своём месте.
Задумалась. Мне нравятся эти паузы. Они дают мне возможность «переварить» ту информацию, которой наполнена её речь. Я не устаю от её рассказов, ни в коем случае. Мне просто хочется всё обдумать и запомнить, поэтому, когда она так задумывается, у меня есть время проникнуться, «пропитаться» тем, что она сказала, отложить на заветные полочки, чтобы потом достать и ещё раз обдумать. И я уже понимаю, по крайней мере, мне кажется, что я начинаю понимать, куда направляется её мысль, когда она замолкает. Я тихонько беру книгу, не спеша заношу в планшет выходные данные и откладываю в сторону. Я делаю это медленно и бесшумно, чтобы не сорвать эту паузу, не замусорить лишними звуками.