Блуждающие токи. Затерянная на Земле

48 км вниз к озеру Лауэрц-Зе

48 километров на запад от Цюриха к озеру Лауэрц-Зе серебристый Форд Фокус Корнелия Стурлссона ехал со скоростью 145 км/ч, весьма задорно подпрыгивая под «Gimme! Gimme! Gimme!». И сам доктор, пребывающий в хорошем расположении духа, постукивал пальцами по рулю в такт мелодии. Позади него деловито дребезжали пожитки для летнего досуга.

Благодаря щедрому взносу от господина Рогенгофа, Корнелий наконец-то смог позволить себе воплотить давнюю мечту среднестатистического мужчины за шестьдесят и обзавестись собственным приусадебным участком.

На этой неделе он стал полноценным обладателем небольшого летнего домика и уже установил спутниковое телевидение, поэтому Стурлссона распирало от энергии легкого нетерпения.

Через пятнадцать минут Форд Фокус прибыл к месту назначения. Мужчина вышел из машины и, даже не заперев её на замок, побежал скорее осматривать свои владения. Он неспешно прошелся между будущих грядок, мысленно прикидывая, куда посадит кабачки, а куда морковь, задумавшись на мгновение о необходимости посадки салата.

«А если да, то какой? Может, салат латук, рукколу или шпинат? А что, если черви их будут есть?» ― Корнелий с задумчивой тревожностью почесал седую бороду и посмотрел в небо.

Он решил, что у него ещё будет время разобраться в забавах начинающего садовода-любителя, причем, по его соображениям, вагон посадок большинства растений уже умчался в пробуждающуюся от сна весну, и многим его садоводческим проектам пока что было ещё не суждено сбыться.

«Но тем и лучше, ― уверял себя доктор Стурлссон, ― в этом году у меня запланировано нечто более амбициозное!»

Подумав о профессиональных планах, Корнелий вспомнил про свой автомобиль, набитый второстепенными средствами для их осуществления. Первостепенное же должно приехать завтра, поэтому нужно основательно подготовиться и «отработать свой дачный участок».

Проехав замшевыми ботинками по земляной куче, мужчина торопливо подоспел к машине. К счастью, никто из потенциальных угонщиков не удосужился осведомиться о легкой добыче, оставленной мечтательным доктором.

Корнелий припарковал машину поближе к дому, одновременно прикидывая в уме, во сколько ему обойдётся новый забор с воротами. Не мог же он довольствоваться сеткой-рабицей!

Пока Стурлссон перетаскивал справочники по психиатрии, чемодан с его дачными нарядами, продукты и покупки из магазина «Садовый город» на крыльцо, в мыслях он прикидывал материал и высоту забора, но, уже занося их в дом, пришел к выводу, что ничего не смыслит в этом.

До самого вечера Корнелий занимался уборкой и раскладыванием вещей, и, ещё немного побродив между вымышленных грядок, он все же решил заняться работой.

Доктор Стурлссон заварил себе какао, потому что кофе нарушал его строгий график сна, и уселся за справочники и свои заметки.

Настольная лампочка своим холодным тусклым светом заглядывала в его исписанные мелким приплюснутым почерком тетради и от перенапряжения иногда мигала, но Корнелия это совсем не раздражало. Кроме того, с экрана ноутбука его трудовую деятельность озаряла находящаяся в разработке книга «Влияние психических расстройств на сновидения».

Его интересовал не столько сон, как естественное физиологическое состояние организма, сколько возникновение в сознании и восприятие им уникальных образов. Корнелий, конечно же, не верил, что увиденная во сне капуста обернется вероломством в любви, но и не примыкал к той группе ученых, что считали сны просто развлечением человеческого подсознания.

«Сны ― это код загадочной матрицы сигналов мозга, определяющие сознание личности человека. Это ключ к сундуку забытых воспоминаний. Это аллегорическая карта, которая приведет нас к познанию себя…» ― так начинается книга доктора Стурлссона, отражавшая его понимание сущности сновидений.

Среди сотен страниц, посвященных описанию и обобщению примеров из его личной врачебной практики в работе с пациентами, больными депрессией, деменцией, различными невротическими и аффективными расстройствами, на несколько десятков простиралась самая колоритная глава о пациентах с шизофренией.

Стурлссон описывал общую картину течения болезни того или иного пациента, несколько снов, которые он видел в течение определенного периода времени, а также старался их интерпретировать, опираясь на те бредовые идеи, галлюцинации и другие различные проблемы восприятия мира, от которых страдал больной. Он с гордостью поделился своим весьма удачным опытом погружения в осознанное сновидение во время гипноза, где помог нескольким пациентам побороть свои страхи.

Книга Корнелия казалась примечательной не только коллегам и знакомым специалистам в этой области, но и самому доктору Стурлссону, достаточно требовательному к себе. Однако ему, как всегда, не хватало какого-нибудь особенного, выходящего из ряда вон случая, загвоздки, исключения.

«Как скучно, когда все работает по одному правилу! ― порой восклицал доктор, занимаясь не только своей профессиональной деятельностью, но и изучением чего угодно, ― где же тут развитие? Отклонение ― это альтернативная дорога, которая может привести к необычным и удивительным результатам».

Наверное, поэтому, он выбрал именно такую профессию, и очень радовался получению и использованию своих знаний, однако ни в чем полностью не соглашался ни с одним мастодонтом психиатрии. Даже по отношению к психическим заболеваниям у него была своя особая позиция. Корнелий не отрицал, что психические болезни ― это такие же болезни, как и соматические, но где граница нормы? Что такое норма? Существует ли она в природе? Могут ли люди с их субъективным сознанием судить о какой-то «норме»? Для Корнелия эти вопросы и по сей день были открыты, но при лечении психических болезней ему хватало лишь того, что сам пациент или окружающие испытывали дискомфорт.

Сознание и мышление «психически больных» было особенное, нескованное рамками, устанавливаемыми общественными порядками, свободное, своеобразное. Поэтому в своей книге «Влияние психических расстройств на сновидения», Корнелий хотел показать не только необычные визуальные образы, которые возникали в подсознании его пациентов, но и как можно расшифровать их и воздействовать с целью лечения.

Однако Стурлссон не торопился. Он решил вначале закончить схему в своей записной книге под заголовком «Р.Ротенгоф». Так как доктор по большей части склонялся к параноидной шизофрении, для наглядности он решил выписать себе наиболее общие признаки.

В то время как Корнелий старательно выводил в своих прямоугольниках «схизис»2, «эхо мыслей»3, «кататоническое поведение»4, «галлюцинации», «бредовые идеи» и прочие прелести данного психического расстройства, его телефон внезапно зазвонил.

– Аллоу? ― вопросительно протянул доктор, подавив в себе раздражение.

Стурлссон не любил, когда его отвлекали от работы и, вообще, звонили попусту, однако он всегда старался отвечать нейтрально, пока не выяснит личность вызывающего. В этот вечер он не ждал звонка, но ведь врачам часто звонит кто ни попадя.

– …Это доктор Стурлссон? ― женский голос неуверенно сыпался тревожным песком в телефон.

Стурлссон немного замялся, не желая в этот момент оказаться самим собой и кому-либо об этом рассказывать, ведь если зовут доктора Стурлссона, значит от него что-то нужно, а Корнелий был сейчас в неподходящем настроении, чтобы кому-то помогать. Но, не найдя никаких объективных причин для обмана и любопытствуя причиной звонка, Корнелий произнес:

– …Да.

– Ох, ― с облегчением после долгой паузы произнесла женщина и продолжила, ― доктор Стурлссон, вы ведь занимаетесь лечением Розы Ротенгоф?

– Э-э, а почему вытспрашиваете? Кто вы? ― Корнелий не собирался болтать с какой-то женщиной о своих пациентах.

– Ой, я не представилась, извините, ― женщина ещё сильнее засуетилась и занервничала, ― я доктор Линдхнет, я проводила МРТ-обследование Розы. Я отправляла вам снимки на той неделе… Если вы меня не помните, то там внизу стоит мое имя…

– Стойте, стойте, я помню! ― Корнелий унял её непрерывный поток информации.

На самом деле он не помнил её и даже не услышал ничего после слова «МРТ», но судя по голосу женщины и несдержанному волнению с привкусом виноватости, Корнелий понял, что Линдхнет больше хочет сказать сама, чем потребовать что-то от него.

– Что вы хотели, Линдхнет?

– Ох, ― Линдхнет выдохнула и шумно, как пылесос, набрала воздух в легкие, ― у меня к вам такое дело…

Корнелий с усталым раздражением собрал глаза большим и указательным пальцев в кучу у носа. Как же он не любил, когда ходили вокруг да около.

– Понимаете, ― Линдхнет оттягивала, но ещё немного набрав воздуха, сквозняком выдохнула в трубку, ― у вас не все снимки.

– О чём вы? Я не заметил ничего подобного.

– Вы и не радиолог, ― в голосе Линдхнет проскользнула снисходительная усмешка, но тут же исчезла, ― у нас возникли некоторые трудности с аппаратом, возможно…

– И вы решили стереть неудачные снимки? ― Стурлссон начал негодовать, ― послушайте, Линдхнет, я, конечно, может быть, и не радиолог, но и вы, знаете ли, не фотограф!

– Я понимаю, доктор Стурлссон, ― голос женщины был отягощен виной, ― поэтому я и звоню!

– …― Корнелий выжидал.

– Я не удаляла снимки… Я…я просто не включила их в медицинское заключение.

– Вы хотите сказать, что вы что-то на них обнаружили?

– Как сказать… ― Линдхнет тревожно медлила, ― с тканями Розы всё в порядке, но вот их структура…Я …я…ох… не знаю, как объяснить…

– Что с ней? Я не понимаю, о чём в вы, Линдхнет?

Линдхнет долго молчала, приводя в порядок свое объяснение, но, так и не справившись с этим, сказала:

– Корнелий, давайте я пришлю вам на личный почтовый адрес, куда доступ есть только у вас, пожалуйста!

Корнелий сердился, что его беспокоили в нерабочее время, однако раздражение начало уступать место любопытству. Несколько мгновений доктор перебирал в памяти последнюю встречу со своей пациенткой, повесив молчание, напрягавшее радиолога. Роза тоже говорила о фотографиях, и это не могло ни настораживать.

– Простите, доктор Стурлссон! Но это действительно важно! Просто взгляните, ― прервала мучительное молчание Линдхнет, буквально умоляя, ― понимаете, я сделала это не со зла, но… У нас престижная клиника, и наш посетитель, господин Ротенгоф, не абы кто… Я растерялась…Такого никогда не было… я не понимаю, что это…

Стурлссон совершенно не понимал, о чем она говорит, однако доктор сделал вывод, что во время процедуры Розы, что-то пошло не так, и это отразилось на снимках, что, возможно, оправдывает такое сумбурное поведение Линдхнет, но что было на снимках?

– Хорошо, я скину вам свой адрес по SMS, ― Корнелий снова потер глаза, и, не дождавшись от Линдхнет словесной тирады благодарности, повесил трубку.

Стурлссон быстро отправил последнему входящему номеру свой личный адрес, положил телефон на стол и ушел заварить себе ещё какао.

Когда он вернулся, на его почту уже пришло новое сообщение. С медлительным недоверием мужчина открыл письмо и кликнул на папку с фотографиями, которая была вложена в него. На экране появилось томительное кольцо загрузки, а Корнелий ощутил предчувствие легкой тревоги.

«Что имела в виду эта Линдхнет? Что может быть на снимках?» ― думал доктор, постукивая металлической дужкой своих очков по столу.

Как только томительное кольцо исчезло, Корнелий отбросил свои очки в сторону и уставился на первый снимок.

Обычно на снимках МРТ головной мозг может узнать даже обыватель, однако в данной ситуации установить наличие этого органа у проходящего томографию было затруднительно. Примечательно было то, что сам силуэт остался неизменным, в то время как все, что было внутри, располагалось в хаотичном порядке. Трудно было определить границы отдельных органов и тканей, так как создавалось впечатление, что они превратились в какую-то подвижную жидкость и на фото был запечатлен момент её перемещений.

Доктор Стурлссон отпрянул от экрана, широко распахнув свои близорукие глаза. В груди все сжалось в острый комок замешательства и …страха. В голове всплыло воспоминание о странном поведении фрау Ротенгоф во время последнего приема. На секунду облако сумбурных событий сложилось в весьма рациональную картину, которую Корнелий тут же смешал в кучу снова, не желая признавать невероятное. Он судорожно похлопал ладонью по столу в поиске своих очков. Однако их надевание не улучшило ситуацию.

Доктор Стурлссон два раза глубоко вздохнул и без какой-либо мысли в голове пролистал остальные фотографии.

Остальные фотографии не отличались ничем примечательным, кроме того, что отражали постепенное разрушение рельефа лица и показывали это с разных сторон. А в конце Корнелий пришел к выводу, что кульминацией всего этого сомнительного процесса было достижение обтекаемой формы человеческой головы, словно форма оболочки осталась, а содержание стало единой материей.

Мужчина нажал на крестик последней настораживающей фотографии. Пытаясь придать какое-либо осмысление увиденному, Корнелий в течение нескольких минут внимательно вглядывался в пустоту, лежащую на столе.

Человеческая природа такова, что у всего должно быть свое объяснение и причина. А если его нет, то его следовало бы придумать. Так, древний земледелец сетовал на богов земли, дождя и даже молний из-за того, что в этом сезоне его урожай был весьма скудным, и это было вовсе не потому, что все лето он лежал на сеновале и плевал в небо, вместо того, чтобы поливать свою кукурузу.

Стурлссону тоже хотелось объяснений, однако информация все никак не складывалась в приемлемую картину для его сознания. Корнелий хотел было сам что-то додумать, но что он мог додумать? Он психиатр, а не радиолог, он хорошо разбирался в строении мозга, но не в строении атомов и процессов, которые происходят с ними внутри под воздействием магнитных волн. Что он мог понять, если даже радиолог Линдхнет не понимала?

Все бы было куда проще, если бы не фантастический рассказ неуравновешенной Розы и её озабоченность недостающими фотографиями. Откуда она знала, что их не хватает? Почему была так уверена в их существовании? Почему изображенное на фотографиях так совпадает со словами девушки?

Стурлссон был настроен скептически.

«Не могут человеческие органы так шевелиться!» ― доктор настойчиво стукнул кулаком по столу в оглушительной тишине размышлений. Корнелий нашел свое объяснение.

Роза прислонила голову к стеклу, устремив взгляд далекой задумчивости в чащу высоких сосен. Лучи утреннего солнца скользили по острым изгибам её лица, отбрасывая утомленные тени под скулами. Лицо расслабленно и неподвижно вытянулось, принимая ещё более изможденный вид. Под глазами темнели впалые круги ночных раздумий. И, хотя Роза плотно позавтракала перед отъездом, выглядела она не слишком наполненной жизненными силами. Длинные распущенные волосы были заправлены за шиворот серой толстовки, которая нелепо скомкалась в кучу под грудью. Но девушка не обращала внимания на это недоразумение, находясь слишком далеко от мира, где на ней что-то надето. Не беспокоили Розу и легкие постукивания черепа о стекло автомобиля на небольших дорожных неровностях.

Эдуард величественно и молчаливо сидел за рулем в своих авиаторах, чуть приспущенных на переносицу, чтобы лукавые лучи не щекотали глаза, переливаясь блеском в светло серой радужке. Белая рубашка с подвернутыми рукавами и с парой расстегнутых пуговиц на груди, колыхалась от воздушных порывов из приоткрытого окна. Сегодня у его прически был выходной от геля для волос, поэтому короткие локоны тоже кружились небрежными волнами.

Лидия, устроившись на пассажирском сидении впереди, не нашла занятия лучше, чем выводить малиновой помадой губы поверх своих зажеванных ниток. Эдуарду, казалось, будто она делала это всю дорогу. И, несмотря на то, что Ротенгофы выбрались впервые за многие годы на семейный отдых, каждый был занят своими собственными размышлениями.

В голове Эдуарда все крутились последние слова психиатра о его дочери, поэтому его думы были весьма тягостными и требующими анализа воспоминаний прошлых лет. Что и как могло повлиять на становление болезненного характера Розы?

Бессмысленно утаивать от самого себя, что отношения с женой были внешне искусственными, а внутри эмоционально натянутыми. Никто ничего не говорил, не показывал, не делал, но незримое, неслышимое, неосязаемое напряжение ощущалось всеми клетками тела. Эдуард думал так не только про себя, но и про Лидию. Она говорила одобрительное «Конечно!», но он чувствовал, как где-то за её узкими зрачками прячется «Даже не думай, подлец…».

Мужчина ловил себя на мысли, что ему это все кажется, и он просто ждет осуждения даже от своей семьи. Раздумья о причине заставляли ощущать его удушливый стыд.

Расположившись на сидении за отцом, Роза по-прежнему с внимательной пустотой в глазах продолжала рассматривать величественные вечно зеленые тянущиеся к небу сосны, которые шепотом своих душистых иголок манили всё дальше в глубину лесов вершины Хёронен.

Несмотря на свой угрюмый, впрочем, как и всегда, вид, она была действительно рада вновь посетить уединенную обитель, огороженную несколькими километрами могучих деревьев от людской суеты и навязчивых огней города. Эринтсваген находился в 42 километрах от Цюриха на восток и 11 минутах езды по Ратенштрассе к озеру Егери. Там располагался загородный дом господина Ротенгофа среди нескольких имений других далеко не бедствующих владельцев.

Роза чувствовала себя здесь как на окраине цивилизации, а все потому, что сигналы из внешнего мира доходили сюда лишь благодаря радиоприемникам. Местного населения здесь не наблюдалось, а владельцы своих летних имений предпочли отказаться от технических благ цивилизации во имя покоя и единения с природой. Многие приезжали сюда специально, чтобы посидеть на информационной диете. Роза, в самом деле, любила информационные диеты, потому что искала свой особый сигнал.

Недовольным отсутствием интернета здесь был только Эдуард, потому что ни на минуту не мог оставить свое предприятие без попечения. Господин Ротеноф до сих пор не понимал, как он сможет оставить работу на целый месяц своего пребывания в лесной глуши. Именно поэтому в своем собственном имении в последние пять лет он практически не появлялся, систематически отправляя на летнее уединение только Розу и Лидию. Они, впрочем, встречались там нечасто, и каждая из них была предоставлена самой себе.

«Но в этот раз всё должно было быть иначе. И будет иначе!» ― твердо решил мужчина, поворачивая на однополосную дорогу, ведущую в самую глубь леса.

Среди сосен притаились кустарники, которые украшали пухлой юбочкой их тощие стволы. Периодически попадались крупные папоротники и тогда сосновый прикид выглядел совсем нарядно.

Наконец автомобиль Ротенгофа озарил солнечный свет ― он выехал на поляну, покрытую ярко-зеленым ворсом молодой травы. Несколько коттеджев, территория которых имела невысокое ограждение индивидуального дизайна, стояли в два ряда на отдалении друг от друга. От каждого участка в середину между рядами шла каменная дорога, образуя небольшую улицу. С приближением автомобиля вдали все выше проступали темные вершины гор, чуть задевающие облака, которые сегодня небольшой командой ползли около самого горизонта. Укрытая со всех сторон сосновыми деревьями поляна простиралась всего на полкилометра, но от этого лишь выглядела ещё уютнее. Однако величия этому месту придавали и другие поляны с немногочисленными домиками на невысоких волнах зеленых холмов. И казалось, будто каждая из этих маленьких полянок часть грандиозной природной системы, имеющей свое завершение лишь при столкновении с суровым сужением горных вершин в небесном пространстве на горизонте.

Ротенгоф свернул на каменную дорогу, неторопливо подъехал к деревянному двухэтажному коттеджу посреди поляны и остановил машину прямо напротив дома за ажурным кованым забором с механическими воротами и калиткой. Все пассажиры вздохнули: кто-то с сожалением об окончании увлекательной поездки, кто-то с облегчением от утомительной дороги, кто-то с тяжестью о грядущем неминуемом таскании сеток. Ведь господин Ротенгоф попросил домработниц подготовить дом к их приезду, но оставить его семейство на время этой летней идиллии в частном составе. О чем, возможно, он и пожалел в следующие мгновения.

Нажав кнопку открытия багажника, Эдуард с юношеской резвостью выскочил из своего Лексуса и оглядел масштабы грузовой работы. За ним неторопливо вывалилась Лидия, а за ней выпрыгнула Роза.

– Милая, открой дом, пожалуйста, ― сказал мужчина, протягивая ключи.

За ними потянулась Лидия, но Эдуард протягивал их Розе, поэтому девушка лихо выхватила ключи перед лицом матери и, нажимая на кнопки, стремительно расправилась с гаражом и калиткой и скрылась в зеленеющей садовой арке.

– А ты, будь добра, возьми сумки со своей одеждой, что ты набрала гулять в лесу, ― сказал спокойно Эдуард жене, однако, в голосе все же дребезжало недовольство.

Лидия хмыкнула, отбросила свои жидкие, достающие до плеч, волосы цвета блеклого ореха с проседью (на летний период госпожа Ротенгоф решила отдохнуть от капсульного наращивания) и принялась вытаскивать из багажника две большие сумки и со своими вещами. Лидия выглядела значительно старше своих лет, несмотря на упорные занятия йогой и строгую диету. Она походила на костлявую курицу, которая отчаянно пытается сохранить увядающую красоту при помощи сельдерея, кремов со слизью улиток, цветастых платьев и тяжёлых серёжек, в то время, как по достижении среднего возраста её муж совершенно расцвёл…

Эдуард вытащил другие тяжелые предметы быта из багажника и взвалил их себе на плечи. Вены на его сильных руках очертили рельеф напряжения, а на лоб упала темная, чуть завивающаяся внутрь прядь, которую от откинул изящным кивком головой. Мужчина неспешно проследовал с вещами в садовую арку, где большие листья дикого винограда шелестели, задевая его груз.

Роза, ожидающая семью у двери, следовала глазами за чуть покачивающейся от тяжести фигурой Эдуарда.

Ему было слегка за сорок, и его зрелая красота мужественной суровости походила на последние плоды крыжовника в августе: самые большие и самые сладкие. В них уже не было юношеской кислинки зеленой корочки ранних ягод, и хотелось съесть целиком, а тонкая кожура сама лопалась во рту и таяла косточками, объятыми вязкой нежной мякотью. Но это последние недели самого насыщенного и яркого вкуса прежде, чем увядающее растение сбросит засохшие ягоды.

Едва бы нашлись барышни, которые отказались бы стать объектом пристального внимания его серо-голубых глаз. Правда, в последние годы цвет радужки тяготел к сверкающей стали с огибающей её черной полосой, и при прямом попадании солнечных лучей поблескивал алмазным окаймлением вокруг зрачков, что делало его, однако, ещё более притягательным для дамских сердец. Но сколько бы ни подозревала Лидия, рубашка её мужа скрывала подтянутую упругость мужского тела, к которой давно не прикасалась женская рука.

Роза столкнулась своим блуждающим взглядом с отцом и поспешила взять у него часть пожитков. Эдуард нехотя протянул дочери пару пакетов, чтобы она внесла их в дом. Роза к тому времени избавилась от своей дремучей толстовки. Длинные волосы качались у поясницы, распадаясь плавными движениями на блестящие пряди.

Роза обладала соблазнительной женственной фигурой, которая совершенно не вязалась с постоянно измождённым лицом. И когда она пребывала в размышлениях оно ещё сильнее вытягивалось и сползало вниз, создавая сердито-отягощённый взгляд. Выдающиеся скулы, блеск стальных глаз и изящную вздернутость кончика носа она унаследовала от отца. А от матери, в свою очередь, Роза унаследовала что-то, вероятно, незначительное.

В целом внешность фрау Ротенгоф была весьма своеобразная, однако далеко не отталкивающая юных и не очень воздыхателей. Пухлые губы чаще всего были либо задумчиво приоткрыты, либо цинично поджаты, а надменный изгиб бровей заставлял ощутить окружающих её необъяснимое превосходство. Серьезный не по годам взгляд и выраженная геометрия лица добавляла мужественности её юным чертам.

На самом деле Роза с лёгкостью могла стать первой красоткой любой школы, университета или колледжа, подкрашивая губы помадой и надевая короткие юбки и облегающие платья, однако в выборе одежды она отдавала предпочтение удобству и однотонным чёрным, белым, синим и серым цветам. В частности, Роза имела привычку примерять что-нибудь из гардероба отца. Эдуард, впрочем, никогда не замечал пропажи нескольких рубашек или футболок из его необъятного шкафа деловой одежды, но в скором времени обращал внимание, как хорошо сидит на дочери новая вещица.