Страж южного рубежа

2

Уже два часа группа шла по лесу, отмеряя шагами оставшиеся до лагеря восемь километров, и никак не могла дойти. Монзырев подметил, что привыкшим к пейзажам городских кварталов и асфальтированным тротуарам детям и «барышням», первоначально восхищавшимся видами натуральной растительности и щебетом пернатой живности, стало приедаться вынужденное блуждание по лесным просторам малой родины.

Высадившись из рейсового автобуса, со скоростью пьяного ёжика ехавшего от деревни к деревне, пошли по разбитой лесной дороге, когда Горбыль предложил:

– Командир, давай срежем расстояние. Дорога делает крюк и петляет по лесу, а напрямик через тридцать минут будем на базе.

Услыхав, что уже через тридцать минут они будут в лагере, голодный народ зароптал.

– Сашка, да ты посмотри на наших воспитательниц, у них же шпильки по десять сантиметров.

– Ничего, Анатолий Николаевич, у меня в сумке есть две пары кроссовок. Я поделюсь с девочками, кому размер подойдет, – заслышав о возможности проделать дистанцию в урезанном варианте, сориентировавшись, предложила Галина.

– Ага, две пойдут в кроссовках, а одна на каблуках? Хитропопые красавицы. У кого ноги болеть потом будут?

– У меня шпильки совсем не высокие, Анатолий Николаевич, – белобрысая Анна шагнула вперед, выставив ногу напоказ.

– Ну, коли есть желание торить лесные тропы, переобувайтесь и свернем в лес.

В лес свернули, сверившись по солнцу, компаса ни у кого не было, да, в общем-то, он и не нужен. Часы показывали начало шестого. Через полчаса, шагая по запущенному смешанному растительному массиву, к лагерю не вышли, хотя шли в правильном направлении. Не вышли и за следующие полчаса. Монзырев объявил перекур. Сориентировавшись, докурив сигарету, дал отмашку, снова двинулись, причем темп ходьбы непроизвольно увеличился, всем хотелось есть. Замыкали колонну все те же – охранник Толя, умаявшийся с непривычки лесных блуканий, снявший с себя пиджак и «сверкающий» сбруей с ПМ под мышкой, и Андрей Ищенко – этот свежий как огурчик, хоть повесь ему дополнительный рюкзак на спину.

Монзырев остановился. Из колонны к нему вышел Сашка:

– Командир, что остановился?

– По кругу ходим, Сашок.

– Как так?

– Смотри, видишь, справа бычки валяются? Перекурили, бросили, ушли. Это наши бычки.

– Да не могли мы по кругу идти, шли только прямо.

– Мы шли только прямо, это ты прав. Леший водит.

Сашка недоверчиво посмотрел на начальника, любопытные взгляды детворы тоже говорили о многом. Детишки подобрались в команду те еще. Возраст от двенадцати до пятнадцати лет, воспитаны улицей, со всеми вытекающими. Ни в бога, ни в черта не верят. Ухмыляются.

Род Монзыревых глубоко уходил своими корнями в Ростовскую область, его предки были донскими казаками. В станице, куда его отвозили каждое лето, на все каникулы, и до сих пор люди помнили его прабабку Лизавету – знахарку, прожившую со своим мужем прадедом Монзырева лет до ста, лечившую обращавшееся к ней население близлежащих и дальних станиц.

Он хорошо запомнил рассказанную на вечерних посиделках кем-то из взрослых байку, как однажды к бабе Лизавете, тогда еще молодой красивой казачке, приехали из станицы под Ростовом, посланные богатым уважаемым станичным атаманом, казаки.

– Лизавета Кондратьевна, помоги, сгорает на глазах дочка атамана, к врачам возили, показывали, врачи ничего не нашли. Вянет молодка, на глазах вянет. Атаман заплатит хорошо, не обидит.

И поехала Лизавета. Отчего ж не поехать, коли помощи ждут!

Курень атамана поставлен в центре станицы, и по приезде светила от «деревенской медицины» у дома за плетнем собралась добрая половина станичников. Лизавета Кондратьевна вошла в комнату болящей, пробыла там какое-то время, выйдя, сказала домочадцам:

– Геть с куреня за плетень. И народ отвесть в сторону от ближней станичной околицы.

Слегка побурчав, семейство покинуло родовое гнездо, присоединилось к любопытным, курившим и галдевшим неподалеку от ворот. Дело к обеду, уже и ожидать чуда устали. Когда вот она, ведьма! Станичники видели, как Лизавета вышла из куреня с подушкой, вытащенной из-под головы девицы, в руках. Пошла вокруг хаты, взбивая и теребя ее руками, она что-то тихо наговаривала себе под нос, слов разобрать никто так и не смог, как народ ни прислушивался. После обхода второго круга, из открытой двери дома стали выскакивать мелкие, лохматые существа, похожие на бесов, какими их представляют и по сей день обыватели. Не обращая внимания на собравшихся, существа выбегали через открытые ворота и скачками неслись в сторону околицы. Заголосила мать больной, загудели станичники. Елизавета направилась к воротам, подошла к атаману.

– Что ты голосишь? – устало кинула она безутешной матери, сунув ей подушку в руки. – Подушку сожжешь сама, хвороба уйдет полностью. А ты, атаман, жди сватов по осени, здорова твоя дочь.

Таких баек про бабку Лизавету Монзырев знал великое множество. О многом она и ему рассказывала, поэтому запредельному для разума майор не удивлялся.

– Все встали друг за другом, положили руку на плечо впереди стоящего организма и пошли след в след, – велел он, посмотрел на положение солнца на небосводе, сделал поправку направления. – Двинулись.

Неспешно, стараясь не терять направление – шли. Со стороны могло показаться, что поводырь ведет слепцов. По мере движения Монзырев стал шептать слова молитвы:

«Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое, да будет воля твоя…»

Эти слова он знал хорошо. Это была единственная молитва, которую он выучил, которую в детские годы вдолбила ему прабабка:

«От всех напастей поможет, внучек. Запомни ее накрепко», – прорезался в голове скрипучий голос бабки Лизаветы.

Не отвлекаясь от маршрута, Монзырев заметил появившуюся впереди поляну. Деревья перед ней выглядели уродливо. Стволы были непрямые, выгнутые в разные стороны, некоторые закручены практически в узлы. Вспомнилось название всего этого безобразия:

– Место силы.

Перед взглядом Монзырева предстала прозрачная пленка, будто какой-то извращенец вытянул ее из тонкой резины, через которую в легком мареве едва проглядывался веселенький пейзаж с противоположной – стороны, мало того, на пейзаже казалось струится радуга, как после дождя, так бывает, когда смотришь на свет через мыльный пузырь.

«Чудны дела твои, Господи!»

Толик в раздумье стоял на месте, качал информацию из визуальных источников, когда рука Горбыля слегка сдавила плечо. Требовалось сделать шагов пять, и все прояснится. Вдруг пленка напряглась с противоположной стороны. Перед Анатолием неожиданно, словно из ниоткуда, предстал человек в маскарадном костюме, стилизованном под одежду времен царя Гороха. Судя по всему, для него такая встреча тоже составляла полную – неожиданность, это было видно по шальному взгляду. Незнакомец открыл было рот, чтоб выразить свои мысли по поводу случившегося контакта, когда за его спиной нарисовался еще один персонаж сюрреалистической постановки лесного спектакля, скорее всего скоморох, по другому и не классифицируешь мужика такой стати и в таких шмотках. Толик услышал его проникновенный голос, обращенный явно к первому:

– Молчи, боярин! Если скажешь хоть слово, круг не замкнется. Можешь потерять больше, чем найдешь!

Словно черная туча упала на лицо вышедшему к ним мужчине, он опустил глаза ниц. Анатолий решился заговорить первым, выяснить у ролевиков примерное расположение дороги, когда из дырявой пленки очень быстро просочилась серая пелена, слизнула обоих незнакомцев в один миг, будто и не было никого.

– Сашка, ты их видел, или у меня глюки?

– Видел, командир. Кстати, первый мне кого-то напомнил.

– Давай так, чтоб не в Кащенко попасть, а на дорогу выйдем, считаем, что это ролевики озорничают.

– С натягом принято, Николаич.

Остальной контингент, молча, переваривал увиденное и услышанное. Свое мнение никто не высказал, тем более потревоженная пленка вновь выказала свою целостность и все так же играла радугой на солнце. Ходоки друг за дружкой подошли к ней вплотную.

Протянув к плотной пленке руку, потрогав натяжение указательным пальцем, Монзырев ничего не ощутил и с очередным шагом прошел ее, выйдя на поляну. За ним гуськом втянулись остальные. Не прекращая идти, он оглянулся, ему было интересно, как поведет себя нарушенная мембрана? Отошел в сторону, разорвав импровизированный строй, встал сбоку, пропуская мимо себя выходивших. Причем тех, которые еще не прошли мембрану, он не видел вовсе, как будто из подернутой рябью пелены вдруг показывался очередной человек. Вся группа вышла. На мембране прорисовался непонятный знак, не то иероглиф, не то руна. В голове откуда-то появился ответ на не совсем сформулированный до конца вопрос в мозгах:

«Руна полного закрытия».

Откуда он пришел, кто его подсказал, непонятно.

С опозданием, на ум пришла мысль:

«Наше вторжение может быть опасно, и куда интересно мы вторглись?».

В нескольких метрах от людей пространство стало меняться и как бы светиться. Особенно хорошо было заметно это сияние боковым зрением.

В голове у Монзырева появилась характерная боль, указывающая на то, что прямо в мозг непонятно откуда пошел поток информации:

«Тебя ждут большие проблемы, которые ты будешь решать, иначе вы все погибнете. Вы прошли через мембрану пространства и времени. Идите через поляну дальше вниз по реке. Будет встреча».

Приглядевшись, Монзырев понял, что глюки были только у него, а еще то, что пленка исчезла, испарилась – будто ее не было никогда. Самое интересное, лес за кривыми деревьями был другим, не похожим на тот, который виделся через прозрачную пелену. Распавшаяся колонна реорганизовалась в обступивших его кругом воспитанников. Невысказанный вслух вопрос повис над собравшимися. Головная боль отпустила.

– Что ж к реке, так к реке, – пробормотал он. – Внимание всем, мы находимся в незнакомой местности. Внимательно осматриваться по сторонам. Кто заметит что-то необычное – немедленно докладывать. Громко не разговаривать, не суетиться, слушать команды. Все девушки в середину колонны. Сашка – в головной дозор, расстояние до головы колонны сто метров. Андрей – в замыкании. Направление – прямо, через поляну. Впереди река. Все, пошли.

К реке вышли примерно через двадцать минут, часы, у кого они были, не шли, сломались одновременно у всех. Повернули налево и двинулись вдоль реки по течению. Речка была широкая, с низким противоположным берегом, поросшим камышом, вправо – влево, вдоль берега проходила натоптанная тропа. Через какое-то время почувствовали запах гари. Темнело. Навстречу двигавшейся колонне выскочил Горбыль.

– Командир, что происходит? Во что мы вляпались? Там, за излучиной реки – частокол, я такого еще не – видел, сгорел во многих местах, видел трупы, много. – Одежда странная, посечены холодным оружием, у многих в телах стрелы торчат. За частоколом полуземлянки какие-то, только в центре рубленая изба, да и та на наши не похожа, правда и она качественно пострадала. Где это мы?

– Спокойно, Сашок. Всем в заросли и сидеть тихо. Галина, возьми собаку на поводок. Сейчас разберемся. Андрей, Толик, остаетесь здесь. Сашка, идем, проветримся.

Из своей сумки Монзырев достал два боевых ножа в кожаных ножнах и пристегнул их с двух сторон к офицерскому ремню.

Сашка в темпе расшнуровал парашютную сумку, используемую им как хозяйственный ранец.

– Николаич, погоди минуту.

Вытащил автомат Калашникова со складным прикладом и невскрытый цинк патронов. У Монзырева глаза полезли на лоб.

– Откуда?

– Да вот из командировки привез. В городке не постреляешь. Хранил в гараже. А тут думаю, возьму с собой на всякий случай. Отморозков попугать, если что, вот и попугал.

– Раззвездяй.

– Да, ладно!

Вскрыв цинк, Горбыль сноровисто набивал магазин патронами. В это время Монзырев набросил на себя пятнистую куртку от комка.

Уже совсем другим ходом, словно тени, они исчезли за излучиной речки. Глазам Монзырева представилась картина, схожая с той, которую он видел по фильмам о древней Руси, только вместо рубленых изб за частоколом действительно оказались полуземлянки. Убитых, лежавших возле своих жилищ, было много. На глаза попадались старики, дети, мужчины, одетые точно не по моде двадцать первого века, в лаптях и самодельных сапогах. Монзырев насторожился. Навстречу шел человек, по очертаниям очень похожий на кого-то знакомого.

– Николаич, не сторожись, к тебе я с миром.

– Сергеич? – удивлению Монзырева не было предела. – Ты как здесь?

– Вот и свиделись Анатолий Николаевич. Отошли Александра за остальными. Пусть подходят к веси, только внутрь не заходят, тяжело здесь быть с непривычки. Пусть не боятся – живых здесь нет, а мертвые… – Сергеевич тяжело вздохнул. – Разговор у нас с тобой будет. Думал долгий, а долгий не получится.

– Да уж я понял. Сашок, веди сюда всех. Да пожевать бы им чего.

– Придумаем что-нибудь.

Сашка неторопливо удалился.

– Идем, Анатолий Николаевич, не здесь же говорить.

Сергеич вывел Монзырева через другой выход из деревни. Ворота были выбиты и лежали створами дверей на пыльной полевой дороге. За частоколом росла дубрава, деревья в ней радовали глаз, все как на подбор широкие в обхвате, старик по тропинке повел Толика в глубь ее. Шли ходко. Молча, ни тот ни другой не нарушали этого молчания. Тропинка наконец-то уперлась в открытые ворота огражденного двора, только изгородь в нем составляла все тот же частокол. У ворот лежали четыре мужских трупа в холщовой одежде и лаптях. Сергеич обошел их и вошел в ворота, Монзырев за ним. К виду трупов он привык еще на войне, поэтому никаких эмоций в душе не выразилось. Во дворе с обеих сторон натоптанной площади, прямо из земли возвышались рубленые истуканы, судя по виду простоявшие здесь не одну сотню лет. Справа от ворот находилась небольшая изба, вот в нее-то Сергеич и завел Монзырева.

Обстановка внутри состояла из печи, выложенной из обожженной глины, топившейся хозяином по-черному. Возле окна, где вместо стекла была вставлена слюда, стояла небольшая деревянная кровать, накрытая шкурами животных, и приставленные к столу скамьи. На столе был глиняный светильник, в котором, источая характерный запах, горел жир.

– Садись, Николаевич, гостем будешь.

– Спасибо.

Уселись друг напротив друга.

– Ну, рассказывай, Сергеич, что за хрень такая, куда нас черти занесли?

– Насчет чертей не знаю, а находитесь вы, говоря современным тебе языком, в Киевской Руси. Десятый век вашей эры. И в гостях ты не у сторожа Сергеича, а у волхва и зовут этого волхва – Вестимир. Поговорим?

– Давай, – на лице Монзырева от полученной информации не дрогнул ни один мускул, хотя в душе холодным ветерком потянуло, но после увиденного в деревне он не ставил под сомнение слова этого человека.

– Думал, беседа у нас длинная получится, но время уходит, поэтому потороплюсь. Слушай. Попал я в ученики к волхву еще отроком. Сильным волхвом был старый. Мы дети Даждьбога. Многому он меня научил. Многому, но не всему. Родовичи, за кромку ушли которые, в Ирий, подали мне знак. Веси нашей опасность грозит, а помощь никто не окажет, как ни проси. Оповестил я родового боярина, мол, что придут в начале лета в набег печенеги клятые, как саранча расползутся по весям кривичей, да не внял он словам моим, жирком заплыл, богатством, оттого и погиб. Ведь весь наша – это все равно что пограничная застава в твоем времени, обязана первым встретить врага и сообщить о нападении. Времени было мало. Совет родовичей ушедших, да и не только их, был таков, искать родную кровь в грядущем, они де помогут. Нашел я тебя, потомка нашего, а с тобой и воев твоих. Привел сюда, да опоздал малость. Время не рассчитал, по-разному оно идет там и здесь.

Монзырев хлопнул глазами, не полностью врубаясь в ситуацию.

– А меня ты спросил, козлина старая? Волхв, а товарищам моим за что это все? А детям? Ты что наделал, чудак на букву «М»? – Монзырев схватил Вестимира руками за льняную рубаху.

– Охолонись, Николаич. Дослушай.

– Ну-ну?!

Ослабив хватку, отпустил старика, сверля его взглядом мутных глаз, злость на волхва еще не выветрилась из головы.

– Многие собраны здесь не просто так, вырвал я их из грядущего времени не зря. Что ж, слушай. Горбыль Александр Петрович – погибнет осенью в ноябре месяце, сопровождая из Рязани призывников в часть. В тамбуре электрички получит ножевое ранение в печень от залетного татя, по-вашему, отморозка. Ищенко Андрей Владимирович – в августе этого лета разобьется в районе Коломны на своей старенькой «девятке», откажут тормоза. Федорова Галина Александровна будет взорвана в машине вместо своего отца – крупного авторитета. Майкову Анну Сергеевну зимой изнасилуют «дети гор», потом задушат. Дети, пришедшие с тобой, тоже не все останутся живы к концу сего года, все-таки не из благополучных семей. Нет вас в будущем. Я знаю, что нет.

– А я?

– Что, ты? Ты родович наш, ты воин, обязан помочь своему роду, своей крови.

– Ну что, помог? Вся деревня трупами завалена.

– А теперь слушай, воин. Печенеги не ушли. Наша весь первая. Надо идти вниз по реке, отбить полон, отбить всех, кто остался. Ты это можешь – я знаю. Помоги роду выжить.

– А ты поможешь вернуться назад?

– Ты когда проход прошел, видел на пелене что-нибудь?

– Знак там высветился, вроде восточного иероглифа.

– Врать не буду. Проход закрыт. Если откроется, так только через девять лет. Прости. Ничем помочь не могу. Да и век свой знаю. Не будет меня через девять лет, за кромку уйду.

– Ладно, деваться некуда. Моих-то куда?

– Да вот сюда и приведу. Я думаю, боги не обидятся.

– Ну, тогда с богом. Спешить надо.

– Пусть поможет тебе Перун в делах ратных.

Выйдя к своим, Монзырев сразу же вручил волхву девушек и детей. Несмотря на пререкание Галины, заставил ее уйти вместе со всеми.

Оставшись с парнями, вкратце объяснил ситуацию. Все полезли в сумки за одеждой, прикидывали, что можно использовать как оружие в походе на печенегов. – Приодели Толика, заменив белую рубашку пятнистой курткой, и двинулись вдоль реки, на ходу разделив буханку черного хлеба, оказавшуюся у Андрюхи в сумке.

Ночевали в лесу поодаль от берега реки. Разделив остаток ночи на четверых, несли дежурство – береглись от лесного зверя и лихого человека. Вымотались все неимоверно. Поодаль трещали, ломаясь, ветки прибрежных кустов, не то кабаны продирались к реке на водопой, не то бродил поблизости хозяин леса – медведь, но, несмотря на все это, усталые люди забылись тяжелым сном.

С первыми лучами солнца, пробившимися через листву деревьев, двинулись дальше. Душу Монзырева заботило то, что отряд следует по незнакомой местности, без карты, без проводника. Единственный ориентир – река и натоптанная дорога вдоль нее. Отмечались следы прошедшей по дороге конницы, но количество ее определить было сложно современному человеку.

К полудню прошли километров двадцать. Вдали, по реке, услышали присутствие людей. Монзырев приказал войти в лес. По «зеленке» пробирались, стараясь не создавать шума. Через какой-то отрезок пути более отчетливо услышали присутствие большого числа людей. В просветах между деревьев показались очертания славянской деревни. Поваленный во многих местах частокол ограждения. Метрах в трехстах, свободных от лесной растительности, парни увидали вооруженных копьями и луками не то татар, не то схожих с ними кочевников, в длинных черных одеждах, в остроконечных колпаках, тоже обтянутых черной тканью, было не понять, шлем под ней скрывается или просто шапка из плотного войлока.

Печенеги.

– Распределиться вдоль кромки леса, наблюдаем, – подал команду Монзырев.

Печенежский стан находился на открытой площадке перед деревней. За составленными кольцом и связанными между собой повозками просматривались две юрты из бурого войлока. К повозкам и обратно сновали чужаки, стаскивая и укладывая какой-то хозяйственный скарб из поверженной деревни. Неподалеку от реки Монзырев разглядел еще один лагерь – пленники, это было заметно сразу. Люди сидели прямо на земле, были избиты, некоторые ранены, для удобства конвоирования на большие расстояния привязаны за руки к длинным веревкам. Мужчины, женщины, стариков не было вовсе, к некоторым женщинам прижимались мелкие дети, тех захватчики даже не удосужились связывать. Пленных охраняли печенежские воины. Вместе с охраной стана Монзырев насчитал одиннадцать сторожевых. Лошадей поблизости видно не было.

Анатолий знаками подозвал парней. Отойдя в лес, разместились кругом.

– Докладывайте, кто что увидел.

– Насчитал двадцать семь копченых. Охрана в прямой видимости друг от друга, – сказал Андрей. – Правда, не понятно, почему они уделяют внимание внутреннему кругу и не смотрят по сторонам?

– Это-то понятно. Кого им бояться? За спиной мертвая деревня, основная орда ушла дальше, войск противника на сотню километров нет. Кого им сторожиться? В эту деревушку, судя по всему, будут сгоняться пленные со всей округи. Что еще?

– Лошадей нет. Значит, табун пасут отдельно. Думаю, что где-то недалеко отсюда. Насколько я помню из истории, степняк без лошади плохой воин. Предлагаю разведать, где выпас, и убрать пастухов. Табун по-тихому увести и заняться остальными, проводить «по холодку», – выдал свои умозаключения Горбыль.

– Остальных, считай, три десятка. Не многовато ли на четверых?