Европа 45
- -
- 100%
- +
– Эй, – позвал Михаил тихо по-немецки. – Руки вверх!
Незнакомец вздрогнул. Дрожь передернула его спину, перекинулась на руки и ноги. «Немец» как-то по-собачьи быстро перевернулся на спину и поднял руки, но пистолетов не выпускал.
– Оружие! – приказал Михаил. – Оружие брось!
Побелевшие от напряжения пальцы ослабли. Два парабеллума шлепнулись на землю.
– Встаньте! – подойдя ближе, сказал Михаил.
Тот поднялся, не сводя глаз с красных сапог Михаила.
– Кто вы такой? – все еще по-немецки спросил Скиба.
Неизвестный молчал и все смотрел то на сапоги Михаила, то на автоматы, висевшие у него на груди, однако перевести взгляд выше боялся. Это был человек уже в летах, невысокий, худой, давно не бритый. Гражданская одежда давала основание считать его немцем, бельгийцем или люксембуржцем (Михаил знал, что где-то неподалеку были границы этих двух стран). Оружие наводило на мысль, что это дезертир из армии, порванная обувь говорила о том, что человек довольно долго скитался по лесу.
– Не русский, случайно? – по-русски спросил Михаил.
Молчание.
– Француз?
Ни слова.
– Бельгиец? Люксембуржец? Англичанин?
Неизвестный молчал. Его страсть как интересовали сапоги Михаила – больше, чем автоматы, больше, чем солдатский пояс, унизанный длинными плоскими магазинами.
– Да не смотрите вы на мои сапоги, – не вытерпел наконец Михаил. – Может, вы думаете, что я какой-нибудь барон, который вышел на охоту? Я такой же беглец, как и вы. Советский лейтенант. Зовут Михаил. Фамилия – Скиба.
Последние слова он произнес по-украински и сразу заметил в глазах незнакомца огонек заинтересованности.
– Не земляк, случайно? – спросил Скиба. – Не украинец?
Тот покачал головой. Это уже был успех, и Михаил решил форсировать победу.
– Может, белорус? Поляк?
– Пся кошчь! – хрипло ответил незнакомец. – Да, поляк! Разум у пана на месте.
– Я сразу догадался, что передо мной такая же птица, как и я сам, – засмеялся Михаил.
– Пан ошибается, – насупился поляк. – Я не птица, а майор Войска польского граф Генрих Дулькевич.
– Виноват, товарищ майор. – Скиба, смеясь, вытянулся в струнку. – Я сразу почувствовал, что передо мною майор, а к тому же граф, потому и не чесанул по вас из автомата.
– Не товарищ, а пан, – поправил его поляк. – Какой я вам товарищ?
– Виноват, пан майор. Простите. И благодарю бога, что он помог мне узнать пана даже сзади.
– Прошу прощения, – заинтересованно взглянул на него Дулькевич. – Как пан догадался, кто перед ним?
– А ваши ботинки? Ваши ботинки с продранными подошвами, через которые скалятся панские пальцы! У нас на Украине говорят: «Видно пана по халявам».
Дулькевич снова нахмурился. Этот украинец многовато на себя берет.
– Я полагаю, могу взять свое оружие? – спросил он.
– Да, да, пожалуйста. Только прошу больше не пробовать своих пистолетов на мне. Мое счастье, что из пана плохой стрелок.
– Я просто пугал пана, – пожевал губами майор.
– Верно, – утешил его Михаил. – Верно, и я страшно рад, что не получилось наоборот.
– То есть?
– Что не я пугал пана майора.
– Это намек?
– Нет, нет, – успокоил его Михаил. – Однако разрешите узнать, пан майор, куда вы направляетесь?
– Куда ноги несут, – буркнул Дулькевич.
– А откуда?
– Какое это имеет значение?
– Видите ли, когда человек не знает, куда идет, то должен знать хотя бы, откуда он пришел.
– Я был на «линии Зигфрида», на Западном валу. Вас это удовлетворяет?
– Полностью! И что же там?
– Там я оставил своего лучшего друга подхорунжего Войска польского Казика Марчиньского.
– В этом судьба всех подхорунжих: оставаться, чтобы майоры имели возможность идти, куда их понесут ноги.
– Я иду в Польшу! – чуть не крикнул пан Дулькевич. – А пан Казик погиб. Я тоже мог стать жертвой нелепого случая, но я спасен. Я бился с фашистами как лев! Но эта проклятая «линия Зигфрида»! Там на каждом шагу ловушка!
– Давайте обойдем ее, – предложил Михаил. – Где-то около Аахена она кончается. Пойдемте на Аахен. Все же ближе, чем до Польши. А там Франция, партизаны… Надеюсь, у пана майора есть какие-нибудь личные счеты с фашистами?
– Я прежде всего гражданин, а потом уже приватная личность, – Дулькевич сверкнул глазами и подобрал губы.
– А нет ли у пана майора чего-нибудь поесть? Я голоден, как сто борзых.
– Я тоже, – сразу увял Дулькевич. – В этих проклятых лесах нет ни одного селения, где можно было бы что-нибудь добыть. Просто падаю от усталости и голода.
– А я пропустил несколько деревень, побоялся зайти, – признался Михаил. – И вот кормлюсь, как олень, листьями и кореньями.
– Может быть, пан думает, что я обязан его накормить? – с подозрением взглянул на лейтенанта Дулькевич.
– Сохрани боже! Может, все-таки вместе пойдем на Аахен?
– Я иду в Польшу, – сказал Дулькевич.
– Счастливой дороги! Только туда дальше, чем до Франции, и, кроме того, вдвоем веселее, чем одному.
– Я иду в Польшу, – упрямо повторил Дулькевич.
– Тогда до встречи после войны у меня дома. Приезжайте в Киев. Будете гостем.
Михаил поправил автоматы и двинулся. Потом что-то вспомнил и остановился. Дулькевич стоял на месте и смотрел ему вслед.
– Чуть не забыл, – сказал Михаил. – Зачем мне сразу два автомата? Давайте поменяемся: вам автомат, мне пистолет. Автомат и пистолет – это уже лучше.
– Нет, – покачал головой Дулькевич. – Паново оружие мне не подходит.
– Ну, как знаете, – пожал плечами Михаил и двинулся дальше.
Углубившись в лес, он снова оглянулся и увидел, что Дулькевич все еще стоит на месте. Михаил приветливо махнул ему рукой и больше не оглядывался. Одного товарища послала ему судьба, да и тот, видишь, оказался из тех, кому фунт панского гонора дороже, чем тонна искреннейшей человеческой приязни. Чертов пан!
Тихий, еле слышный треск заставил Михаила остановиться. Он снял предохранитель и направил автомат туда, откуда донесся подозрительный звук. За Скибой кто-то гнался. Частый топот за кустами слышался яснее, ближе, человек тяжело отдувался. Едва успел Михаил стать за дерево, как в девяти шагах от него вырвался из-за кустов пан Дулькевич и понесся дальше.
– Пан Дулькевич! – позвал Михаил.
Он совсем забыл о том, что малейшая неожиданность вызывает в организме Дулькевича шоковое состояние. Забыл и чуть не поплатился за это.
Дулькевич вмиг обернулся, выбросил вперед правую руку и пальнул из парабеллума.
– Да ты что, спятил? – в сердцах крикнул Михаил, прячась за дерево. – Как шарахну из автомата, мокрого места не останется!
Шок у пана Дулькевича прошел так же быстро, как и возник. Майор опустил пистолет и виновато потупился, не отваживаясь подойти ближе.
– Откуда у вас эти привычки старого дуэлянта? – все еще в гневе сказал Скиба. – Палите, как в собственном тире в графском имении. Какого черта вы здесь носитесь?
– Я иду в том направлении, которое мне подходит, – заявил майор.
– Насколько я успел заметить, вы не идете, а бежите, как молодой лошак.
– Я поспешаю.
– Кроме того, именно в этом направлении иду все-таки я.
– Нет, я!
– Тогда, чтобы не разводить дискуссий относительно приоритета и прочих деликатных вещей, я даю вам возможность продолжать поход в избранном вами направлении.
– А вы? – быстро спросил Дулькевич.
– О, для меня в этой миленькой стране тысячи дорог, – успокоил его Скиба.
Он свернул немного в сторону и быстро пошел вперед, не останавливаясь и не оглядываясь. Некоторое время было тихо, потом послышался треск сушняка и тяжелое посапывание Дулькевича.
– Так это снова вы, товарищ? – притворно удивился Михаил.
– Пан! – крикнул майор. – Не товарищ, а пан!
– Так это, значит, вы, пан Дулькевич?
– Ну я, а что? Может, вы мне запретите идти туда, куда я хочу?
– Зачем же запрещать? Однако, если вы не забыли, перед этим я уговаривал, убеждал вас идти вместе, а вы упирались.
– Я не был уверен, что мы пройдем «линию Зигфрида». Кроме того…
– Кроме того?
– Кроме того, я не хотел жертвовать своей свободой.
Пан Дулькевич отвернулся и замолчал. Даже по его спине было видно, как он страдает. Здравый смысл подсказывал: «Придерживайся этого веселого и смелого украинца», – а гонор нашептывал: «Ты, майор Войска польского, и пойдешь в услужение?! Кто-то тебе будет приказывать, будет тебя притеснять?!»
«А, к дьяблу тот гонор!»
– Я хочу идти вместе с паном, – Дулькевич смело взглянул на Михаила. – Надеюсь, мы сможем понять друг друга?
– Вот моя рука, – сказал Михаил. – Рука и слово советского гражданина, что буду помогать вам всегда и никогда не брошу в опасности.
– Слово чести! – торжественно проговорил Генрих Дулькевич, сжимая руку Михаилу.
Руки у обоих были худые-худые, даже словно бы светились. Кожа, кости и жилы. Однако оба они знали: пока в этих руках есть хоть капля силы, они будут нажимать на спусковые крючки и бить, бить фашистов.
– Теперь один маленький процедурный вопрос, – сказал Михаил.
– Прошу, – любезно поклонился Дулькевич.
– Раз здесь собралось двое вооруженных людей, то, очевидно, речь будет идти не просто о сотрудничестве на параллельных курсах, а о прочном союзе?
– Да, – подтвердил Дулькевич.
– И раз уж вы присоединились ко мне, то это, полагаю, свидетельствует о вашей готовности слушаться меня, как слушаются солдаты своего командира.
– Да.
– Однако я хотел напомнить пану, что я лейтенант, а пан – майор.
– О, ерунда! – махнул рукой Дулькевич. – Я был майором ровно сорок три минуты. Когда в сентябре тридцать девятого года на нас напали немцы, я был обыкновенным коммерсантом и занимался поставками военного снаряжения для нашей армии. В тот самый день, когда все должно было кончиться, меня вызвал знакомый генерал и уведомил, что я не просто коммерсант Генрих Дулькевич, а майор Войска польского. Пока я доставал себе мундир, пока подгонял его, пришло известие о капитуляции. Да что тут рассказывать! Пан видел, как я стреляю.
– Я не успел рассмотреть, – засмеялся Михаил. – Приходилось думать об укрытии.
– Еще раз прошу извинения, пан командир, – поклонился Дулькевич.
Упавший с неба
Прадед Юджина Вернера по рождению не был американцем. Он был чистокровным немцем из Пфальца. К тому же, как свидетельствуют некоторые факты из его жизни, неплохим немцем: после неудачной попытки свергнуть монархию в Германии в 1848 году среди изгнанников, простившихся с отчизной, оказался и Иоганн Вернер. Ему было суждено увеличить число американских немцев еще на одного.
Прадед не добился особых успехов на новой родине. Деду повезло больше, и, умирая, он оставил отцу Юджина немного денег, на которые удалось купить небольшую ферму в штате Висконсин. Это был типично немецкий штат. Здесь жили люди, говорившие между собой на языке, который звучал на Эльбе и Рейне, люди эти любили пиво, жирную еду, глиняные трубки после обеда и беседы о международной политике. В милуокском ресторане «Швабенгоф» можно было съесть сосиски, которые ничем не уступали знаменитым франкфуртским. Особенно славился ресторан своей запеканкой из лапши с курятиной, причем кур растили здесь же, в штате, на фермах, которые напоминали баварские или вестфальские хуторки.
Молодое поколение американских немцев постепенно отходило от отцов. Ему не хватало воспоминаний о земле дедов и прадедов. Семейные рассказы об утраченной родине звучали уже приглушенно, в них не было живых красок и тех незначительных на первый взгляд деталей, которые задевают чувствительнейшие струны в душе. Молодежь утрачивала язык своих предков. На улице среди детей звучала английская речь, в магазине – английская, в школе, по радио, в кино, в газете – везде английский язык. Неимоверных усилий стоило родителям научить детей наряду с английским немецкому языку. Не всем это удавалось, многие махнули рукой, будь что будет!
Юджин Вернер родился в семье, которая не могла и не хотела забывать свою бывшую отчизну. Как-никак за нее была пролита кровь их предков! Истинно немецкому воспитанию Вернера способствовало и то, что он с детства никуда не выезжал с отцовской усадьбы, не рвался в Чикаго или Нью-Йорк, а спокойно работал в патриархальном хуторке.
Когда началась война, Юджин, как истый американец, добровольно явился на призывной пункт и заявил, что хочет одним из первых вступить на немецкую землю, чтобы своими руками бить фашистов. Его желание было истолковано своеобразно. Юджина послали в школу разведчиков, после окончания которой он получил чин сержанта.
Когда войска союзников после долгого топтания на месте наконец высадились в Северной Франции, Юджина перебросили на самолете в Англию, на военно-воздушную базу Стенмор. На базе все было американское: самолеты, летчики, «джипы», палатки. Когда-то английские солдаты уходили за моря и океаны, завоевывая для британской короны все новые и новые владения. Теперь пришлось не только стягивать на Альбион свои войска, но даже впустить к себе чужие, чего Англия не делала ни разу в своей истории.
Американцы жили в палатках, в бараках из штампованной жести. Юджин думал, что те несколько дней, которые ему придется ждать до вылета на задание, он тоже будет жить в одной из палаток, однако вежливый подполковник в форме генерального штаба посадил Вернера в «джип» и повез к небольшому городку Нортолт, красные кирпичные домики которого были хорошо видны с базы.
– Там вы отдохнете в интимной обстановке, – сказал подполковник. – Это полезно.
Был ясный летний день, солнце припекало совсем по-американски, Юджин расстегнул еще одну пуговицу форменной сорочки и, лениво жмурясь, посматривал вокруг. Ему нравились и эта узенькая дорожка, по обе стороны которой росла густая высокая трава, и зеленый луг, на краю которого стояли ровные ряды стандартных домиков Нортолта, и небо, чистое, голубое, ласковое.
«Хороша эта Англия!» – подумал Юджин.
Внезапно подполковник остановил «джип», выключил мотор и бросился под машину.
– Прячься! – крикнул он Юджину.
Сначала Юджин ничего не понял. Зеленый луг, сонный городок, теплый ветер и чистое небо – какая здесь могла быть опасность? Но сразу же, как только перестал гудеть мотор, в уши Юджина ворвался новый звук – жуткий, ужасающий свист. Он нарастал с шальной быстротой.
Вернер не был обстрелянным солдатом. Он никогда не слышал, как свистят артиллерийские снаряды, как шелестят мины, как воют бомбы. Он не представлял себе, что может быть на свете такой немыслимый, адский звук.
– Прячься, черт тебя возьми! – еще раз крикнул оторопевшему Юджину подполковник, и сержант, скорее подчиняясь его властному голосу, чем своему страху, вывалился из машины и припал грудью к теплому асфальту.
Свист перешел в рев. Он крошил и рвал голубой простор на куски и бросал их на беспомощную землю, на ошеломленных людей. Юджин теперь хотел только одного: чтобы поскорее все кончилось. Здесь, под маленькой зеленой машиной, он впервые столкнулся лицом к лицу с войной.
Взрыва Юджин не услышал Он только увидел вдруг, что машина как-то странно накренилась и плывет в воздухе. Увидел, что и подполковник, распластав по-жабьи руки и ноги, тоже плывет в воздухе, и только тогда понял, что и сам он больше не лежит на асфальте, а висит между небом и землей. Впереди за какую-то сотню метров от них неведомая сила извергала из глубин земли черную тучу песка, глины и сажи. Туча все лезла и лезла из земли, и Юджину даже надоело это зрелище, он зажмурил глаза. Оскорбленная такой неучтивостью, сила, поднявшая сержанта в воздух, сразу же бросила его наземь, и он услышал наконец звук взрыва – медленный и мощный, в котором слились все небесные и земные громы.
Тишина, которая наступила, была прекрасна. Опять пекло солнце, млел под его щедрыми лучами зеленый луг и хмурил сонные глаза маленький Нортолт.
– Кончилось! – весело крикнул подполковник. – Поехали, сержант! Вы родились в сорочке. Я был в Африке, на Сицилии, но такого видеть не приходилось. Наше счастье, сержант, что мы были ближе всех от места взрыва. Теперь не нам будут рассказывать, а мы сможем сказать кое-что интересное этим штабным крысам. Сейчас они сбегутся.
Действительно, со стороны Стенмора уже показалось несколько «джипов», они во весь опор неслись к месту взрыва.
Подполковник лихо развернул машину у самого края гигантской воронки, соскочил и крикнул Юджину:
– Пожалуйста!
Сержант посмотрел вниз. Широченная, глубокая, закопченная черной сажей прорва, на дне ее еще вился дым, а под ним уже собиралась густая мутная вода. Обожженная, забросанная кусками глины трава вокруг. Изувеченное шоссе без асфальтового покрова, с голыми каменными ребрами основы. И смрад – тяжелый, острый, как в газовой камере.
– Могло быть хуже! – весело сказал подполковник, выразительно поглядывая на домики Нортолта.
Подъехало несколько машин. Из них повыскакивали оживленные американцы и солидные, нахмуренные английские офицеры, должно быть, очень высоких рангов, потому что подполковник вытянулся и козырнул. Юджин тоже козырнул, но сделал это автоматически: он еще не пришел в нормальное состояние.
Офицеры о чем-то быстро заговорили. Юджин слышал слова «тяжелая вода», «захвачена в Норвегии», «немецкие ученые», «возможна новая страшная бомба», но ничего из этого разговора не мог понять. Подполковник, который вез его, выслушав офицеров, уверенно сказал:
– Джентльмены, это просто немецкий летающий снаряд «Фау-1». Я был за какие-то полсотни метров от места взрыва и имею представление о силе и характере действия этой штучки.
– А вы уверены, что это не новейшее оружие, которым грозит Гитлер? – спросил один из офицеров.
Подполковник пожал плечами:
– Это же та самая чертовщина, что летает на Лондон! Хотя «Фау-1» летит, пожалуй, медленнее, переворачивается в воздухе, как жирный индюк. А эта штука несется чуть ли не из стратосферы и падает на вашу голову, как кара божья. Да, ее, пожалуй, не остановишь ни зенитками, ни истребителями, как это вы делаете с «Фау-1». Наверно, не зря болтали немцы про свое новое оружие.
Офицеры еще немного поговорили и разъехались. Подполковник тоже завел машину и, трогаясь с места, сказал Юджину:
– Наверно, сержант, ко всем вашим заданиям прибавится еще одно: вот эти штуковины, что так красиво падают людям на голову среди бела дня с пустого неба.
Через несколько дней Вернера снова привезли в Стенмор. Теперь он уже был не в форме сержанта американской армии, а в чистенькой одежде немецкого железнодорожника путевой службы.
В большой палатке-столовой его накормили вкусным ужином, причем сам повар подходил и спрашивал, что ему подать. Юджин сначала пожелал яичницы из настоящих куриных яиц, а не из порошка. Ему принесли сковородку, на которой шипели и подпрыгивали аппетитные кружки желтков. Юджин поделился яичницей с авиационным техником того самолета, на котором должны были его везти. Техник засмеялся:
– Тебя кормят как на убой.
Потом в той же палатке тот же повар, который был одновременно капелланом авиационного полка, прочитал перед всеми, кто летел в Германию, молитву.
– Господи, – бормотал он, – воззри на людей, что летят в эту ночь, и позволь им счастливо вернуться к нам. С уверенностью будем ждать будущего, зная, что не оставишь нас, господи, в своем милосердии ныне и присно. Аминь!
– Бог, наверно, не понимает молитвы нашего повара, – засмеялся техник. – Когда его выдумали, еще не было ни летчиков, ни наших «боингов».
Перед посадкой техник подошел к Юджину, снял с руки широкий белый перстень и протянул сержанту:
– На счастье.
Перстень был удивительно легкий и такой белый, что даже в темноте выделялся на темной ладони техника.
– Алюминиевый? – спросил Юджин.
– А ты хочешь, чтобы тебе дарили золото? Да и у немцев тоже оловянные или алюминиевые.
– Спасибо, – проговорил Вернер.
– Успеха! Возвращайся.
– Спасибо, – еще раз сказал Юджин, поднимаясь в самолет.
Ночной полет – это полет среди звезд. Звезды висят над самолетом, звезды проплывают внизу, мерцают справа и слева, и начинает казаться, что и ты тоже часть этого бесконечного, величественного звездного царства. У людей, которые летают в мирное время и которых впереди не ждут никакие страхи, главное желание – поскорее долететь. Юджину некуда было спешить. Этот самолет был последней частицей, соединявшей его с родным краем, с людьми, среди которых он родился и вырос. Даже звезды вокруг самолета казались своими, американскими, такими, как и по ту сторону океана. Но как только он переступит порог кабины, оторвется от металлической сигары бомбардировщика, – сразу же окажется под чужими звездами, над чужой землей, полной неизвестных угроз и неожиданностей.
«Боинг» шел не один. Сто, двести, а может быть, и тысяча бомбардировщиков летели в эту ночь на Германию. Осуществлялся план английского маршала авиации Артура Гарриса.
Самолеты шли на большой высоте – что-то около восьми тысяч метров. Пришлось надеть кислородные маски, и Юджин пожалел, что он не сможет съесть сандвич и глотнуть из термоса теплого какао. Он пробовал заснуть, просыпался и снова покачивался на волнах дремоты.
Но вот над дверью в кабину пилотов загорелась красная лампочка – внимание! Нужно готовиться. «Боинг» наклонил нос и нырнул вниз, во тьму, отрываясь от гремящей воздушной армады, приближаясь к притихшей земле. Сержант подключился к переговорной линии, услышал короткое «о'кей!» командира и стал готовить контейнеры. Ему помогли их сбросить, и через мгновение два металлических ящика уже покачивались в темном просторе под куполами парашютов. Юджин пожал руки летчикам, проверил лямки и шагнул к черному отверстию, что-то крикнул, зажмурил глаза и бросился в ночь. Резанул неистовый рев моторов, ударило холодным ветром, рванули под мышками стропы парашюта – и он начал падать на темную, враждебную землю.
Самолеты еще гремели вверху и сыпали вниз пучки лент металлической фольги, чтобы сбить с толку немецкие радиолокаторы. Фольга цеплялась за парашютные стропы, повисла на плечах Юджина, и он приземлился, весь увешанный блестящими лентами, словно американский Дед-Мороз – Санта-Клаус.
Теперь нужно было найти контейнеры с рацией и боеприпасами, выйти к железнодорожной колее и, передав в штаб данные о движении поездов, взорвать несколько мостов в горах.
До утра Юджин просидел под разлапистой сосной, не выпуская из рук автоматического пистолета, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому ночному звуку. Когда рассвело, он посмотрел на карту и отправился обследовать квадрат, где должны были упасть его контейнеры.
Ящик со взрывчаткой лежал у самой железнодорожной колеи, вернее, висел между деревьями, раскачиваясь на прочных стропах. Парашют, изорванный о сучья, надежно служил до конца и не давал грузу спуститься на землю. Юджин выругался. Днем белое полотнище парашюта будет прекрасным ориентиром для поисковых групп (он почему-то был убежден, что о его высадке знает вся Германия, и что сотни специальных команд уже шарят вдоль Рура и Рейна, ищут сержанта американской армии Юджина Вернера). Поэтому он прежде всего полез на дерево и перерезал с одной стороны несколько строп. Контейнер пополз вниз, потянул за собой остатки парашюта. Шелк рвался и трещал, стрелял, как пистолет. Проклятый американский шелк! Юджин решил сначала освободить контейнер, а потом убрать с дерева эти чертовы тряпки.
Было уже совсем светло, когда он закончил работу. Его счастье, что по колее не прошел еще ни один поезд, и поблизости не оказалось немцев. Юджин слез и стал свертывать порванный парашют – надо было закопать его в землю и замести следы.
Вот тогда-то и произошло неожиданное.
Сзади что-то вдруг зашелестело, мягко и упруго прыгнуло сержанту на спину и прошипело на немецком языке, который звучал у Юджина дома и которого сержант боялся сейчас больше всего на свете:
– Хенде хох!
Для раздумий времени не было. Руки его уже поднимались – медленно, словно на них висели двухпудовые гири. Приказ выполнялся безоговорочно, и тот, что был сзади, не имел оснований беспокоиться. На это и рассчитывал Юджин. Его правая рука на полпути изменила направление и, описав резкий полукруг назад, нанесла безошибочный удар. Твердый, как камень, кулак Юджина попал по чьей-то острой челюсти, и человек со стоном свалился. Вторым движением Юджин выхватил тяжелый автоматический пистолет. Мигом обернулся, увидел фигуру, лежавшую у его ног, но не успел рассмотреть, потому что очутился лицом к лицу с другим противником, который целился в него из черного немецкого автомата.
Стрелять! Как в американской дуэли, стрелять первым! И Юджин выстрелил прямо в лицо тому, кто наводил на него автомат.
Странные вещи бывают на свете. Юджин был уверен, что вгонит пулю прямо в физиономию врага, а пуля ни с того ни с сего свистнула в белый свет, как в копеечку, – пистолет в решающий миг почему-то поехал назад, задрав тупое рыльце.