Коронная дата Великой Победы. 75-дневная Вахта Памяти в честь 75-летия знаменательной даты
- -
- 100%
- +
25 июня. С часу ночи до пяти утра Сталин принял 11 человек. Вновь приехал в кабинет в 19.40. Принял 14 человек. Берию, Ватутина, Вознесенского и Кузнецова – дважды.
26 июня. С 12.30 и до 23.2 °Cталин принял 19 человек. По самым скромным подсчётам, в этот день Иосиф Виссарионович провёл свыше пятидесяти телефонных разговоров. (В другие дни – многими больше!) Вообще же телефонные переговоры вождя никем и никогда не фиксировались. А ведь, как говорится, ежу было понятно, что Сталин мог в любое время суток позвонить любому советскому человеку и дозвониться до него!
В этот день решён вопрос об эвакуации тела Ленина.
27 июня. Приняты несколько постановлений ЦК ВКП(б) и Совмина СССР: «О порядке вывоза и размещения людских контингентов», «О вывозе из Ленинграда ценностей и картин Эрмитажа, Русского и других музеев», «О вывозе из Москвы государственных запасов драгоценных металлов, драгоценных камней, Алмазного фонда СССР и ценностей Оружейной палаты».
Красная Армия между тем отступала по всем направлениям. Секретарь Гомельского обкома В.Ф. Жиженков докладывал Сталину: «27 июня группа колхозников Корналинского сельсовета задержала и разоружила группу военных, около 200 человек, оставивших аэродром, не увидев противника, и направляющихся в Гомель. Несколько небольших групп и одиночек разоружили колхозники Уваровического района». Ясное дело, настроения вождю подобные сообщения с мест не поднимали. Он распорядился о создании подвижных контрольно-заградительных отрядов на дорогах, железнодорожных узлах, для прочистки лесов.
Сталин лично ездил смотреть бомбоубежище для руководства страны по улице Кирова, 43.
В Кремле Иосиф Виссарионович находился с 16.30 до 2.40 следующего дня. Шестой день войны (равно как и все предыдущие и все последующие) прошёл для руководителя страны, партии и армии в напряжённом труде. Такой пример. ЦК КП(б) Белоруссии прислал вождю доклад о принятых мерах по эвакуации. Иосиф Виссарионович внимательно прочитал документ (по-иному он никогда не делал!) и позвонил белорусам: «Товарищи, а лошадей вы эвакуировать не собираетесь?» – «Как же, товарищ Сталин, обязательно будем эвакуировать». – «Так почему же о них нет в вашем докладе ни слова?» Вот такая цепкость и собранность по главным делам! Он о сыновьях мог забыть (и часто забывал), но о лошадях – главной тягловой силе страны – и о броневых станах всегда помнил.
К слову, оба родных сына и приёмный Сергеев уже были на фронтах.
28 июня. Сталин собрал членов Политбюро и впервые завёл с ними речь о собственном обращении к народу. Он почувствовал: откладывать объяснение со страной больше нельзя. Люди ждут не дождутся от главного коммуниста ответов на вопросы, что с нами происходит и как стало возможно такое, о чём не допускалось раньше и мысли?
В первую военную субботу Сталин находился в рабочем кабинете с 19.35. Покинул его в 00.50 после долгого разговора с В.Н. Меркуловым. Нарком госбезопасности сообщил, что в тыл отправлено для диверсионной работы свыше полутысячи человек. Ещё столько же готовится. У Сталина побывали больше десятка человек.
29 июня. Этот и следующий дни большинство либеральных историков полагают «пропавшими». Начало этому «пропаданию» положил «великий строитель коммунизма, кукурузник» Н. Хрущёв: «Я знаю, каким героем он (Сталин. – М. З.) был! Я видел его, когда он был парализован от страха перед Гитлером, как кролик, загипнотизированный удавом. Берия мне рассказывал, что Сталин совершенно был подавлен. Буквально так и сказал. “Я, – говорит, отказываюсь от руководства”, – и ушёл. Ушёл, сел в машину и уехал на ближнюю дачу». Вторит «кузькиноматчику» генерал-проститутка Д. Волкогонов: «Документы, свидетельства лиц, видевших в то время “вождя” (почему в кавычках – он и был вождём! – М. З.), говорят, что с 28 по 30 июня Сталин был так подавлен и потрясён, что не мог проявить себя как серьёзный руководитель. Психологический кризис был глубоким, хотя и не очень продолжительным». Наглая и циничная ложь генерала-сволочи!
Да, о падении Минска Берия узнал по радио и доложил Сталину. Тот позвонил Тимошенко, но не услышал от него внятного доклада. Вместе с Молотовым и Микояном Иосиф Виссарионович поехал в Наркомат обороны. Примерно полчаса шёл нормальный разговор. Но Сталина всё больше расстраивало то, что ни Тимошенко, ни Жуков, ни Ватутин совершенно не владеют военной обстановкой на местах. И он взорвался. Анастас Иванович напишет, что после этого Жуков «разрыдался, как баба, и быстро вышел в другую комнату». Писатель И. Стаднюк на основе своих бесед с Молотовым рисует несколько иную картину: «Верно то, что вечером 29 июня Сталин потерял самообладание, узнав, что немцы второй день хозяйничают в Минске. Выходя из Наркомата, он с ожесточением сказал: “Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, всё просрали”». Другой писатель, Н.А. Зенькович, тоже беседовавший с Молотовым, ещё более обостряет стычку Сталина и военных: «Ссора вспыхнула тяжелейшая, с матерщиной и угрозами. Сталин материл Тимошенко, Жукова и Ватутина, обзывал их бездарями, ничтожествами, ротными писаришками, портяночниками. Нервное напряжение сказалось и на военных. Тимошенко с Жуковым тоже наговорили сгоряча немало оскорбительного в адрес вождя. Кончилось тем, что побелевший Жуков послал Сталина по матушке и потребовал немедленно покинуть кабинет и не мешать им изучать обстановку и принимать решения. Изумлённый такой наглостью военных, Берия пытался вступиться за вождя, но Сталин, ни с кем не попрощавшись, направился к выходу».
Давайте из всего выберем середину. Стычка была. Настоящая, мужская. Детали здесь не важны. Другое примечательно. Даже несмотря на то, что вождь убедился в полной некомпетентности руководства Генштаба, он и тогда не потерял самообладания. Вернулся в Кремль, отдал распоряжение об эвакуации из Ленинграда детей. На заседании Совнаркома и ЦК ВКП(б) было принято секретное постановление о переводе 18 наркоматов и главных управлений в восточные районы страны. Было также поручение Молотову переговорить с послами США и Великобритании. Только после этого Иосиф Виссарионович уехал на дачу. А не «сбежал», «укрылся» от своих соратников, «полагая, что они его арестуют». Всё это чушь собачья! Предатели памяти вождя обеляли себя задним числом. Вот что пишет по этому поводу историк А.Б. Мартиросян: «Ведь им же надо было показать, что не Сталин, по их версии, “плохой да дурной на голову”, а они, “кристально” подлые мерзавцы, спасли страну, заставив Сталина вернуться к активной работе! Но Сталин не зря называл их никчёмными котятами, которые ничему не хотят учиться. Так оно и вышло. Ведь даже солгать-то по-умному, мерзавцы, и то не могли. К примеру, даже в изложении одного из самых изощрённо лживых членов Политбюро А.И. Микояна в истории с этими двумя днями Сталин выглядел совершенно спокойным, рассудительным, адекватно воспринимающим обстановку, нормально ведущим полемику и соглашающимся с трезвыми рекомендациями». Потому что прав на века оказался Молотов, однажды изрёкший историку Г.А. Куманёву: «Всем нам очень повезло, что с самого начала войны с нами был Сталин».
30 июня. Совнарком СССР утвердил мобилизационный народнохозяйственный план на 3-й квартал 1941 года. Без Сталина. Хотя вождь этот план и смотрел, сделав на нём 44 пометки. Весь день он провёл на даче в Кунцево. Вопрос с военными он для себя решил. Через Жукова передал, чтобы незадачливого Павлова вызвали в Москву. Это коней на переправе не меняют, а ослов очень даже можно и нужно менять. (Катастрофа на Западном фронте, созданном на базе Западного Особого военного округа, стала одной из самых трагических страниц в первые дни войны. Уже 28 июня были захвачены Минск и Бобруйск, западнее белорусской столицы попали в окружение 3-я и 10-я армии, а остатки 4-й армии отошли за Березину. Создалась угроза быстрого выхода подвижных соединений врага к Днепру и прорыва к Смоленску. Руководители Западного фронта – командующий генерал армии Д.Г. Павлов, начальник штаба генерал-майор В.Е. Климовских, начальник связи генерал-майор А.Т. Григорьев, командующий 4-й армией генерал-майор А.А. Коробков и ряд других военачальников в первые дни июля были отстранены от своих постов, преданы суду Военной коллегии Верховного суда СССР и расстреляны. В сентябре 41-го та же участь постигла командующего артиллерией фронта генерал-лейтенанта Н.А. Клича.) Оставалась ещё важная проблема – выступление перед страной. Кто хоть изредка перо в руках держит, должен понимать, сколь это непростое дело: в такое архисложное время обратиться к народу и быть им понятым. А ведь у Сталина не наблюдалось десятков помощников и полсотни спичрайтеров, что стало дурной модой после туповатого Хрущёва. Вождь сам обдумывал каждое слово. «Товарищи! Граждане! Братья и сёстры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» Таким возвышенным слогом писались тысячи лет назад нагорные проповеди.
Работу над речью прервали приехавшие соратники. Их предложение насчёт создания ГКО Сталин оценил сразу. Берия «подработал» и список членов: Ворошилов, Молотов, Маленков и он, Берия. Председатель – Сталин. «Нужно включить Микояна и Вознесенского. Всего семь человек пусть будет», – высказался Иосиф Виссарионович. Берия возразил: «Если мы все будем заниматься в ГКО, то кто же будет работать в Совнаркоме, Госплане? Пусть Микоян и Вознесенский занимаются работой в правительстве и Госплане». Занятый своими мыслями, вождь не стал перечить. Л.М. Каганович потом скажет: «Мировая военная история не знала такого командования, которое сосредоточило бы в одном кулаке, в одних руках промышленность, сельское хозяйство, железные дороги, снабжение, армию и военную коллегию руководителей. Всё было сосредоточено в одном кулаке – в Государственном Комитете Обороны. Мы все были помощниками Сталина по всем делам». Остаётся добавить, что воюющая Германия ничего даже близко не смогла противопоставить ГКО.
1 июля. В открытой печати опубликовано постановление Верховного Совета СССР, ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об образовании Государственного Комитета Обороны». Первое его постановление – «Об организации производства средних танков Т-34 на заводе “Красное Сормово”». К 1942 году должно быть выпущено 3000 машин. И они будут сделаны! Потому что Сталин понимал: воевать нам предстоит ещё очень долго. Примечателен в этом смысле приказ НКВД СССР, вышедший в это же время за № 00837 о формировании 15 стрелковых дивизий для передачи их в действующую армию. Сталин перестал доверять руководству Наркомата обороны и вскоре, как мы знаем, взял на себя все его функции. Когда Жукова отправляли на фронт, он спросил почти скептически Сталина: «А кто же будет осуществлять руководство Генеральным штабом в такой сложной обстановке?» – «Не волнуйтесь, товарищ Жуков».
Уже цитируемый здесь Мартиросян так комментирует сухие строки приказа № 00837: «Пять стрелковых дивизий формировались в Московском военном округе. То есть Сталин уже знал, что в результате бесславного командования армейского генералитета войска вермахта могут докатиться до Москвы. За счёт кадров НКВД уже тогда начали формироваться горнострелковые дивизии. Сталин и Берия предвидели один из основных векторов гитлеровской агрессии после Москвы – на Кавказ».
А 3 июля 1941 года Сталин обратится по радио к народу. Далеко не лучший оратор – не Цицерон уж точно, он тем не менее содержанием своей речи сумел вдохновить веру соотечественников в то, что враг будет разбит, а победа будет за нами: «Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом. Вместе с Красной Армией поднимаются многие тысячи рабочих, колхозников, интеллигенции на войну с напавшим врагом. Поднимутся миллионные массы нашего народа. Трудящиеся Москвы и Ленинграда уже приступили к созданию многотысячного народного ополчения на поддержку Красной Армии. В каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага, мы должны создать такое народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся, чтобы своей грудью защищать свою свободу, свою честь, свою Родину в нашей Отечественной войне с германским фашизмом.
Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной Армии, нашего славного Красного Флота!
Все силы народа – на разгром врага!
Вперёд, за нашу победу!»
Таким образом, в самые первые и самые критические дни войны Сталин все её проблемы взвалил на свои плечи, не увиливая ни от трудностей, ни от ответственности. И, слава Богу, ни разу за всю войну не терял присутствия духа, своей поистине стальной воли, которая, опять-таки что бы кто ни говорил, ни писал, была малой динамо-машиной в гигантском механизме воюющей страны. Другой вопрос, что работала та динамо-машина не всегда самым эффективным образом по нашим нынешним понятиям, но иной объективно, ни в державе, ни в армии, не наблюдалось. Ведь это же факт, что за долгие годы войны не появилось личности, которая хотя бы приблизилась к масштабу и уровню Сталина. При том, что условия в то время для государственного и полководческого восхождения выдались, согласимся, весьма неплохие.
И последнее. В основу данной публикации положены сведения, почерпнутые мной из двухтомника историка Павла Фёдоровича Николаева «100 дней Иосифа Сталина». Этот замечательный труд я основательно проштудировал. А вам, дорогие друзья, это вряд ли удастся. Тираж книги – 200 экземпляров. Издана она на скромные средства историка-энтузиаста, который переработал ради своих «100 дней…» труды 243 авторов. Более масштабного исследования начала Великой Отечественной войны у нас нет.
День 7-й
Сапёр Зиновий Гердт
Гвардии старший лейтенант Зиновий Гердт проходил службу в должности начальника инженерной службы 81-го гвардейского стрелкового полка 25-й гвардейской стрелковой дивизии. На фронт он ушёл добровольцем. Но юношу с техническим образованием зачислили на специальные краткосрочные сборы по обучению сапёрному делу при Московском военно-инженерном училище. По их окончании Гердта направили на Калининский, затем – на Воронежский фронт.
…Конечно, я полюбил его за «великого Паниковского». И до сих пор мне сдаётся, что это – лучшая роль Зиновия Ефимовича. (Настоящая фамилия – Храпинович Залман. Гердт – материнская. В Киеве на пересечении Прорезной и Крещатика стоит памятник Паниковскому, прообразом которого послужил Зиновий Гердт.) А он так не считал и, как мне представляется, даже немножечко обижался оттого, что большинство людей ассоциировали его именно с гусекрадом, «сыном лейтенанта Шмидта». Но, наверное, как пишущему человеку невозможно знать, как его слово отзовётся, так и играющему не дано по-настоящему оценить свою игру. Любимой же ролью Гердта был Кукушкин из фильма П. Тодоровского «Фокусник». Зиновий Ефимович мне рассказывал:
– Я всем журналистам твержу это: Кукушкин – лучшее, что сыграл в кино. По двум причинам: эта картина – сильнейшее потрясение в моей жизни, и больше мне такой роли не сыграть по причине возраста. Плюс ещё судьба именно с этой ролью подарила мне двух замечательных друзей – Петю Тодоровского и Шуру Володина. У меня много друзей, приятелей ещё больше. Просто душа такая – нараспашку, и людям, наверное, это нравится. Вот вы выказали некоторое знание моего скромного творчества, и как мне отмахнуться от общения с вами? Но эти два мужика – особь статья. Их дружбой я горжусь. Тодоровский в 1965 году поставил в Одессе свой первый фильм «Верность», и я сразу, заочно в него влюбился. И когда мне передали, что этот самый Тодоровский хочет пробовать меня в каком-то фильме (разумеется, в эпизоде, кто же мне даст роль главную), я как-то внутренне напрягся, насторожился. И стал ждать. А нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Наконец прислали сценарий. Мы с женой Таней его прочитали, и я чуть не обомлел: моя главная роль Кукушкина! Как будто кто хорошо меня знающий специально для меня всё это сочинил! Но мудрая моя Таня говорит: «Зяма, не придумывай себе глупого расстройства на пустом месте!» И я ведь тоже не лыком шит: понимаю, что рассчитывать на такой фарт – не с моим еврейским счастьем. Так что взял себя в руки и приготовился к эпизоду с сатириком. Что тоже было бы неплохо. А потом Петя сам пришёл на мой спектакль. Мы так вежливо с ним раскланялись. Он спросил: «Что у вас с ногой?» – «Была война». – «Война, говорите. А зачем вам в таком случае играть сатирика? Вам сам Бог велел играть главную роль!» Ну, что вам, Мишенька, сказать, я, ей-богу, чуть не зашёлся от радости. Но как честный и, надеюсь, порядочный человек я не мог самодовольно промолчать. И заметил режиссёру: «Дорогой мой Пётр Ефимович! Боюсь, что никто не позволит вам так крупно меня осчастливить». Как в воду глядел. Всё начальство студии горой встало против меня. Через много лет Петя передал мне высказывание одного из замов тогдашнего председателя Госкино: «Что за глупость вы себе позволяете, Пётр Ефимович? Будут у вас евреи учить русский народ, как ему жить!» Это было так глупо, простите, по-жлобски, что я даже не обиделся. Однако фильм мы титаническими стараниями Петра сделали. И уже готовую ленту стали кромсать просто по репликам, по словам бдительные цензоры, а имя им тогда было – легион. Не знаю, помните ли вы то место, где Кукушкин обходит стороной своего начальника. Того это взбесило, и между ними проходит следующий разговор: «Зашёл бы ты, Кукушкин, ко мне. Мы же однокашники, мы бы обо всём договорились. Попросил бы меня, что бы я для тебя не сделал? И ставку сделал бы, и сольный концерт сделал бы!» Кукушкин ему отвечает: «Я к тебе никогда не приду». – «Но ведь человек зависит от общества». – «От общества – да. Общество платит мне за мою работу. И поручило тебе выплачивать мне деньги. А ты хочешь, чтобы я был благодарен за это лично тебе. Вот этого не будет». Так вот весь этот эпизод вырезали, мы потом остатки переозвучивали. Подобного тогдашние начальники никак не могли стерпеть – что общество главнее и важнее, чем они.
– Вам никогда не казалось, что актёром вы стали случайно? Что сложись по-иному расклад планет или их парад, и вы бы могли заняться учительством, писательством, медициной, юриспруденцией…
– Вы, наверное, правы. Актёром я стал, не сильно над этим задумываясь. Увидел объявление и последовал его призыву. В годы моей юности мы свято верили всему, что писалось в газетах, книгах, говорилось по радио. Меня при поступлении спросили, знаю ли какое-нибудь стихотворение. Я знал, меня и приняли. Могу сказать, что мне ещё повезло в том смысле, что в наш ТРАМ электриков в ту же пору, что и я, пришли два тридцатилетних человека – Валентин Плучек и Алексей Арбузов. Потом я стал членом студии Арбузова. Его пьеса «Город на заре» дала мне почувствовать себя актёром. Но грянула война. Я ушёл на фронт, как и девять других наших студийцев.
– То есть при желании могли и «откосить» от службы?
– Да вы что! Ничего другого мы тогда и в мыслях не могли допустить! «Откосить»! Да тогда даже слова такого не существовало. Служить в армии, защищать свою страну – девяносто девять и девять десятых юношей таких, как я, грезили этим. Служить мне выпало в сапёрной роте, командовал взводом. В шикарное февральское утро сорок третьего года под Белгородом, когда наша рота отражала очередную танковую атаку, меня и моего замечательного комиссара Николая Ефимовича ударило осколком снаряда: меня – в ногу, его – в глаз. Там, на белгородской земле, мне и лежать бы вечно – и день был несчастливый, 13-е, – если б не молоденький санинструктор Верочка Володина. Впрочем, обо всём этом я написал в своей книжке. Я вам её обязательно подарю, если Таня разыщет ещё хотя бы один экземпляр.
– Там есть и про ваших одиннадцать операций, самые важные из которых выполняла ведущий хирург Боткинской больницы Ксения Винцентини – жена знаменитого конструктора Сергея Королёва, и про то, что повреждённая нога стала короче на восемь сантиметров?
– Да, я свои мытарства по госпиталям подробно описываю.
– Наверное, не в самом лучшем настроении вы возвращались с фронта?
– Сказать по правде, настроение моё было в те годы сложным. Вместе со мной вернулись ещё два студийца, а остальные ребята упокоились на той войне вечно юными. И я, конечно, радовался, что остался жив, чего там скрывать. А с другой стороны – калека, с театром придётся распрощаться. Я же не мальчик, понимал прекрасно, что инвалидность и сцена несовместимы. И это обстоятельство не прибавляло оптимизма. Но однажды случайно увидел выступление перед ранеными кукольной группы Образцова. Он тогда в Новосибирске наладил целое учебное подразделение по подготовке артистов-кукольников для фронта. Причём моё внимание привлекли вовсе даже не сами куклы, а ширма, за которой работали артисты. Сердце, знаете ли, ёкнуло: вот где можно будет спрятать мою хромоту.
…Один из сотен тысяч сапёров Великой Отечественной Зиновий Ефимович Гердт умер глубокой осенью 1996 года. Позвонил я вдове Татьяне Александровне аккурат на сороковины по Зяме. Мы долго его вспоминали. Действительно уникальный был актёр. Ясное дело, что любой творец – уникален. Но Гердт, как он сам любил повторять, – особь статья. Более ста ролей в кино, и лишь одна главная. Десятки озвученных ролей. Режиссёры порой специально сочиняли для Гердта хотя бы эпизод. Вспомните «Место встречи изменить нельзя». Изначально братья Вайнеры назвали свой роман «Эра милосердия». И рассуждения о такой эре вложены в уста Гердта далеко ведь не случайно. Вообще этот актёр умел даже коротенький эпизод облагородить своей особой библейской печалью. Но и особой, гердтовской дерзостью отличался. Среди актёров ходила байка. В семидесятые годы прошлого века в моде были встречи членов правительства с творческой интеллигенцией. И вот на одном из таких сборищ председатель Госплана СССР Николай Байбаков стал учить собравшихся, как им следует правильно петь, танцевать, играть со сцены. Примечательно, что вся эта «учёба» проходила во время ужина – столы, естественно, ломились от выпивки и закуски. Когда Байбаков кончил вещать, Зяма (к этому времени он уже успел изрядно «нагрузиться», поскольку любил «это дело») попросил слова. Речь его прозвучала примерно так: «Большое вам спасибо, дорогой товарищ Байбаков, вы очень многому нас научили. Ваши советы и указания совершенно незаменимы, их важность и актуальность просто невозможно переоценить. Мне даже трудно представить, как мы до сих пор обходились без ваших указаний. Слепыми котятами были – одно слово… Я только позволю себе кое-что заметить. Вы, товарищ Байбаков, были мудаком, есть – и, очевидно, останетесь им навсегда». Народ весь дико испугался. Послышалось: «Зяма, сядь! Зиновий, уймись!» – «Дайте мне договорить до конца: я давно не видел живого Байбакова!»
Между тем Гердт всегда радовался, если рядом с ним оказывались профессионалы в любом деле. Однажды сказал: «Уметь любить чужой талант – это тоже талант». В другой раз признался: «Знаете, что раздражает? Так как я стар, люди меня внимательно слушают, потому что считают очень умным. А на самом деле это не так. Посмотрите на меня и крепко запомните: умные люди выглядят как раз наоборот».
Сам Зиновий Ефимович был высочайшим профессионалом. Как чревовещатель при кукле, он подарил свой голос множеству персонажей, но наиболее знаменит самовлюблённый конферансье из «Необыкновенного концерта». Без преувеличения Гердт завоевал в этой роли мировое признание. (Спектакль занесён в Книгу рекордов Гиннесса.) В каждой стране он умудрялся вести партию конферансье на местном языке (а то и диалекте!), и был столь убедителен, что простодушные зрители – и в Америке, и в Японии, и повсюду – свято верили, что актёру их язык известен в тонкостях.
Однако они имели дело с виртуозным звукоподражанием: этим искусством Гердт владел в совершенстве. «Скольким языкам можете подражать?» – спросил я его однажды. «Строго говоря, любому».
А ещё Зиновий Ефимович помнил невообразимо великое количество стихов. Говорил мне, что если под настроение и хорошая компания, а ещё когда чуть-чуть «принять на грудь», то может читать, как тот анекдотический поп выпивать «на воздусях до бесконечности». То есть в буквальном смысле слова он не представлял себе своих возможностей по времени, которое мог потратить на воспроизведение поэзии русской и зарубежной. Кому с ним посчастливилось общаться, знает, что Зяма мог декламировать бесконечно.
Народный артист СССР, фронтовик Зиновий Гердт – кавалер орденов «За заслуги перед Отечеством» III степени, Отечественной войны I степени и Красной Звезды. А ещё он – почётный гражданин Себежа.
День 8-й
Неповторимая война Стаднюка
Нынче я расскажу вам, дорогие друзья, об «особой» войне большого советского писателя Ивана Фотиевича Стаднюка. Не исключаю, что некоторые из вас не согласятся с такой оценкой. Спорить не стану. О другом скажу. У нас в стране, да и в мире, вы не найдёте больше литератора, который писал бы главную книгу своей жизни «Война» (Книга 1, Книга 2, Книга 3, «Москва, 41-й»), имея консультантом выдающегося советского политического, государственного и партийного деятеля, блестящего дипломата, одного из высших руководителей ВКП(б) и КПСС, правую руку Сталина – Вячеслава Михайловича Молотова (Скрябина). Вы себе на минуточку вообразите хотя бы приблизительную ценность той информации, которую запросто ведь мог получить Иван Фотиевич у человека, который общался со всеми историческими деятелями ХХ века: Черчилль, Рузвельт, Шарль де Голь, Гитлер. Со Сталиным был на «ты»…