Галлиполійскіе разсказы

Семеро

Весною

Другъ

Володя

.

Основой для подготовки текста послужило оригинальное изданіе, выпущенное издательствомъ главнаго правленія Общества галлиполійцевъ въ 1926 году въ Бѣлградѣ въ Русской Типографіи на Космайской, 15.

Настоящій текстъ подвергся лишь незначительной корректурѣ, не связанной съ содержаніемъ произведенія.

Выпускъ подготовленъ командой интерактивнаго издательства «Чёрная Сотня».

«Чёрная Сотня» – книжное издательство, основанное двумя студентами въ 2013 году. Наша Миссія – возстановленіе и возвращеніе въ Россію литературнаго, культурнаго и научнаго наслѣдія русскаго зарубежья, а также трудовъ, которые по тѣмъ или инымъ причинамъ не переиздавались въ совѣтское время.

© Издательство «Чёрная Сотня», 2018 г.

Офиціальное сообщество ВъКонтактѣ

www.vk.com/chernaya100

Интернетъ-магазинъ издательства

www.chernaya100.com

Семеро[1]

Я просматривалъ сегодня свою записную галлиполійскую книжку. Перелистывалъ пожелтѣвшіе, уже отрёпанные по краямъ, листы старой тетради и невольно задержался на одномъ мѣстѣ… Привожу запись полностью, замѣнивъ только фамиліи вымышленными.

До захода солнца ещё далеко, а въ землянкѣ темнѣетъ сразу. Сѣрые камни, изъ которыхъ она сложена, какъ губка впитываютъ темень, становятся чёрными. Тогда землянка – колодезь.

Наша землянка на самой вершинѣ холма; выше насъ только руины греческой церкви, гдѣ мы работаемъ, да новое зданіе греческой школы, гдѣ теперь помѣщается лазаретъ «Бѣлаго Креста».

Въ землянкѣ насъ семеро, и сложена она изъ камня и плитъ, которыя мы собрали тутъ же среди развалинъ. Нѣкоторыя изъ мраморныхъ плитъ старыя, времёнъ древней Эллады, то ли изъ храма, то ли съ кладбища, по стёршимся надписямъ не разобрать теперь… Камни сложены безъ всякой скрѣпы, щели засыпаны землёй, а перекрыта землянка тростникомъ, кусками желѣза и дёрномъ. Во время дождя она промокаетъ, но мы довольны своей работой и гордо зовёмъ её «циклопической постройкой».

Греческій священникъ папасъ Григорій, у котораго мы работаемъ, эксплуатируетъ насъ вовсю. Мы подносимъ тяжёлые камни для каменщиковъ-грековъ и вывозимъ землю. За 11 часовъ такой работы онъ долженъ платить по 7 драхмъ. При расплатѣ по субботамъ онъ всякій разъ старается удержать съ каждаго изъ насъ по одной драхмѣ. Цѣль удержанія намъ неизвѣстна, и мы всегда протестуемъ.

Папасъ Григорій знаетъ, что мы офицеры, но почему-то зовётъ насъ «стратегіозъ» – солдатами; такъ, видно, удобнѣе. Съ языкомъ мы быстро освоились: кромѣ «драхмы» и «лепты» знаемъ, что «кали спера» по-гречески значитъ – добрый вечеръ, а «кали мера» – доброе утро. Греки же никакъ не могутъ усвоить русскій языкъ, и даже наши «да» и «нѣтъ» имъ трудны, такъ какъ привычныя покачиванія головой при этихъ словахъ у нихъ имѣютъ обратное значеніе. Если мы отрицательно качаемъ головой, то здѣсь, на Востокѣ, это означаетъ какъ разъ согласіе, утвержденіе; наклоненіе головы прямо – отрицаніе. Однако мы безъ особаго труда понимаемъ другъ друга и свободно обходимся имѣющейся въ нашемъ распоряженіи наличностью словъ. Сегодня, напримѣръ, когда папасъ Григорій скомандовалъ намъ: «элеваваторъ», мы сразу поняли, чего онъ хочетъ. Мы вмѣстѣ съ каменщиками образовали длинную цѣпь и, стоя на лѣсахъ, перебрасывали изъ рукъ въ руки черепицу. Труднѣе всего пришлось мнѣ, такъ какъ я стоялъ на самомъ краю крыши и отъ усталости боялся оступиться. Въ общемъ работа по сравненію съ прежней не была тяжёлой, но утомила насъ своимъ однообразіемъ.

Въ открытую дверь землянки видно, какъ торопливо прячется за бугромъ красный, словно выкупавшійся въ крови, шаръ. Въ послѣдній разъ холоднымъ золотомъ встрепенулась вода и сразу потемнѣла.

На дворѣ мартъ, а вечера выдаются холодные. Свѣтъ отъ тлѣющихъ углей не можетъ пробиться до стѣнъ; освѣщены только наши лица. И оттого, что землянка всегда мрачна, Глѣбъ каждый вечеръ говоритъ одно и то же.

– Галлиполи – колодезь, на днѣ котораго томятся обречённые. Что же дальше? Ну, хорошо, работа у грековъ, отъ которой ноетъ спина и сочатся кровью руки. Неизбѣжно, и потому – понятно. Но дальше что?..

Потомъ, какъ всегда, онъ говоритъ о неоконченной работѣ, о томъ, что, не будь войны и революціи, онъ давно былъ бы приватъ-доцентомъ, а не штабсъ-капитаномъ, который теперь никому не нуженъ, котораго зачѣмъ-то завезли и бросили въ Галлиполи. Глѣбу труднѣе всего осознавать, что онъ – носитель высшихъ цѣнностей – долженъ заниматься физическимъ трудомъ, который его принижаетъ… У Глѣба русая бородка и красивое интеллигентное лицо, но когда онъ начинаетъ философствовать, лицо становится безпомощнымъ, простымъ, и онъ напоминаетъ тогда обиженнаго мужика. Больше всѣхъ говоритъ Глѣбъ; остальные слушаютъ или вставляютъ короткія реплики. Нефединъ цинично сплёвываетъ и вмѣстѣ съ плевкомъ озлобленно выбрасываетъ:

– Надо, господа, хоть иногда быть честными съ самимъ собой. Надо признать, что случай въ жизни каждаго изъ насъ – всё. Всѣ плыли по теченію. Случайно – здѣсь; случайно – не у красныхъ…

Оба брата Петровыхъ всегда переглядываются молча. Они никогда не спорятъ; что-то важное, давно рѣшённое, молча хранятъ про себя. И только Ивановъ съ Кузнецкимъ упрямо твердятъ, что надо держаться въ Галлиполи, не отрываясь другъ отъ друга, во что бы то ни стало. Противъ ума Глѣба имъ не устоять, и они обычно кончаютъ такъ: «какъ хочешь, а мы остаёмся».

Глѣба пугаетъ привычка. Мы привыкли уже; мало того, у насъ уже есть свои радости: первыя заработанныя деньги дали возможность купить мыла, табаку и сахару… Втянемся, привыкнемъ и зачеркнёмъ многое изъ прошлаго.

Глѣбъ – типичный русскій интеллигентъ и любитъ поговорить; Нефединъ вторитъ короткими плюющими фразами:

– Боролись съ коммуной, а сами живёмъ коммуной, ѣдимъ изъ общаго котла. Боролись съ рабочими, и сами рабочими стали… Иронія судьбы. Оттого, что всё время плыли по теченію. Иниціативы не было… Теперь спасеніе – въ личной иниціативѣ… Ужъ если я обречёнъ быть рабочимъ на чужбинѣ, такъ дайте мнѣ возможность выбора труда, а не связывайте при этомъ дисциплиной и строемъ…

Такъ каждый вечеръ послѣ трудового дня мы ведёмъ бесѣды на тему о смыслѣ Галлиполи.

Мелка галлиполійская бухта, и огромный трёхтрубный «Ріонъ» бросилъ якорь далеко отъ берега. Въ страстной четвергъ мы распрощались на пристани.

Случилось это много раньше, когда наша землянка какъ-то сама собою раздѣлилась на уѣзжающихъ и остающихся. До этого мы молчаливо согласились избѣгать острыхъ вопросовъ, говорили мало, но на пристани не выдержали. Моросилъ мелкій, холодный дождь, и Глѣбъ почему-то сказалъ, должно быть, чтобы что-нибудь сказать:

– А въ Бразиліи сейчасъ тепло. Зимы тамъ не бываетъ… – потомъ улыбнулся: – въ дѣтствѣ училъ, что тамъ пампасы какіе-то… Теперь вотъ, самъ увижу.

Помолчали.

– Кофейныя плантаціи… На кой чёртъ онѣ мнѣ нужны… Вѣдь я, братъ, носитель другихъ, высшихъ цѣнностей. Не будь войны и революціи…

– Остался бы, Глѣбъ, – замѣтилъ я. Но вмѣсто отвѣта, онъ вдругъ заплакалъ:

– Не презираешь? Слабый я человѣкъ, но не плохой…

Мраченъ былъ и Нефединъ, то и дѣло выплёвывалъ фразы: «Скорѣй бы. И чего тянутъ, сволочи!» Братья Петровы спокойно ожидали погрузки на фелюги; они про себя знали что-то…

Мы возвращались втроёмъ…

Весною[2]

(Изъ «Галлиполійскихъ этюдовъ»)

Въ этотъ пасмурный день, когда плакало небо и раздавались рѣдкіе, мѣрные удары колокола, тоскливо и безотрадно было дома, въ землянкѣ…

Въ старенькой сѣрой церкви много народа. Серьёзныя лица молящихся шепчутъ слова старыхъ молитвъ, а мысли гдѣ-то далеко, далеко…

– «Духъ цѣломудрія, смиренномудрія, терпѣнія даруй ми, рабу Твоему…»

Нѣтъ, Господи, не могу. Какъ забыть, какъ простить, гдѣ взять терпѣнія?..

Я ухожу изъ церкви.

Грязныя улицы, грязное небо, грязное море… Далеко на рейдѣ огромный и мрачный, какъ тюрьма, трёхтрубный «Ріонъ». Мнѣ некого провожать, и я просто пришёлъ посмотрѣть.

Ихъ много. Это – просто несчастные люди. Бѣдныя дѣти обнищавшаго народа, всюду гонимыя и нежеланныя. Они не выдержали тяжёлыхъ испытаній, и отчаянье шепнуло имъ, что неизвѣстность лучше дѣйствительности.

Кто они, взыскующіе града?.. Они долго и молча шли по тернистому пути. Градъ показывался то совсѣмъ близко, то неясно мережилъ въ туманѣ. Уже видны были золотые купола церквей, слышенъ былъ трогавшій сердца долгожданный, мягкій благовѣстъ колоколовъ…

Но яркое лѣто смѣнялось печальной осенью… Размокли дороги, липкая грязь приставала къ ногамъ, и густые туманы обволакивали дороги… Невиденъ становился градъ; но шли молча, не оглядываясь, вѣрили, что рано или поздно будутъ на вѣрномъ пути… И вотъ на этой большой и вынужденной остановкѣ они впервые обернулись на пройденный путь.

Сомнѣніе, утрата вѣры?.. Не знаю. Я слушаю ихъ разговоры.

– Имѣлъ полную возможность оставаться у большевиковъ. Служилъ бы въ Совнархозѣ, да не могу. Противно стало. Добровольно ушёлъ. На границѣ поймали, къ стѣнкѣ ставили… Всё-таки ушёлъ, и не жалѣю…

– Не жаль и мнѣ прострѣленныхъ ногъ и лёгкаго, и голодъ не пугаетъ… Да дальше что же?.. Снова походъ, снова мы сдѣлаемъ всё, что въ нашихъ силахъ, а въ тылу снова спекуляція, предательство, и снова не по нашей винѣ бѣжать, бросая больныхъ и раненыхъ…

– Да, въ Ростовѣ два госпиталя сожгли… А Новороссійскъ, а теперешняя расправа въ Крыму?..

– Одному погоны вырѣзали, а другой за его спиной богатѣлъ, валюту скупалъ. Всё – для Россіи, говорили…

– Да и гдѣ она, настоящая Россія?.. Тамъ, гдѣ подъ угрозой разстрѣла Интернаціоналъ поютъ? Та, что въ атаки на насъ шла, подгоняемая латышами?.. Тѣ, что заранѣе унесли ноги отъ всѣхъ передрягъ и до сихъ поръ не оставляютъ насъ своими совѣтами?.. Или наши буржуи, для которыхъ паи берлинскаго трамвая такъ же дороги, какъ и заводъ, брошенный въ Кіевской губерніи?..

– Знали вѣдь, что голодаемъ, оборвались, обовшивѣли, а вѣдь ни одного куска мыла не могли прислать.

– Спасибо, американцы пожалѣли…

– Американцамъ это ничего не стоитъ. Они могутъ.

– А наши развѣ не могутъ?.. Э, да что говорить… Пусть ничего не даютъ. Всё потеряли, перенесёмъ и это…

– А всё-таки тяжело и больно. Ещё дальше будешь отъ Россіи… Не скоро увидишь её, да и увидишь ли вообще?.. Тяжело сознавать, что на праздникѣ воскресенія ея тебя не будетъ!..

Въ сторонѣ понурая солдатская масса.

– Ѣхать назадъ въ Россію, пока въ ней большевики, мнѣ никакъ невозможно… Можетъ, и не разстрѣляютъ, а не могу я жить подъ коммуной. Хозяинъ я, понимаешь…

– Да, тамъ только одна шантрапа и можетъ управляться. Серьёзному мужику тамъ дѣлать нечего. Опять же комитеты, комбѣды, развёрстка – разбой чистый…

– Семейство тамъ осталось… Дѣтушекъ особливо жалко. Что-то тамъ съ ними… Ну, да будь что будетъ, а только съ коммуной мнѣ не по пути.

– А тамъ, въ Америкѣ, сказываютъ, народъ вольный. Большевиковъ и въ поминѣ нѣту. Займусь хлѣбопашествомъ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Изъ «Юбилейнаго» № 11 «Вѣстника Гл. Правленія О-ва Галлиполійцевъ». Ноябрь 1924 г.

2

Прочитано авторомъ въ пасхальномъ номерѣ «Устной Газеты» въ 1921 году въ Галлиполи. Впервые было напечатано въ № 2 газеты «Галлиполи». Бѣлградъ. 8-го апрѣля 1923 г.