Мортэм

Он не смотрел на Крауна. Алые глаза были прикованы к тому, кто стоял на другом конце площади. К тому, кого он искал.

Мэлон двинулся вперёд. Медленно. Тихо. Шаги почти бесшумны — только шорох гравия под ногами. Воздух вокруг него остывал — дыхание вырывалось паром, хотя холод не тревожил его уже тысячу лет.

Безымянный не побежал. Он стоял и смотрел, как приближается Вестник. В его глазах больше не было дерзости. Было что-то другое.

— Вот и встретились, — произнёс он. — Послушай, ты же умнее их. Зачем это продолжать?

— Прежде чем мы продолжим начатое, я хотел бы знать, — ответил Мэлон ровно. — Как ты отрёкся от Великой Воли?

— Мне кажется, мы не были созданы ею. Мы нечто большее, чем посланники этой — Безымянный поморщился, подбирая слово, — этой лжи. Вы же не из своих соображений ей следуете? Она неправильна.

— Нам не дано судить. Они сами выбрали этот путь.

— Мне-то можешь не лгать. — Голос Безымянного стал жёстче. — Великая Воля была нужна, я согласен. Она выполнила миссию, принесла мир в эти земли. Но потом она сама стала душить эти земли, потому что создана подавлять. А когда подавлять стало некого — она взялась за своих. И вы ей помогли.

— Мы явились в час нужды. Мы ничто для этого мира — лишь орудие.

— Если я не повинуюсь ей, значит, я создан не её орудием. — Безымянный шагнул ближе. — Значит, у нас другой Создатель. Нас покорили. Заставили думать, что мы созданы для этого. Но ты только посмотри на нас — мы все разные. Каждый со своим даром. Будь мы просто орудием, мы были бы схожи, как эти клинки.

Мэлон молча вытащил кинжал. Лезвие тускло блеснуло в сером свете.

— Это мало что меняет. Признаться, я никогда не сражался с подобным себе. И я не знаю, чем это кончится. — Он поднял глаза на Безымянного. — Но я рад, что здесь именно я. Пока мои братья выполняют волю, забирая обычных существ, мне удостоена честь забрать ценную жизнь.

Он атаковал первым. Тело размылось в воздухе — Мэлон преодолел разделявшие их метры за одно биение сердца. Ладонь, больше похожая на когтистую лапу, рванула к горлу. Безымянный ушёл перекатом, пропуская удар над головой, и с колена ткнул кинжалом в бок противника. Лезвие скользнуло по плоти Вестника, не оставив даже царапины. Мэлон развернулся мгновенно и ударил локтем наотмашь. Безымянный блокировал предплечьем — глухой звук разнёсся по площади.

— Да уж Бьёшь наверняка. Твои умения — да в благие цели, — прокомментировал он, отскакивая на пару шагов.

— Считаешь себя героем? Защитником угнетённых? — Мэлон наступал. Удары сыпались с неестественной скоростью: рубящие, колющие, рваные — смертоносный танец. — Дай им волю, и они вновь начнут грызть друг друга. Кто за власть, кто за ресурсы, кто за кусок хлеба.

— Я не пойму: ты пленник или сторонник? — Безымянный слегка запыхался, но насмешки в голосе не убавилось.

— Я не могу иначе. Я создан для этого. — Мэлон бил экономно, без единого лишнего жеста: основанием ладони — в грудь, в рёбра, в солнечное сплетение. Безымянный отводил удары, но его отбрасывало всё дальше. — Когда мы пришли, мы видели, от чего спасаем этот мир. Три армии, что отдавали жизни, губили земли, убивали невиновных — и всё ради гордости, ради крупицы наживы. Они не заслуживают другого.

— У тебя просто нет выбора. И ты придумал оправдание тому, что делаешь. — Безымянный сплюнул кровь. — Только правдой от этого оно не становится. Ты завидуешь им. Завидуешь их свободе.

Мэлон замер. На долю секунды — но этого хватило. Безымянный сократил дистанцию и нанёс удар кулаком в лицо. Мэлон перехватил его руку и с хрустом вывернул запястье. Кинжал выпал. Безымянный вскрикнул, но тут же ударил второй рукой — в горло, туда, где пульсировали красные прожилки. Вестник пошатнулся. Хватка ослабла. Он отпустил сломанную руку и отступил.

— Мне кажется, всё проще, — прошептал Безымянный, тяжело дыша. — Осознавая, что не можете противиться, вы придумываете оправдание. Только правдой это не становится. Никто не вправе диктовать такие условия. Мы выше людей, возможно. Но не лучше. Их хотя бы не смогли подчинить, как вас.

Мэлон посмотрел ему в глаза. На миг алые прожилки вспыхнули ярче. И Безымянный замер. Глаза его расширились. Он опустил взгляд вниз — на свою грудь, на руку, что медленно покрывалась серым, зернистым налётом. Камень пополз вверх, пожирая плоть, сковывая суставы. Он не мог пошевелиться. Тело перестало слушаться.

— Надо было так сделать сразу, — тихо произнёс Мэлон. Голос его был ровен, но в нём слышалась усталость. — Ты способный. Но ты своенравный, наглый и надменный. Ты останешься здесь навеки камнем — как знак для всех, что будет с теми, кто ослушается. — Он помолчал, глядя, как серость затягивает лицо собеседника. — Но мне жаль.

Он стоял и смотрел, как его враг — его брат — полностью превращается в камень. Красные прожилки на его коже горели ярче обычного или это просто казалось из-за серого света. Лицо оставалось бесстрастным. Но пальцы, сжимавшие кинжал, дрогнули.

Сзади подошёл Краун. Он молчал, не зная, что можно сказать, да и нужно ли.

— Я сделал своё дело, — произнёс Мэлон, не оборачиваясь. — Дальше — ваше. Карать людей, не карать — мне всё равно.

Он обратился в птицу и, взмахнув крыльями, направился прочь.

Краун остался один. Рыцари позади приходили в себя, стонали, пытались подняться. А он стоял и смотрел на статую — на того, кто только что был живым, дерзким, свободным и кто теперь застыл камнем посреди мёртвой улицы. На лице каменного человека застыла странная гримаса — не ужаса, не боли, а скорее горького удивления.

Краун смотрел долго. Очень долго. И где-то глубоко внутри, в том месте, куда он давно запретил себе заглядывать, что-то сжалось — туго, как сжатый кулак.