Угроза 4.0?

– Тебе выдали еще один крупный аванс, ты обязан его отработать, – давал установку агент, тыча пальцем в зеркало. – Только бы не попасть на крючок или, еще хуже, – не возиться с дезой. Если деза, то тогда все напрасно.

Переодевшись в свою невзрачную и не привлекающую внимание одежду, контрразведчик взял куртку и перед тем, как надеть проверил в ней потайные карманы, чтобы они были готовы. В этот момент дверь его комнатушки резко открылась, в нее без стука и приглашения с важным видом зашел Петр Степанович. Максим снимал у него эту маленькую комнатку потому, что контора на жилье выделять деньги отказалась. Молодому агенту нормальные жилищные условия не полагались. Тратить те небольшие деньги, которые зарабатывал младший клиентский менеджер Артем, на съем отдельного жилья Максим не хотел, он рассчитывал, что такое положение вещей ненадолго и, как только он докажет свою состоятельность, все изменится.

– У меня там вода с порошком осталась, полы мыл. Она нормальная, чистая, я ж полы постоянно мою, пачкаться не успевают. В ванной оставил. Если тебе надо бери, заодно тоже помоешь, чтобы свежачок был в комнате. – Для убедительности при словах о свежести пожилой мужчина согнул руку в локте и сжал кулак на уровне между глазом и ухом.

Петр Степанович, невысокий, коренастый мужчина, с белесыми глазами и постоянно грязной головой. Накрахмаленная старая кремовая рубашка подчеркивала болезненную красноту кожи. Максим съязвил про себя, что краснота эта от любви мыть полы с порошком. Хозяин квартиры считал это своей особенностью, мудростью, которую он приобрел с жизненным опытом, и, само собой, находил в этом способе массу полезных преимуществ.

– Хорошо, спасибо, но, только если потом, мне сейчас уходить, – холодно ответил квартиросъемщик.

Максим с пониманием относился к загонам пожилого мужчины. Однако ему не нравилось, что этот человек – яркий представитель старой советской закалки, по инерции ушедшей эпохи – не признавал прав на частную жизнь, личное пространство и прочей, по его мудрому мнению, чепухи. Нередко без стука и разрешения он вторгался к своему квартиросъемщику или проникал в комнату, когда Максима не было дома. Что Петр Степанович искал во время таких рейдов, известно было только ему самому. Агент догадывался, что скорее всего пожилой мужчина, напротив, хотел убедиться в отсутствии того, что подтвердило бы его опасения. У страха глаза велики, поэтому, по мнению Петра Степановича, обнаружить в комнате Артема, к примеру, использованные шприцы было чуть ли не наименьшим из опасений. Именно с такими токсичными, побочными явлениями обрушившегося на Россию либерализма Петр Степанович ассоциировал данную ему по факту рождения свободу. По всей видимости, круто изменившийся уклад жизни людей в России, за которым последовали упадок нравов и губительная интерпретация свободы, закрепили в нем твердое убеждение о преимуществе саморазрушившегося режима. В отсутствие эмпирического опыта ему не дано было понять, что из себя представляет и чему служит наличие естественных для человека прав. Как Петр Степанович отказывался понимать суть современных технологий, предпочитая доверять тому, что скажут. Точно так же из тех же источников он жаждал регулярно получать нелепые обоснования нарушения своих прав, нередко преодолевавших границу здравого смысла. Именно так ему удавалось сохранять внутренний баланс, не задавать вопросы и не искать на них ответы, которые его огорчат.

Хоть агент и закрывал свою комнату на ключ, он в соответствии с профессиональной этикой не исключал варианта такого визита, ведь в квартире был как минимум еще один ключ. Контрразведчик предусмотрительно поставил растяжку из обыкновенной нитки, закрепленной по бокам двери пластилином, чтобы входящий срывал эту нить незаметно для себя, и очень скоро обнаружил вторжение.

– Хорошо, что у меня ствола нет, а то старик бы нашел и ментов вызвал, – рассуждал про себя агент, спускаясь по лестнице.

Максим вышел во двор и направил свой ход к автобусной остановке. Выпавший снег таял. Повсюду досаждала мерзкая слякоть, было сыро, и поднялся холодный ветер. Оздоровительное фланирование до метро решено было отложить до более приятной погоды, появление которой, однако, в ближайшее время не предвиделось. Агент доехал до большого парка, вынырнул из подземки и, преодолев смешное расстояние, устремился вглубь деревянных голышей. Место встречи с куратором было выбрано в малопосещаемой части заказника, месте, недоступном оку статичного наблюдения, а в такую погодку еще и безлюдном. Приближаясь к назначенной точке, агент с удовольствием обнаружил, что сейчас тут и вправду ни души, а теснящаяся полоса деревьев укрывает место встречи от случайных глаз. Макс прогулочным шагом подошел к скамье – на ней сидел пожилой мужчина в темно-серой шляпе из шерстяного фетра, перетянутой потертой черной лакированной лентой. Сидящий мужчина был одет в кашемировое темно-серое пальто, с черными пуговицами, воротник был задран так, что почти доходил до шляпы и едва оголял лицо, оставив место только острому взгляду, напоминая забрало. На ногах у куратора были старомодные шерстяные брюки и лакированные до блеска коричневые ботинки. Мужчина сидел так, словно наслаждался видом вдали, его выдавало только то, что из-за гущи деревьев никакой дали не было видно. Максим подошел вплотную, но мужчину это не заинтересовало, и он продолжал неподвижно сидеть и наслаждаться отвратной погодкой. Агент окинул взглядом скамью – она была сырая, местами покрытая полугнилой опавшей листвой. По правилам встречи он должен был присесть рядом как бы невзначай. Максим тяжело выдохнул, стряхнул рукой мокрые листья и сел почти на краешек, чтобы как можно меньше запачкать джинсы. Посмотрев мимолетом на седока, он заметил, что тот предусмотрительно постелил под седалище теплую подстилку. Макс еле заметно ухмыльнулся, признав бесконечную правоту опыта.

Молодой человек, подсевший к немолодому, достал из кармана смартфон и начал в нем ковыряться. Подул сильный ветер, но деревья лишь слегка покачнулись, словно он прошел сквозь них. Грозный гонитель туч рассердился, издав глухой гул недовольства отсутствием листвы, его вечно новых приятелей, обязывающих деревья податливо реагировать на появление могучего друга. Молчание продолжалось еще около семи минут, пока наконец мужчина в летах по имени Геннадий И. не положил ногу на ногу и не выдохнул выдохом, который обычно бывает у недовольных стариков.

Немолодой мужчина был дядей Максима, самым дорогим человеком на всем белом свете, заменившим Максиму отца.

***

Геннадий И. забрал Максима в возрасте тринадцати лет из дома матери, когда та умерла. Женщину звали Людмила, жили они бедно, в небольшой квартире полуразвалившегося двухэтажного дома, классифицируемого в обиходе как «сталинка». Все происходило в маленьком городке, относительно недалеко от озера Байкал, в недоступном для цивилизации месте. Это был очень тяжелый период в жизни мальчика, который не знал своего отца. От матери в адрес другого родителя он слышал только нецензурные ругательства. Людмила считала, что отец Максима бросил их, и болезненно реагировала на вопросы и разговоры о нем. В особенно трудные минуты тяжелой судьбы она с особым презрением отзывалась об отце мальчика. Людмила считала те мимолетные отношения глупой выходкой, а себя наивной дурой, что было самыми мягкими высказываниями в памяти сына. Максим ощущал, как в такие моменты мама холодела к нему и даже не пыталась этого скрывать. Людмила об этом потом горько сожалела, но через какое-то время все повторялось вновь. На ее долю, как и большинства российских женщин глубинки, выпала тяжелая судьба, настолько тяжелая, что обычный человек столько вынести не может. Людмила и не вынесла, в возрасте 33 лет она скоропостижно скончалась, врачи сказали, что не выдержало сердце. От чего именно умерла мама, Максим понял спустя годы, он понял, что сердце было кульминацией множества патологий.

Родители Людмилы рано ее покинули, не оставив после себя ничего, но благодаря неравнодушной пожилой благодетельнице, приютившей подростка, взросление Людмилы прошло без нужды и голода. Но с взрослением в голове задул юношеский ветер, и темпераментная девушка перестала ценить оказываемую ей помощь. Людмила была хороша собой, общительна и любопытна, а потому, несмотря на уговоры благодетельницы, предпочла учебе веселье. Вскоре пожилая дама скончалась от старости, девушку больше никто не поддерживал и не опекал. Людмила сразу после похорон встретила загадочного мужчину и влюбилась без памяти, плодом их скоротечного романа стал Максим. Отец Максима по неизвестной причине исчез в день рождения сына, и девушка осталась одна с маленьким ребенком на руках, без работы, поддержки и с сердцем, разорванным в клочья. Это была юношеская любовь, самая горячая и безумная, та, что лишает рассудка. Как и полагается, счастье в такой любви было скоротечно, а после него боль выжигала внутренний мир, оставив пепелище нервозности и истерических припадков.

Маме Максима без образования и связей приходилось перебиваться случайными заработками. Гордость удерживала ее от падения на дно, даже голод не убедил бы ее переступить через себя. Найти папу маленькому Максимке было задачей невыполнимой, а порой еще и мерзкой. Из всех дееспособных мужчин маленького городка две трети были алкоголики, остальные близки к этому состоянию. Все те, кто не стремился разрушить свою жизнь бесцветным ядом, были либо женаты, либо уже покинули город. Пару раз Людмила позволяла себя соблазнить гостившим в городке состоятельным мужчинам, делала она это не из легкомыслия или низменных желаний, перед ней маячила хоть и призрачная, но надежда вырваться из этого болота нищеты, пьянства и мерзости. Те мужчины, видя, как девушка жаждет лучшей участи и что ради этого она на многое будет согласна, повели себя с ней как обычные подонки, наобещав перспективы, а после уйдя по-английски. Людмила была хороша собой, и поэтому девушки городка ее не любили, паскудно распространяя про нее неправдоподобные, грязные сплетни, часто придумываемые в ходе застолья. Она могла бы уехать, может, даже в Москву, но одной, с маленьким ребенком, в чужой город, где нет никого, кого бы знала она, это был слишком большой риск, на который она не решилась. Чтобы прокормить себя и Максима, Людмила работала на двух, а иногда и трех работах. Одно время ей даже пришлось побыть сторожем. Вакансий мужских профессий хватало, так как многие мужчины предпочитали отведенное им судьбой время проводить в пьяном угаре. Однажды девушке предложили должность секретарши у местного «авторитетного» бизнесмена с достойной оплатой. Людмила с радостью согласилась, но в первый же день ей было прямо сказано, что за достойную оплату она должна была пожертвовать своим достоинством. В тот же день Людмила вернулась на должность сторожа.

Максим же рос как все обычные дети, мало кто из местных жил лучше, поэтому мальчик не чувствовал себя обделенным. Людмила, несмотря на трудности, в целом была любящей матерью, она заботилась о своем ненаглядном Максимке, как она его ласково называла, и пыталась уделять ему время, даже когда смертельно уставала. Мальчик видел маму редко, большую часть времени он был предоставлен себе, но, когда она возвращалась с работы, для него это был настоящий праздник. Жили они вдвоем дружно, и Максим, с малолетнего возраста уже многое понимая, старался слушаться маму, чтобы не усложнять ей и без того сложную жизнь.

Со временем экономика страны повзрослела и трудности понемногу начали отступать. Людмила нашла нормальную работу в транспортной компании, сделала в квартире небольшой ремонт, купила Максиму новые тетради, книжки, фломастеры и даже подала свои документы в институт на заочное отделение. Жизнь начала налаживаться, но у судьбы были другие планы на нее, своего долгожданного подъема девушка так и не увидела. Трудности прошедших лет, нанесенные злыми языками тысячи обид, принятые близко к сердцу, годы тяжелой работы, плохие условия жизни и отсутствие нормальной медицины истощили ее организм. Когда все уже шло неплохо, она начала часто болеть. Болезни возникли на фоне годами испытываемого стресса, гордыней удерживаемого глубоко внутри души. Ее худоба приблизилась к опасной черте, а кожа стала неестественно бледна.

В один из обыкновенных ясных дней Максим возвращался домой со школы и увидел у калитки старую ржавую машину скорой помощи, а возле нее милицейский бобик. Он зашел в подъезд с обшарпанной краской и увидел, что дверь в его квартиру открыта, а на пороге стоят какие-то люди. Любопытство быстро сменилось волнением, когда взрослые, словно не замечая мальчика, равнодушно игнорировали его вопрос «Где моя мама?».

Максим нашел маму на кухне, она неподвижно лежала на полу. Тело Людмилы было накрыто белой простыней, из-под которой была видна только ее нога, цвет кожи уже приобрел бледный оттенок. Мальчик бросился к маме и, расталкивая, пытался ее разбудить, отказываясь понимать произошедшее. Осознав, что мама больше не очнется, ребенок впал в истерический припадок, он начал кричать и плакать навзрыд.

Мальчика не смогли успокоить. И милиционеры, не придумав ничего лучше, отвезли его в детскую комнату милиции. Хотя все в отделении считали, что мальчик быстро выдохнется, спустя несколько часов ничего не изменилось. Максим не мог успокоиться, а милиционеры даже начали спорить на деньги о том, на сколько у него хватит сил. Вопли надоели дежурному, и он вызвал скорую, прибывший санитар вколол мальчику успокоительное, и тот, уснув, проспал несколько часов.

Следующий день Максим находился в этом злачном месте, куда приводят беспризорных детей, маленьких хулиганов, юных наркоманов и прочих покинутых, до которых взрослым нет никакого дела. Родных у мальчика не осталось, и в отделении он ожидал представителей органов опеки. В тот день Максимка стал Максимом, нет, он не возмужал и не окреп, просто что-то в нем угасло. Что-то детское, беззаветное и легкое навсегда оборвалось в мальчике и покинуло его, как осенний листочек, отрываясь от ветки, начинает обратный отсчет своему существованию. Максим очень рано открыл глаза на облик мира, повернувшегося к нему той стороной, которую видят такие, как он, ставшие никому не нужными дети-сироты. Он возненавидел всех и вся, возненавидел весь мир, а самое главное, своего отца, которому захотел причинить столько же боли, сколько тот причинил его маме, той боли, которая, как он считал, забрала ее у него.

Так просто и неумолимо наступил переломный момент в жизни человека. Никто и никогда такого не ждет, никому не ведомо маршрутное расписание судьбы, определяющей отведенный путь. Одних путь ведет в погибель, других на вершину, третьи счастливы, что не познали ни того, ни другого. Куда путь вел Максима, ему в тот момент было безразлично. Маленький, беззащитный ребенок, только что лишившийся матери, получил еще один удар, удар бесчеловечного безразличия от мира взрослых. Психолога в штате милиции маленького городка не было, а пьяные милиционеры уделяли внимание ребенку только в перерывах между пошлыми и циничными насмешками над бедами других.

Представитель органов опеки из областного центра так и не приехал, видимо, у него были дела поважнее. Максим уже много часов сидел в углу на деревянном стульчике, спинка и сиденье которого были обиты неприятной тканью, со временем покрывшейся дырками от сигарет и зажигалок. Максим медленно ковырял из них поролон и пальцами скатывал его в кусочки. Тяжелая рана его души, высеченная тупой, оглушающей болью, нокаутировала, мальчик был подавлен. Детские забавы и развлеченья мальчику тринадцати лет в одночасье перестали быть интересны. Все, что он знал раньше, прекратилось в один миг, ни его школьные друзья, ни соседи, ни кто бы то ни было еще уже не имели никакого значения. Максим хорошо понимал, что никто из тех, кого он знает, за ним не придет, у этих людей есть свои дети, а Максим им чужой. И он не знал никаких родных, кроме троюродной сестры мамы, о которой она упомянула лишь однажды. Людмила никогда с ней не общалась, и мальчик не ждал, что она объявится. Он сидел на этом жестком, неудобном стуле, в окружении грубых, равнодушных к его горю людей, и мысли, что за ним никто не придет, накатывали на него волнами снова и снова. Под воздействием глубочайшей психологической травмы, ощущая себя самым одиноким существом на планете, Максим оказался на грани душевной болезни.

Вечером мальчик остался в комнате один. В коридоре за дверью послышался разговор, в комнату кто-то зашел, но у маленького Максима это не вызвало интереса, и он продолжал ковырять стул. Тем временем человек подошел к деревянному столу в двух метрах от мальчика, стол напоминал школьную парту. На столе стояла грязная посуда и остатки, если это можно так назвать, завтрака. Максиму дали сосиску на вкус как бумага и кусочек плавленого сыра с ломтиком хлеба. Мальчик под уговорами толстого милиционера, кожа которого была покрыта пятнами, согласился позавтракать, но смог выпить только полкружки чая и откусить кусок сосиски, больше в горло ничего не полезло. Недоеденный завтрак так и остался в тарелке на краю стола. Человек, посмотрев на эту импровизированную трапезу, с сожалением выдохнул, там же взял табуретку и сел напротив мальчика. На минуту воцарилась тишина.

– Здравствуй, Максим, – сказал мужчина, его голос был спокойным и мягким, совсем не таким, как у дяденек милиционеров.

Максим не отреагировал, ему было все равно, что происходит вокруг, но мужчина не продолжал, похоже, он прекрасно понимал, что мальчику пришлось пережить, и знал, что давить было нельзя. Незнакомый человек терпеливо ждал, не произнеся больше ни слова. Поначалу мальчик не придал всему происходящему значения, на протяжении целого дня много разных людей ходили туда-сюда по своим делам, мало ли кто это, посидит и уйдет. Но мужчина, не навязываясь, твердо стоял на своем. Максим чувствовал его взгляд и удивился, когда спустя долгое время тот даже не пошевелился. Прошло больше тридцати минут, и все это время они сидели в комнате одни, друг напротив друга. Для мальчика время шло иначе, оно, как и все остальное, не имело никакого значения. Понемногу мозг начал оживать от тяжелого сна наяву и вырываться из забытья, в мальчике просыпалось природное любопытство. Он медленно, с опаской поднял голову – перед ним сидел худощавый мужчина с каштановыми волосами, кромка которых местами редела сединой. Лицо у него было немного узкое, скорее прямоугольное, оно было приятное, а его тонкие усики придавали солидности и важности. Глаза маленькие, серые, Максим не заметил, как засмотрелся в эти глаза, они показались ему бесконечно грустными, но добрыми. Незнакомец был одет в костюм темно-рубинового цвета, почти черный, на ногах были лакированные туфли, начищенные до блеска, в руках он держал небольшую шляпу. Уловив вопросительный взгляд мальчика, мужчина спокойно пояснил:

– Максим, я твой дядя, я брат твоего папы.

От этих слов в мальчике наступило замешательство, его пульс стал ритмичен, а к голове начала приливать кровь, дыхание участилось.

– Я выехал, как только узнал, что случилось. Представляю, как тебе сейчас плохо, – продолжил дядя, стараясь говорить как можно мягче.

Запекшиеся губы Максима пошевелились, словно он хотел говорить, но потерял дар речи. Во рту пересохло, и он не смог ничего сказать.

– Я приехал забрать тебя отсюда, хочу, чтобы ты отправился со мной.

Максим два дня почти ничего не ел, горе и стресс лишили его сил, он знал, что такое детдом, и последние несколько часов провел в ужасе от мысли, что его неизбежно туда отправят. И вот новый резкий поворот в жизни маленького мальчика. Нервное истощение наконец достигло своего апогея, Максим невольно опустил взгляд, руки стали ватными, голова начала запрокидываться вбок, от истощения он упал в обморок. Дядя молниеносным движением сместился с табуретки в сторону племянника и бережно подхватил обессилевшее тело ребенка.

Очнулся Максим на заднем сиденье автомобиля, накрытый пиджаком. За рулем был мужчина, давеча представившийся дядей, они ехали где-то по трассе. Мальчик приподнялся и оперся на руку, восходящее солнце ослепляло. Максим сел, пиджак сполз у него с плеча, он протер глаза, страшно хотелось пить. Он поднес палец к губам, его губы потрескались от отсутствия влаги, мальчик хотел что-то сказать, но не смог произнести ни слова. Водитель увидел, что Максим проснулся, и догадался, что ребенок хочет пить, протянул ему заранее приготовленную бутылку воды. Мальчик взял бутылку и жадно осушил ее за минуту, делая перерывы, чтобы дышать. Живительная влага подействовала на мозг через несколько минут, мальчик пришел в чувство, начав осознавать происходящее. Старенький «Мерседес» не спеша, плавным ходом двигался вперед к линии горизонта. Снег уже отступил, и весна начала приносить с собой тепло, трава зеленела и вытесняла зимнюю сажу. Ровный звук мотора, приятно проглатываемые подвеской кочки, монотонное бренчание каких-то песен на незнакомом языке. Максим посмотрел на магнитофон, пытаясь разобрать, что за слова такие странные доносятся из него, спустя минуту он понял: песня была на немецком. Максим в школе изучал немецкий, но никогда раньше не слышал песен на этом языке.

– А куда мы едем? – услышал водитель хриплый голос с заднего сиденья.

Дядя Максима, немного поразмыслив, остановил машину на обочине, снял шляпу, положил ее на переднее пассажирское сиденье, выключил музыку и повернулся к мальчику так, чтобы тот полностью видел его лицо. Дядя отдавал себе отчет, что Максим его не знает и может испугаться, не получив ответов на хоть и не заданные, но очевидные вопросы: что происходит? и что же будет дальше? Мужчина хотел установить контакт, что, конечно же, было сложно в такой момент.

Дядя, посмотрев с минуту на Максима, увидел до боли знакомые черты лица, на него нахлынули сильные эмоции, и он, не удержавшись, произнес: «Ты очень похож на своего отца».

У дяди Максима не было своих детей, и ему не приходилось никого растить, поэтому он не учел, что дети очень любознательны и уже в раннем возрасте могут задаваться серьезными взрослыми вопросами. Максим не был исключением, он задавался вопросами, кто его отец, где он, почему он бросил их. Вдобавок дядя не знал, как именно отец Максима оставил их с Людмилой, он не знал, что его брат исчез так не вовремя, как даже придумать сложно. Он не знал, что тот оставил Людмилу, ничего не объяснив, не сказав ни слова, не написав прощального письма или хотя бы намека. Отец Максима в день его рождения на такси отвез свою возлюбленную в роддом, но, когда Людмила родила, так и не объявился. Людмиле больше ничего не оставалось, как принять, что безумно любимый ею мужчина от нее просто сбежал. Характер Людмилы был вспыльчивым и поэтому она доходчиво, не стесняясь в выражениях, объясняла Максиму, какой его отец на самом деле подлец.

При словах дяди у племянника промелькнули воспоминания событий прошедших дней и все его размышления об отце. Одна его часть очень хотела к отцу, очень хотела увидеть его, тем более сейчас, в такие ужасные дни, но сильнее всего в Максиме заиграла другая часть, та, что досталась от мамы, – гордыня. Мальчик дрожащим голосом, еле удерживаясь, чтобы не сорваться в плач, произнес: «Я хочу домой».

– Максим… – дядя невольно сделал паузу, неосознанно раззадорив мальчика, – мы уже заезжали к тебе домой, ты спал, я забрал твои вещи, они в багажнике… Прости, но там для тебя больше ничего нет.

Эти разумные, по мнению дяди, слова произвели обратный эффект. Тринадцатилетний ребенок хоть и понимал происходящее, все равно не мог до конца осознавать всей картины. Детская психика, подвергшаяся мощнейшему удару, перестала нормально работать, вследствие этого мозг ребенка отказывался осознать утрату матери и не мог принимать адекватные решения. Максим начал плакать, а на просьбы дяди прекратить лишь сам себя раззадоривал. С каждой минутой плач усиливался, у мальчика снова начинался истерический припадок.

– Бляха-муха, – тихо сказал мужчина, повернув голову к лобовому стеклу и положив руки на руль.