Жареный козлёнок бокора Вальдеса

Уши верблюда защищены от песка густым волосом, а глаза – двумя рядами длинных ресниц, а также прозрачным веком… Если песок всё-таки засорит глаза, набежавшая слеза смоет сор… Молоко верблюда такое густое, что поставьте кувшин с ним на солнцепёк – оно простоит трое суток и не прокиснет. А неказистые, приземистые, с короткими и толстыми ногами вьючные верблюды способны переносить на себе невероятные грузы. А уж как долго верблюды могут обходиться без воды – вы сами знаете.

– А правда, что можно спастись от мучительной жажды, разрезав верблюду брюхо и выпив воду из его желудка? – спросил сквайр.

Тут доктор Легг неожиданно ответил:

– Я очень сомневаюсь в этом, мистер Трелони. Я знаю устройство желудка верблюда. Я участвовал в его вскрытии, и хочу вам сказать, что это – сказки. Основное и самое большое отделение четырёхкамерного желудка верблюда, так называемый рубец, набит полуразжёванной зелёной массой… Жидкости здесь мало. Даже если постараться и хорошо эту массу процедить, то воды можно добыть немного. И она зелёного цвета и так дурно пахнет, что запах не уходит даже после кипячения.

Маллам Ламин заулыбался.

– Я, конечно, не вскрывал верблюда, но резать мне их приходилось, – сказал он. – И я скажу, что вы правы, уважаемый табиб.

Время от времени мистер Трелони косился на барханы – из плотной, абсолютной тишины этого места до него доносились какие-то шорохи и непонятные звуки.

– Это бродят пески, – пояснил маллам Ламин, видя настороженность сквайра. – Мёртвый при дневном зное пейзаж ночью оживает… Песок в пустыне живёт своей жизнью, не подвластной никому – ни растениям, ни животным, ни людям. Пески вечно кочуют, но, что интересно, никогда не выходят за пределы Сахары.

Скоро капитан скомандовал «отбой», и все стали, кряхтя и морщась с непривычки, устраиваться на ночлег на жёсткой земле.

****

Незаметно и почти неуловимо характер местности изменился.

Пески уступили место ровной пустоши, и на пути каравана всё чаще и чаще стали встречаться баобабы. Сезон дождей задерживался, и баобабы стояли голые, без листьев. Огромные в обхвате, коренастые деревья с переплетёнными, корявыми и узловатыми ветвями, среди которых виднелись остатки чьих-то гнёзд из сучьев, стояли тут и там, и мистер Трелони подумал, что они похожи на обрубки-пеньки, поставленные корнями вверх.

Караван всё так же неспешно шёл своим путём, и каждый следующий день повторял предыдущий, но однажды случилось происшествие.

На караван надвигался смерч – одинокий столб коричневой пыли. Он был сам по себе, не исходил ни из какой тучи и был скручен в толстенный жгут, который, то вращаясь на одном месте, то срываясь в диком порыве, извивался змеёй, захватывал увесистые камни и крушил, ломал всё, что встречалось ему на пути.

Старший караванщик на первом верблюде встал. Караван постепенно остановился тоже. Глаза всех были устремлены на смерч – все старались угадать его путь, чтобы обмануть этот раскалённый столб смерти, ветра и пыли, перехитрить его, распознав этот страшный танец. Наконец, старший караванщик резко рванул повод своего верблюда влево – весь караван, постепенно набирая скорость, ринулся за ним. Описав крутую дугу, караван скоро оставил смерч за спиной. Мистер Трелони оглянулся: смерч уплывал от них всё дальше и дальше, в том направлении, в котором только что двигался караван.

На вечерней стоянке, ещё до заката солнца, маллам Ламин отлучился. Потом он вернулся к костру, стал усаживаться на своё место, и по его улыбке, все поняли, что он принёс новости.

– Что-то случилось, мастер? – с ласковой усмешкой спросил капитан: ему явно нравился их теперешний проводник.

Очень охотно маллам Ламин стал рассказывать:

Примечания