- -
- 100%
- +
Люблю слушать истории больше, чем рассказывать. Мне в принципе порой начинает казаться, что и рассказать-то я ничего не могу толком. Все, достойное быть увековеченным, я оставляю в стихах (причем чаще всего недописанных). Но, по правде сказать, со мной довольно редко случается хоть что-нибудь.
Вечером вот у меня приключение будет – к пересдаче подготовиться. Очень экстремально.
– Сдам, – ответил Пашка кратко. – Готовился.
– Крутой, – я покачала головой. – А мне как-то все равно, в любом случае «концепции» пересдавать. Я уже смирилась, что лето не начнется.
На этот сессии Пашка в самом деле держится молодцом – смог побороть волнение, на экзамены ходит уверенно и продуктивно. И даже ни одной тройки не получил, что уж о двойках заикаться. Это только я выделяюсь.
– И ты сдашь. Ты очень умная и талантливая.
– Ты сегодня щедр на комплименты. Настроение хорошее, да?
У Пашки абсолютно дурацкая прическа: пробор где-то потерялся, волосы спадают во все стороны, доставая до кончиков ушей. В дни, когда Пашке не лень, он зачесывает их назад и фиксирует гелем. Но, во-первых, лень ему почти всегда, а, во-вторых, такая прическа долго не держится – непослушные пряди все равно лезут в глаза и нос.
Сегодня Пашка даже не пытался исправить хаос. И волосы опять закрывают ему треть лица.
Я не выдержала и потянулась к его голове, чтобы откинуть пряди назад и в глаза посмотреть. Глаза-то у него, на самом деле, красивые, чайные: карие в центре, с зеленой каемкой посередине… Кстати, а ведь по тому, как человек описывает свои глаза, можно многое о нем понять. Когда-нибудь расскажу.
Паша ответил одновременно с этим:
– Да, хорошее.
Мы так и застыли: Паша с полуоткрытым ртом и я с ладонью возле его лица. Смешная сцена, честно признаться.
Он опомнился первым. Попытался сказать что-то:
– А… Ты…
Но ничего внятного добавить не успел. Потому что меня заметили подружки. А Паша несколько опасается моих подружек. Да что таить – я и сама их побаиваюсь временами.
Они всегда приходят вместе – живут в одном общежитии, пусть и в разных комнатах, и каждое утро, перед выходом, дожидаются друг друга в холле первого этажа (когда холодно) или возле крылечка (когда тепло). Причем часто их ощущение температур не совпадает, так что, пока одна на улице мерзнет, вторая, вышедшая позже, жарится в холле.
Причем подруженьки мои разные не только в этом плане.
Они в принципе друг на друга не похожи. Полина и Оля.
Полина – самая скептичная из всех, с кем я когда-либо дружила. Из нас троих именно она отвечает за здравый смысл, иначе мы бы с Олей вдвоем совсем рехнулись. Она хорошо учится и стипендию с этого семестра получает повышенную (раз уж речь здесь идет обо мне все же, то замечу, что я не получаю никакую и вообще учусь на платном отделении, потому что на вступительных экзаменах Ника-Нелепость сидела с температурой под сорок градусов и не могла соображать).
Полина любит слушать. Умеет задавать правильные вопросы и поддерживать в нужный момент.
Но сама говорит только по делу.
Даже если в какие-то моменты Полина чувствует себя моральной разбитой, или устает, или в кого-то влюбляется, мы об этом не знаем. Потому что Полина привыкла не тратить свое драгоценное время на такие глупости, как нытье и влюбленности. Так что мне до сих пор непонятно, почему же она тогда тратит время на нас.
А вот Оля – совсем другое дело. По крайней мере, в плане влюбленностей. У нее на постоянной основе парней пять, которые ей не безразличны, и два-три дополнительно, которые интересуют время от времени, в зависимости от настроения, времени года и загруженности по учебе. Она очень легко знакомится с людьми и всегда найдет, о чем поговорить. Внутри Оли множество слов, на любой случай из жизни. Это меня в ней восхищает. Я так не умею.
Оля инициативнее всех нас, она стремится брать от мира максимум. Постоянно путешествует (даже если это будет путешествие в соседний город). Ходит на свидания, на выставки, на тренировки, и вся ее жизнь – будто бы разноцветный калейдоскоп, что движется беспрестанно.
А теперь попытайтесь угадать, кому из них всегда холодно, а кому – весьма часто тепло?..
Хотелось бы мне сказать, что я нахожусь где-то между ними… но нет. Это не проблемы моей низкой самооценки или искаженного восприятия реальности – это просто факт. Я по жизни своей среди отстающих, так что и Полина, и Оля всегда впереди, тогда как я сзади где-то плетусь.
– Ника! – Оля бросилась мне навстречу и повисла у меня на шее. Я осторожно обняла ее в ответ. – Рады тебя видеть в добром здравии… рады тебя в принципе видеть, – хихикнула она. В этом они чем-то с моим любимым братцем похожи: со всей тщательностью помнят косяки кого угодно, только не свои.
– Паша, привет! – и они обнялись, честное слово! Хотя не сидели за одной партой целый учебный год. И вообще навряд ли когда-то сидели рядом, только если по чистой случайности.
Оля откинула назад невероятно красивые волны светло-русых волос. Повернулась к Полине.
– А Полина знала, что ты придешь. Знала! В то время как я всего лишь надеялась.
– Привет, – улыбнулась я подошедшей подруге.
– Привет, – она улыбнулась в ответ.
Мы с Полиной сдержаннее в проявлении своих чувств. И обнимаемся только по особому поводу, чаще всего радостному. А в экзамене по английскому вряд ли что-то радостное получится рассмотреть…
– Ветер сегодня на улице просто ужасный, – поделилась Оля, – я думала, мы не дойдем, улетим по дороге куда-нибудь. Желательно, на юга.
– Мы ведь все вместе сдаем? Может, к аудитории? – предложила Полина.
Ну, конечно. Постоять возле аудитории, содрогаясь от страха, – святое дело. Чем дольше, тем лучше. Желательно и ночевать перед ней, чтобы неравнодушные однокурсники разбудили тебя перед экзаменом.
Английский в самом деле принимали у всего потока одновременно, в одной из самых больших аудиторий университета. Как и на зимней сессии. Такой вот крутой экзамен.
Не знаю, каким чудом я хоть что-то сдала зимой.
Мы пошли, и даже Пашка последовал за нами.
Я не особо вслушивалась в то, что Оля думает по поводу погоды. Меня погода устраивала. И я была бы совсем не против, если бы меня вдруг подхватил ветер и понёс, неважно даже куда.
Не так много событий осталось пережить, прежде чем я наконец по-настоящему соприкоснусь с ветром. Два экзамена.
Мне вдруг стало волнительно.
То есть, страшно, попросту говоря. Не знаю, по какой причине: от того, что мне придётся пережить совсем скоро, или от того, что ждет меня завтра, или от того, что я получу, если всё это переживу.
Скорее всего, из-за первого.
Так что я волей-неволей стала идти медленнее. Очень захотелось вернуться домой, лечь в кровать, закрыть глаза и поверить в то, что все произошедшие этим утром события на самом деле мне приснились. Не такая уж это плохая идея – экзамен проспать, как прямо сейчас выясняется…
Я в итоге отстала.
Подруженьки этого не заметили. Ушли вперед, повернули в коридор, как раз тот, где располагается страшная-ужасная аудитория, в котором нам предстоит сдавать экзамен. А вот Пашка мои попытки оттянуть неприятный момент встречи с аудиторией просек почему-то. Остановился, дожидаясь меня:
– Что такое?
– Я не сдам, – заявила со всей обреченностью.
– Сдашь. Если готовилась.
– Я очень плохо готовилась.
И это снова была никакая не гипербола. Несколько прослушанных текстов, унылое листание рабочей тетради и чтение собственных эссе, которые тут же выветривались из головы вместе с душным воздухом через форточку, никак нельзя назвать хорошей подготовкой.
– Пока будем возле кабинета стоять, можно что-нибудь повторить.
– Без понятия, что нужно повторять.
– Тогда не повторяй. Не засоряй мысли.
Я покосилась на Пашу с легким осуждением и вздохнула.
– Все равно не буду заходить до последнего.
И я вновь двинулась за подружками, чувствуя, как трясутся у меня руки. И ноги. Меня в принципе потряхивало.
Полина и Оля вошли в кабинет вместе с первой волной. А еще три десятка несчастных студентов остались в коридоре, ждать, когда же выпадет шанс войти в пыточную. И в самом деле что-то повторяли. Что можно повторять перед экзаменом по английскому? Алфавит? Формы неправильных глаголов? Как вообще можно повторять язык? Да простят меня филологи!..
Томиться, впрочем, пришлось не так уж долго. Однокурсники выходили из аудитории один за другим. И отнюдь не все хвастались положительными оценками. От этого становилось только страшнее. Здравый разум советовал прекратить издевательство над нервной системой и войти наконец в кабинет. Но тело отказывалось приблизиться к аудитории даже на пару сантиметров.
Полина ушла. Сдала на отлично (я и не сомневалась).
Оля появилась чуть позже. Ей поставили четверку, и это возмутило ее необыкновенно. Возмущение, справедливости ради, было вполне обоснованное – Оля английский учила чуть ли не с младенчества и в шестнадцать лет даже месяц прожила в Лондоне. Время от времени она подсказывала иностранцам дорогу и весьма часто читала книги на английском. А тут такое.
– И я бы сходила на повышение, – заметила Оля. – Но! Я же улетаю послезавтра.
Но возмущение иссякло. И Оля ушла готовиться к полету.
Спустя три с лишним часа после начала экзамена нас, наружных, осталось двое. Я и Пашка. А к выходу из аудитории близился очередной студент. Тот, которого предстоит заменить кого-нибудь из нас.
Мы переглянулись. И Пашка спросил:
– Идешь?
Я нахмурилась, заправила за ухо кудрявую прядь. Попыталась пошутить:
– Пропускаешь? Ладно…
Студент аудиторию покинул. Ну, как студент… Это был Игорь, невероятно талантливый, но еще больше ленивый. Он к экзаменам готовился не больше двух часов непосредственно перед ними и при этом ни разу не получал ничего ниже четверки (а четверкам возмущался активнее моей Оли). Однако в этот раз все было по-другому. Игорь посмотрел на меня круглыми-круглыми глазами, выдохнул: “Ника, это!..” – и добавил слово, которое не пропустит скованная нормами этики пресса.
Вдохновило невероятно.
Но пути назад уже нет. Потому что позади Пашка. Будет слишком смешно, если я вдруг возьму, развернусь и убегу. Очень несолидно. С таким человеком стыдно будет сидеть за одним столом.
И я уже перешагнула! почти! сжимая в руках зачетку – у нас, в отличие от всех прошлых годов, зачетки были в твердом переплете, а не в мягком, по ним чудесно стучать даже короткими ногтями, очень нервный звук получается…
И заведующая кафедры английских языков уже смотрела на меня из-за самого пафосного стола аудитории, загроможденного зачетками, точно погибшими солдатами. Терпеть ее не могу, заведующую, то есть, а не аудиторию, она меня когда-то не в ту группу отправила – не для начинающих идиотов, а для людей, которые что-то знают…
Но Паша меня окликнул.
– Ника?
Захотел и в моих глазах ужас увидеть?
– Да? Что такое?
– Если я выйду раньше, я подожду тебя. Здесь.
– Мне тоже ждать тебя? Если выйду раньше.
– Как хочешь.
И он сделал самый беспечный вид, чересчур явственно давая понять, что ему, в общем-то, все равно, какое решение я приму в итоге.
Я качнула плечами – понятия не имею, что это значит – и все-таки вошла внутрь.
А там все закрутилось и завертелось – как обычно. Самое типичное ощущение для всех тех ситуаций, в которых ты чувствуешь себя будто бы не на своем месте. Сидишь в аудитории – время тянется, сердце подрагивает, – а через неделю все это превращается в дурной сон. И вот ты уже сама не веришь в то, как смело доказывала преподу, что конкретно эту фразу вычитала в конкретно этом учебнике (а потом выясняется, что дурная головушка сама ее сочинила).
Но, в общем-то, все прошло на удивление гладко. Воодушевленно даже. То ли потому, что я выспалась, так как рано легла (а мне ведь еще в школе один бывший мой человек говорил, что перед экзаменом главное – выспаться). То ли потому, что за четыре часа в коридоре весь мой страх меня покинул: пропитал стены, паутинками повис на люстрах и спрятался в щелях окон паучками, которые эти паутинки сплели – а у нас один из самых древних университетов в городе, так что окна тут все еще деревянные кое-где и щелей в них достаточно. Мерзнем постоянно.
Но я и холода сейчас не чувствовала.
Нас запугивают, что вот в конце третьего-то курса будет страшный-непобедимый экзамен длиной чуть ли не в месяц и с принимающими, которые примчатся в наш институт едва ли не из Капитолия. А сейчас так, ерунда. Тренировочка. Укус обиженного природой комара перед схваткой со стаей голодных крокодилов.
Так что мы просто вытягивали билетики с двумя темами.
И мне повезло.
Справедливости ради, кто только этим утром удачи мне не пожелал. Помогло, что ли?.. Обычно такие пожелания не действуют – вдруг их каждый раз попросту оказывается недостаточно? Может, просто нужно набрать достаточное количество пожеланий, чтобы из фоновых помех получилось что-то дельное?
Одна тема была по журналистике. Из тех, по которым мы эссе когда-то писали. А я вчера перечитывала. Мне повезло, что тема была едва ли не самой первой, эссе по ней перечитать мне сил хватило, да и термины там использовались несложные, часто встречающиеся.
А вторая тема была из жизни. Мне выпало рассказать про семью. А про свою семью я в самом деле люблю поговорить. Особенно про братца…
Принимала у меня очень милая старушка – по ощущением, половину из сказанного мной тихим неуверенным голосом она не слышала, так что к концу ответа уверенности в голосе прибавилось (в отличие от громкости – повышать громкость попросту я не умею). Что-то у меня даже спросили. Что-то я даже поняла. А на все остальное ответ был стандартным – «сказать однозначно нельзя». Вот, чему меня научили в институте.
Принимающая сказала, что держусь я вполне неплохо. И даже книжки посоветовала – одну для расширения словарного запаса, другую – подтянуть грамматику. Названия я записала (причем одно – с ошибкой, мне на это любезно указали). Листочек с ними теперь где-то в рюкзаке лежат, скомканный. Когда буду наводить чистоту, выкину…
Но «чего-то ей все же не хватило» – так что вместо «отлично» поставили мне «хорошо». Какая жалость.
(Конечно, никакой! я сдала!!!)
Спускалась со своего места, знатно подергиваясь. Мне осталось лишь пересдать «концепции», и я буду свободна! Лето и для меня наконец начнется! В любом случае начнется, даже если не пересдам – вторые пересдачи, по словам старшекурсников, всегда на осень назначают.
Роспись в зачетке оставляла сама заведующая кафедры – у англичан традиция такая. А подпись у нее пафосная, длинная, она ее выводит полторы минуты.
Вывела.
(Странное слово – мне сразу брат вспоминается с его вечными разговорами через наушники, где он кому-то доказывает, что нужно просто вывести формулу. Всегда у меня терпение заканчивается, стоит ему произнести это его любимое «просто», даже если оно не ко мне относится).
Возвращая зачетку, она всмотрелась в мое лицо внимательно. И, кажется, даже узнала. Еще бы – в начале прошлого семестра, в сентябре, я ей с невероятным рвением доказывала, что в английском ничего не смыслю.
И все же этот ужас закончился.
(Самое ужасное, что в целом сдавать английский мне понравилось).
Прежде чем выйти из аудитории, я окинула ее взглядом. Людей почти не осталось – трое преподавателей, трое студентов. Пашка уверенно рассказывает что-то, жестикулирует. Сейчас как заметит, что я слежу, собьется… Пробормотав «до свидания» так, что мне самой почти не удалось его расслышать, я оказалась в коридоре.
«Если я выйду раньше, я подожду тебя». Но раньше-то вышла я.
Справедливости ради стоит заметить – прежде чем уйти, я простояла по ту сторону двери целых восемнадцать медленных секунд.
Когда-нибудь мне будет лет девяносто, и я буду стоять полторы минуты. Тогда, может быть, все-таки кого-нибудь дождусь.
Сейчас же не дождалась. Не знаю, почему ушла. Оправдала себя тем, что у Пашки наверняка запланированы всякие дела, что ему надо спешить домой, отдыхать, встречать лето, и что я ничего не обещала ему…
А погода на улице была мелкодождливой – это когда зонт вроде бы не нужен, но тушь, которой все никак не получается найти замену, готова поплыть с минуты на минуту. Совсем неподходящая погода для того, чтобы что-либо праздновать.
Пашка написал мне через десять несчастных минут – подозреваю, сразу, как освободился. Я к тому времени успела дойти до остановки, старательно прикрывая глаза ладонью.
«Сдала?=)».
Но ответила я только тогда, когда добралась до дома, переоделась, выпила чай и провела в интернете около часа, бессмысленно листая ленты всех соцсетей, которые только у меня обнаружились, будто и не нужно было готовиться к очередному экзамену.
Капелюшки дождя стекали по стеклам как-то совершенно беззаботно и даже весело. Качались ветви облетевшей сирени. На душе было хорошо.
Пашка весьма часто отправляет этот смайлик. И, пожалуй, в моем окружении он единственный, кто все еще им пользуется. Как будто сохранил в себе нотку старомодности. Хотя во времена популярности этого смайлика мы с ним, наверное, в детский сад ходили, уж точно не зависали в мировой паутине.
«сдала. на четверочку».
«Ну вот, я же говорил! – Паша отреагировал мгновенно. – Очень сильно поздравляю».
«спасибо…… – в этот раз я почти сразу ответила. – а у тебя как дела?»
«Сдал на отлично. Но мне, кажется, натянули».
«какой ты скромный! я поздравляю тебя тоже… ужасно, уже предложения начала составлять не по-русски».
«Спасибо большое! =) И успешной подготовки к пересдаче».
Он начал печатать что-то, но потом передумал.
Успешной подготовки.
Было время, я уже получала такие пожелания. В этом январе. Перед каждым экзаменом из четырех.
В день, когда сдала последний, все и раскрылось. Все мои каникулы мы хотели провести вместе, упиваясь зимними развлечениями, которые были недоступны из-за сессии. Но вышло так, что все выходные я провела дома, захлебываясь в слезах.
Невеселое было время.
И тем не менее, расставание – не самое ужасное из событий, что способен человек пережить.
***
– Вы не стесняйтесь, Вероника, проходите. И конспекты можете взять с собой – усердная работа в течение семестра должна быть вознаграждена.
Вообще-то меня никогда и никто не называет Вероникой. Я сама в том числе. Так что букву “В” я давным-давно перестала с собой отождествлять. Хотя буква, в общем-то, красивая. Сливовая, с фиолетовым переливом. Мягкая, как подушки на кресле. А с другой стороны она – точно колючая ветка куста, темнеющего посреди бескрайней равнины: листьев нет, но есть яркие цветы с заостренными лепестками и дурманящим запахом. Коснешься – упадешь замертво, ибо и цветы, и колючки выделяют яд, а действует он мгновенно. Ветка, лепестки, кровь. И белый снег с неба, невинный, как улыбки влюбленных девочек.
Вероника…
Что-то я вновь отвлекаюсь.
И да, вообще-то я не работала усердно в течение семестра. Вообще практически не работала. И на лекции почти не ходила: честно пыталась, но стоило лишь единожды, в начале марта, прогулять одну единственную лекцию, и с того самого момента по субботам у меня появились полтора дополнительных часа сна. Насколько умный человек поставил первой субботней парой такую нудь, я даже боюсь представить.
А лектор наш, со слов старших поколений, всех своих студентов знает в лицо. Особенно тех, кто спит, а не на лекции ходит.
Но на семинарах его я была. Честное слово! Они стояли четвертой парой по вторникам. Мы там как раз с Пашкой вместе сидели. Он дискутировал, а я молчала. Сказать было нечего. Тем не менее, я мелькала рядом с умным человеком и изо всех сил строила сосредоточенное лицо. Можно было и запомнить меня в хотя бы чуть-чуть положительном плане.
И еще у меня все-таки есть конспекты. Я на них потратила два дня подготовки (из двух). И одну ночь. Ту самую.
– Да, прекрасно я вас помню, Вероника, – продолжил преподаватель. Помнили меня явно не как отличницу. – Зачетку не забудьте. Я, конечно, понимаю, что двойки в нее не ставятся, но…
И улыбнулся.
За шестьдесят человеку. А он все еще над студентами смеется. Я бы, может, вместе с ним посмеялась, но мне стало как-то совсем невесело.
Оля рассказывала, что на основном экзамене их поместили в маленькую аудиторию, предназначенную для практических занятий. А у нас аж две группы журналистов – это шестьдесят человек (держись, пресса). Так что они всем своим числом влезли еле как, будто в переполненный автобус пытались попасть. Зато сейчас, на пересдачу, аудиторию выделили огромную, лекционную. На двоих. Одна маленькая глупенькая Ника и один преподаватель с таким себе чувством юмора, которого почти не видно из-за первой парты центрального ряда.
Когда я пришла, он там уже сидел. Меня дожидался. Хотя я в этот раз даже не опоздала.
Покорно села. Справа от преподавателя. Зачетку протянула ему, конспекты положила перед собой. Медленно открыла первую страничку… Зря писала, что ли… Работала в течение семестра и все такое…
– Ну нет, так не пойдет, Вероника, – и в то же мгновение конспекты последовали за зачеткой (в цепкие руки преподавателя). – Я предпочел бы послушать все же вас. Ваши старания я и сам могу почитать.
– Там почерк такой себе, – заметила на всякий случай.
– Разберемся. Давайте, рассказывайте. Все, что знаете.
Все, что я знаю, состояло из этих самых конспектов, которые я писала больше трех недель назад в полудреме, а потому успела уже позабыть напрочь, и первой (из пяти) частей методички, созданной для любимых студентов непосредственно лектором (напротив которого я так вальяжно расселась).
Так что ничего мне и не оставалось, кроме как начать пересказывать эту часть.
Там было что-то про то, что такое наука, какая она бывает, как развивалась и какие особенности имеет в современном обществе… С каждым сказанным мной словом преподаватель все сильнее хмурился, а на сравнении философии и науки (что, в общем-то, было самой интересной частью) не выдержал и прервал мою воодушевленную – на самом деле, не совсем – речь:
– Ну, довольно с этим. Это все хорошо, что Рассел считал философию неуверенной, а Ясперс – индивидуальной для каждого человека. Но это все теория, а вы, журналисты, должны работать с практикой. Поэтому расскажите мне лучше, Вероника, вот что. Был такой товарищ когда-то – Эйнштейн – и сочинил он одну штучку, так называемую специальную теорию относительности. В чем же ее смысл?
Я растерялась. Честное слово.
Да, были в нашей местной методичке какие-то пунктики насчет этого, но не то чтобы я в нее вчитывалась. А в конспектах про это имелось ровно ноль слов. Хотя я переписывала их у Полины.
– А я какой, извините, предмет сдаю?..
Преподаватель смотрел на меня минут тридцать, а то и целый час, сохраняя абсолютное молчание. Потом все же заметил:
– Обычно это я у студентов спрашиваю. Но вообще-то все тот же. Разные сферы жизнедеятельности, сами заметили. Что ж, в таком случае, мне будет интересно послушать ваше мнение о происхождении жизни.
Как будто я что-то помню. Я биологию последний раз учила в девятом классе. Но физику, справедливости ради, не учила вообще никогда. У нас в семье Илья технарь только.
– Может, я лучше про этику расскажу? – окончательно обнаглела. Но про этику я хотя бы действительно что-то помню. В конспектах Полины были красивые слова про полную свободу творчества (что действия, которые совершаются по собственному желанию, а не принуждению, всегда получаются лучше). Правда, там говорилось про творчество научное, но творчество, каким его не обзови, в основе своей несёт одно и то же.
– Двойку наверняка вам все же не хочется, – преподаватель покачал головой. – Ну, рассказывайте.
Рассказала.
Все слова забыла мгновенно, но все же что-то выдать смогла. Про этику добродетели, долга, ценностей… единственное, что хоть как-то смогло меня в этом предмете заинтересовать, когда я конспекты переписывала. И я получила несчастную положительную оценку. Четверку. С во-о-от таким минусом. В основном, сказал преподаватель, за конспекты. И чтобы не портить его репутацию. С этого года, говорит, решил, что больше тройки ставить не будет. Повезло, конечно же. Нет, в самом деле. Я очень легко отделалась.
Как-то так получилось, что вторую свою сессию, в отличие от первой, я закрыла без троек.
Это хорошо. Это значит – в деканате дадут скидку на обучение, и родителям станет чуть легче тащить на своих плечах бестолковую дочурку…
– Не заметно у вас с собой чемодана, – заметила я уже на пороге, прежде чем уйти окончательно.
Преподаватель широко улыбнулся – и движением фокусника выдвинул из-за лекторского стола чемодан насыщенного малахитового цвета.