Неповторимый мой цветочек

Глава 3. Хористы!.. На хор!

Ну, все. До конца урока пятнадцать минут. Пора складывать портфель. Вот-вот за нами придут. Точно. По ним хоть часы сверяй.

– Хористы!.. На хор! – объявила стремительно влетевшая в класс завуч младших классов, – Быстренько-быстренько, ребята, с вещами к доске. Не прячьтесь, не прячьтесь. И под партами найду! Все равно всех доставлю.

Выхожу одним из первых. Завуч смотрит на меня, потом в свои листочки – списки хористов школьного хора:

– Зарецкий, а тебе не надо, – вдруг удивляет она.

Солисту хора и не надо? Странно. Перепутала, похоже. Пять лет было надо, а теперь не надо? Конечно, сам виноват, заболел не вовремя, но ведь уже почти выздоровел.

– Почему это мне не надо? – упавшим голосом спрашиваю завуча.

– Не знаю. Софья Ефремовна так распорядилась.

– Пойду, спрошу, – остаюсь у доски с хористами нашего класса.

– После уроков спросишь. А сейчас садись на место. Все-все, ребята, пошли, – сгребает она в охапку горстку одноклассников и выталкивает за дверь, где уже ждет конвой из пионервожатых и родителей.

Все, как обычно, как все пять лет моих занятий в школьном хоре. Сейчас кто-нибудь из ребят рванет к лестнице, а там наверняка в засаде парочка вожатых. Беглеца отловят, вернут в строй, пожурят, но “добычу” из рук не выпустят.

Нет. Бежать надо не так. Нельзя делать резких движений. Шаг в сторону, и ты за узенькой колонной. Этого не ждет никто. Стой тихо, пройдут мимо, даже не заметят. А потом спокойно иди, куда хочешь. Проверено.

Два урока просидеть на хоре после обычных школьных занятий это надо быть или дураком, или фанатиком. Я ни то, ни другое. Но, сбежав тогда, все же пошел на хор. Один. Без конвоя.

Как же я попался в эти сети? А сейчас вот даже переживаю, что не взяли на хор.

А все началось во вторую неделю нашей учебы в школе. Нас, первоклассников, построили парами и куда-то повели. Оказалось, в школьный зал.

Всех рассадили в конце зала и по одному стали отправлять куда-то в первые ряды. Вызвали меня, я подошел к завучу, а вскоре, по ее команде, впервые поднялся на сцену и оказался у рояля, где сидели две незнакомые женщины.

– Что будем петь? – спросила сидевшая за роялем.

– Ничего, – не задумываясь, ответил ей, ведь до сих пор был лишь слушателем.

– Почему? – удивилась та, – Разве ты не пел в детском саду?

– Я не был в детском саду, – честно признался ей.

– А песни хоть знаешь? – спросила пианистка. Песни я знал и даже любил, но вот петь самому мне и в голову не приходило. Я неопределенно пожал плечами, – Вот что значит, уличное воспитание, – сердито заметила пианистка другой женщине, похожей на учительницу.

– Стишок запомнить сможешь? – спросила та, что учительница. Я кивнул, – Слушай внимательно. Мой Лизочек так уж мал, так уж мал, что из крыльев комаришки сделал две себе манишки, и в крахмал, и в крахмал! Повтори, – попросила она.

Я рассмеялся от души – более глупых стихов еще не слышал. А на меня сердито смотрели уже обе. Пришлось повторить.

– Молодец, – похвалила учительница, – Память хорошая. Теперь слушай, – и она вдруг запела приторно-сладким голоском, – Мой Лизочек так уж ма-а-ал, так уж ма-а-ал. Теперь повтори.

Еле сдерживая смех, вдохнул побольше воздуха и то ли пропел, то ли прокричал:

– Мой Лизочек так уж ма-а-ал, так уж ма-а-ал!

– Молодец. Слух есть. И голосок хороший. Но зачем так громко? Не надо громко. Все, иди, – отпустила она.

Не сдерживая смеха, ринулся в зал, но меня перехватила завуч и усадила в первый ряд:

– Прекрати смеяться. Сиди тихо. Никуда не уходи, – сердито прошипела она.

Сидеть одному было скучно, а не смеяться было невозможно – со сцены то и дело доносилось: “Мой Лизочек так уж ма-а-ал, так уж ма-а-ал”, – то в исполнении учительницы, то эту чепуху пел очередной одноклассник

И кто такой этот Лизочек? Имя девчачье, а говорят как о мальчишке. Крылья у комара оторвал, живодер несчастный. Да еще сварил из них манишки в крахмале. Что за манишки? Не хотел бы я пить кисель с манишками из комариных крылышек.

Вскоре в первом ряду нас стало двое, потом трое, а когда в последних рядах уже совсем никого не осталось – аж шестеро. И вот, наконец, к нам подошла завуч, переписала фамилии и отпустила в класс.

Мы уже забыли об утреннем приключении, но на последнем четвертом уроке в класс вошли две женщины в красных галстуках, как у пионеров, завуч и преподаватель физкультуры.

– Хористы!.. На хор! – объявила завуч, – Все, кого в зале посадили в первый ряд, выйти к доске с вещами, – скомандовала она.

Наша шестерка, собрав портфели, обреченно встала у доски. Проверив по списку, нас вывели из класса и под конвоем повели в школьный зал.

– Принимайте новеньких, – сказала завуч женщине, стоявшей у дверей зала.

Та открыла ключом дверь, и нас запустили внутрь. Дверь за нами тут же захлопнулась, грозно щелкнув замком. А в зале уже сидели ребята, человек двадцать, явно старше нас.

– О-о-о! Мелюзгу привели! – обрадовался один из них, похоже, второклассник, и ринулся, было, к нам.

– Всем сидеть на местах! – скомандовал мужчина, стоявший у сцены, – Проходите в первый ряд, – пригласил он нас.

Едва расселись, в зал запустили очередную группу, потом еще и еще. Минут через десять зал уже был заполнен почти на четверть. Шум стоял, как в бане.

И тут на сцене показались пианистка и учительница. Пианистка села за рояль, а учительница подошла к краю сцены:

– Тишина в зале! – громко крикнула она. Зал мгновенно затих, – Сегодня у нас в хоре прибавление: двадцать первоклашек. Не обижать. Меня зовут Софья Ефремовна. Я руководитель школьного хора, – представилась она и ушла к пианистке.

Зал снова зашумел. Кто-то щелкнул меня по голове. Обернувшись, увидел вредного второклассника, который уже перебрался к нам и уселся прямо за мной.

– Выйдешь из школы, получишь, – заявил ему, уверенный, что один на один с ним справлюсь.

– Ах ты, малявка! – снова щелкнул он. Это уже слишком. Я поднялся и как молотком ударил его кулаком по голове. Похоже, попал нормально. Он заплакал. Все вскочили, зашумели. К нам бросился мужчина, тщетно пытаясь навести порядок.

На шум вышла Софья Ефремовна, которую все ребята тут же послушались. Нас, первоклассников, на время отделили от всех двумя пустыми рядами стульев.

– Продолжим разучивать песню “Мой Лизочек”, – сказала Софья Ефремовна, и вскоре весь зал заголосил: “Мой Лизочек так уж ма-а-ал, так уж ма-а-ал”.

Минут через двадцать я возненавидел этого таинственного Лизочка всей душой.

– Мой Лизок не так уж ма-а-ал, так уж ма-а-ал… Съел он крылья комаришки, а потом и все манишки… Весь крахмал… Весь крахмал, – пел я уже через полчаса.

– Ты что поешь? – улыбаясь, спросил Боря Фельдман, сидевший справа.

И минут через пять весь наш ряд бодро пел мой вариант куплета. Еще через минуту мы были выявлены Софьей Ефремовной. Ряд подняли и заставили спеть куплет отдельно от хора, причем именно так, как пели с хором. Реакцией был дружный смех всего хора:

– Ну, первоклашки! Во дают!

На первый раз нас простили.

Всю вторую сорокапятиминутку разучивали песню “Любитель-рыболов”:

С утра сидит на озере

Любитель-рыболов,

Сидит, мурлычет песенку,

А песенка без слов:

“Тра-ля-ля, тра-ля-ля,

Ля-ля, ля-ля”.

И эта песня меня доконала, как и предыдущая. Особенно ее бесконечные “тра-ля-ля”. Словом, хор мне не понравился. Два урока перевести на бессмысленное пение! Завтра же попрошу учительницу, чтобы меня больше не водили на хор, решил я.

А на улице поджидал второклассник и пятерка его друзей. К счастью оказалось, что, не дождавшись меня из школы, за мной пришли друзья – Вовка Бегун и Валерка Гаражин. А едва началась потасовка, подбежали дежурившие у школы “блатные” из нашего двора – Толик Фриц и Вовка Пират. Вместе мы тут же разогнали всех наших врагов.

– Не могу я тебя освободить от хора, – ответила на мою просьбу наша классная учительница Ольга Дмитриевна, – Хор будет отстаивать честь школы. Не все могут петь. Ты можешь. А в хор взяли только самых способных. Вся школа на тебя надеется, Зарецкий, – озадачила она.

Значит, я способный? И нашему хору предстоит защищать честь школы? На нас надеются? Даже на меня, первоклассника? Такое объяснение вдохновило. Что ж, придется петь всю эту ерунду, раз надо, решил тогда.

Так на целых пять лет у меня появился этот хор. Занятия проходили три раза в неделю по два урока с десятиминутным перерывом, во время которого из зала никого не выпускали. Даже в туалет нас водили под конвоем пионервожатых или дежуривших в школе родителей.

Впрочем, хористы и тогда нередко разбегались, едва их выводили из класса. Расторопный конвой ловил и возвращал беглецов, но когда нас сопровождали только мамы из родительского комитета, до зала доходил только я. Добровольно.

Почему? Сам не знаю, но чувство долга, привитое в раннем детстве моим наставником гером Бехтловым – переводчиком из лагеря военнопленных немцев, где я прожил шесть лет – всегда заставляло делать то, что делать не хотелось. В тот ненавистный зал пошел бы даже без конвоя, только потому, что на меня рассчитывала вся школа, и я должен был когда-то защитить ее честь.

А вскоре в нашем репертуаре появилась песня “Орленок”, которая вызвала у меня такую бурю эмоций, что чуть не заплакал, когда ее впервые спела Софья Ефремовна:

Орленок, орленок, взлети выше солнца

И степи с высот огляди.

Навеки умолкли веселые хлопцы,

В живых я остался один.

Орленок, орленок, блесни опереньем,

Собою затми белый свет.

Не хочется думать о смерти, поверь мне,

В шестнадцать мальчишеских лет.

В свои шесть лет я увидел смерть очень близко. Страшный взрыв швырнул тогда в окоп, оглохшего, с разбитыми до крови коленками. А с десяток ребят, которым до шестнадцати было еще далеко, и наша совсем молоденькая воспитательница были разорваны тем взрывом в клочья.

С того момента я не то, чтобы думал о смерти, скорее всегда помнил, что она есть. И слова песни – “в живых я остался один” – тоже воспринял с пониманием. Ведь мой единственный друг в том детском лагере – моя воспитательница, с которой мы много разговаривали и даже играли в моих желудевых человечков, и которая тогда спасла меня, да и не только меня, – погибла, а я снова остался один, единственным дошкольником среди недружественной толпы школьников.

И вот через год после тех событий, прослушав песню про орленка, вдруг представил себя разорванным в клочья, висевшие на тех деревьях.

Что было бы, если это случилось? Куда бы делся Я? И что такое это Я, если меня разорвать на части?

Наша бабушка Крестная не раз говорила, что Я – это моя душа. Когда тело умрет, она полетит на небо, и там будет жить вечно вместе с Ангелами и радоваться жизни в Раю.

Но как забыть все, что было со мной на Земле? Ведь я всегда буду помнить ту поляну, тот громадный дуб и застрявшую в земле бомбу под ним, у которой мы играли с моей любимой воспитательницей.

Песню “Орленок” я пел с таким энтузиазмом и с таким блеском в глазах, что это заметила Софья Ефремовна и перевела в группу солистов.

Следующей в репертуаре хора стала песня “Варяг”. Похоже, Софья Ефремовна понимала мальчишечью душу. Да разве могли нас оставить равнодушными эти слова:

Наверх вы, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает.

Врагу не сдаётся наш гордый "Варяг",

Пощады никто не желает!

А самым проникновенным показался предпоследний куплет песни:

Прощайте, товарищи, с Богом – ура!

Кипящее море под нами.

Не думали, братцы, мы с вами вчера,

Что нынче умрём под волнами.

Думала ли воспитательница, собираясь к нам в лагерь, что уже через пару часов её душа отправится в Рай, к Ангелам. Да и кто об этом думает.

И эту песню я пел в солирующей группе.

Солистам доставалось больше, чем остальным хористам – с нами Софья Ефремовна занималась дополнительно, причем столько, сколько считала нужным.

– От вас, ребята, зависит все, – вдохновляла она, – Хорист ошибется, в общем хоре голосов это заметит не всякий. А вот кто-то из вас ошибется, это катастрофа. Вы все на виду.

Сеть затягивалась: моя ответственность повысилась, а с нею и чувство долга.

А после Новогодних праздников мы начали разучивать государственные гимны: Гимн СССР и Гимн УССР. Мелодию и слова уже знал давным-давно: с гимнов начинался и гимнами заканчивался каждый день страны.

Но мы репетировали их как любую из наших песен. Лишь репетиции проходили теперь только стоя, как положено при исполнении государственных гимнов. Но никто не роптал, отстояв целый урок, а то и два, даже мы, первоклассники. Наоборот, пели с особым энтузиазмом:

Сквозь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил.

Нас вырастил Сталин – на верность народу,

На труд и на подвиги нас вдохновил.

Тогда я искренне верил тем словам, и они действительно вдохновляли, и не только нас, школьников.

А в мае пятьдесят третьего года наш хор мальчиков впервые защищал честь школы на областной школьной олимпиаде. И я, первоклассник, “сражался” за эту честь вместе со всеми. У меня не было черного костюма и белой рубашки – объявленной формы одежды для такого события. И тогда мне и еще двум мальчикам из хора родительский комитет школы приобрел необходимую одежду.

– Артист, – сказала Крестная, взглянув на меня, – Настоящий артист.

Но до того главного выступления нам предстояло пройти тщательный отбор. Вначале отобрали основной состав хора и запасных хористов. Готовились все, а вот для участия в олимпиаде выбрали чуть больше половины хора. Оставшиеся за бортом хористы, конечно же, обиделись, но занятий в тот период не пропускал никто – была ясная цель и хоть и слабая, но надежда.

Потом мы как-то очень легко победили на районной олимпиаде, исполнив песню “Варяг”. И лишь как победители были допущены к участию в городской школьной олимпиаде. И здесь мы победили с большим отрывом, на этот раз с песней “Орленок”.

И вот он, финал нашего триумфа – первое место в Харьковской области. Похоже, этого не ждал никто, даже Софья Ефремовна. Когда объявили решение жюри, мы все, как один, вскочили с мест и закричали на весь зал: “Ура-а-а!!!” Лишь она осталась на месте и сидела, покачиваясь и обхватив голову обеими руками:

– Как же я вас, таких маленьких, повезу в Киев, – огорченно повторяла и повторяла она и, похоже, совсем не радовалась нашей победе.

– Почему в Киев, Софья Ефремовна? – спросил ее.

– Республиканская олимпиада в этом году будет в Киеве, – объяснила она, – Очень обидно, ребята, но в столицу нас не пустят.

Целую неделю мы были героями школы, и все те дни жили с надеждой на поездку. Но прошла неделя, потом другая, а затем поползли слухи, что в Киев поедут наши главные соперники, занявшие второе место.

– Как же так? – окружили мы Софью Ефремовну на очередном занятии хора.

– Что я могла сделать? – ответила она, – У нас в основном составе одни первоклашки и совсем немного второклассников. А у них четвертые-пятые классы. Жюри так решило, но первое место все равно за нами.

– Это нечестно! – возмущались мы, – Мы все скоро перейдем во вторые и третьи классы.

– Ладно, ребята. Нашему хору мальчиков действительно нет равных в области. Растите быстрей и ходите на репетиции. Съездим мы еще с вами в Киев, и не раз, – успокаивала она.

Если бы знали, что наш хор мальчиков доживает свои последние деньки. А пока мы купались в лучах славы. Где только ни побывали в те майские дни. Мы открывали и закрывали слеты пионеров, съезды комсомольцев и какие-то важные заседания взрослых, где в начале и в конце мероприятий исполняли оба государственных гимна, а в концертах, которые были уже после торжественной части, пели две-три песни. Как же нам аплодировали! Иногда на “бис” исполняли четвертую, а то и пятую песню. А нас готовы были слушать и слушать.

– Больше нельзя. Сорвете голос. Все-все, ребята, – отвечала Софья Ефремовна на наши просьбы повторить песню, когда зрители хлопали нам особенно дружно.

А потом настали каникулы, после которых в нашей мужской школе появились девочки. И когда собрался хор, основной части хористов не оказалось – их перевели в другие школы. А в конце зала сидела небольшая стайка девчонок.

– А вы чего приперлись? – подошел к ним все тот же зловредный второклассник. Теперь, правда, он уже перешел в третий класс.

– Мы хористки, – ответила одна из девочек.

– Хористки! – рассмеялся третьеклассник, – К чужой славе хотите примазаться? – мерзким голоском спросил он.

– Нам вашей славы не надо. Наш хор девочек занял третье место на олимпиаде, – ответили ему.

– Ой-ой-ой!.. Третье место они заняли, – прогундосил третьеклассник.

– Тишина в зале! – прервала его Софья Ефремовна, – Девочки, пройдите в первые ряды, – пригласила она новеньких, и когда зал успокоился, продолжила, – Теперь у нас будет смешанный хор. Девочек не обижать. Меня зовут Софья Ефремовна. Я руководитель школьного хора, – представилась она и ушла к пианистке.

Потом девочек пригласили на сцену, и они неплохо исполнили несколько песен из своего репертуара. Особенно понравилась эта:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы – пионеры, дети рабочих!

Близится эра светлых годов,

Клич пионеров – Всегда будь готов!

Некоторые девочки, как и наши третьеклассники, были в пионерских галстуках. У нас же, второклассников, галстуков еще не было, и мы никогда не сидели у пионерских костров. Вскоре мы стали разучивать песни из их репертуара:

То берёзка, то рябина,

Куст ракиты над рекой…

Край родной, навек любимый,

Где найдёшь ещё такой!

Повторяли мы и наши песни, вот только песня “Варяг” навсегда исчезла из нашего репертуара. Да и как ее петь с девчонками? Им бы про березки и рябины.

А вскоре привели пополнение – первоклассников. Мальчиков среди них почти не было. Одни девочки. Когда подсчитали, оказалось, девочек теперь в хоре большинство. И мы заскучали по нашему мальчишечьему хору.

Похоже, Софья Ефремовна это заметила, и однажды объявила:

– Сегодня начнем разучивать новую песню – “Марш нахимовцев”. Кто из вас знает, кто такие нахимовцы? – спросила она.

Я радостно поднял руку. Мы с моим другом Женькой уже давно решили стать нахимовцами. Правда, Женька не пел в хоре – ему медведь на ухо наступил, как говорила его мама.

И через полчаса в зале бодро зазвучало:

Солнышко светит ясное!

Здравствуй, страна прекрасная!

Юные нахимовцы тебе шлют привет.

В мире нет другой

Родины такой!

Путь нам озаряет, точно утренний свет,

Знамя твоих побед.

Вот это песня! Даже девочки пели с энтузиазмом. Нет, они все-таки молодцы. Пожалуй, и “Варяга” потянули бы. А как красиво звучал припев:

Простор голубой,

Земля за кормой,

Гордо реет над нами

Флаг Отчизны родной.

Вперёд мы идём

И с пути не свернем,

Потому что мы Сталина имя

В сердцах своих несём!

На следующий день рассказал Женьке о нашей новой песне.

– Спиши слова, – попросил он.

И уже на следующей переменке мы громко орали с ним ту замечательную песню, ведь петь он действительно не умел.

Вскоре нас рассадили по голосам, да еще в шахматном порядке с девчонками, чтобы мы к ним привыкали. Вот только голос хора стал не тот. Софья Ефремовна даже морщилась иногда, хотя и сама была девочкой и пела писклявым голосом. Все же про нахимовцев, по-моему, должны петь только мальчики. Девочки нахимовцами не бывают.

Новым составом хора с песней “Край родной” мы все же добрались до областной олимпиады, но наш “Марш нахимовцев” в смешанном исполнении на жюри не произвел впечатления, и мы опустились на второе место. Девочки радовались – они со своего третьего поднялись до второго, а вот мы не скрывали огорчений. Зато наши основные соперники, безуспешно съездившие год назад в Киев, вообще не попали на олимпиаду.

– У них сменился почти весь состав, – пояснила Софья Ефремовна, когда спросили, что с ними случилось, – Мутация голоса, – добавила она задумчиво.

– Что-что? – удивились мы.

– По-простому, ломка голоса. В двенадцать-тринадцать лет все мальчики через это проходят. А после ломки голос то ли будет, то ли нет, но такого чистого и звонкого, как в детстве, уже не будет. Так что пойте сейчас, ребята, – закончила она.

Слово “ломка” тогда здорово напугало, и после хора забросал вопросами всех, с кем общался в те дни.

– Да ничего особенного, – сказал кто-то из старших ребят во дворе, – Сейчас у тебя голос писклявый, а потом будешь говорить басом.

– Басом? – удивился я, – И петь буду басом? – спросил его.

– Насчет петь, не знаю. Может и басом, – ответил “знаток”.

Басом в хоре никто не пел, и мне стало понятно, почему развалился тот хороший хор.

А что, если я сейчас не болею, а у меня просто “сломался” голос, как у тех ребят? Тогда Софья Ефремовна права, и мне больше не петь в нашем хоре, который действительно стал своим за пять лет. А сколько незабываемых впечатлений подарил нам обычный школьный хор. Впрочем, не совсем он был обычным тот наш хор.

Несмотря на второе место, в школе нас все равно поздравили, и мы снова были нарасхват, концерт за концертом. Больше всего запомнились юбилейные торжества в Харьковском университете – сто пятьдесят лет, как-никак.

Помню, мы быстро и почти бесшумно заняли свои места на сцене. Открылся занавес, и перед нами предстал огромный полутемный зал, заполненный до отказа. Такого мы еще не видели. Раздались аплодисменты, хотя мы еще ничего не исполнили. Оказалось, аплодировали не нам, а какому-то человеку. Он что-то сказал в микрофон, и под барабанную дробь солдаты парадным шагом внесли на сцену знамена. Их сопровождал вооруженный почетный караул. Мы так увлеклись, рассматривая оружие часовых, что чуть, было, ни прозевали команду Софьи Ефремовны.

Как обычно, исполнили оба гимна. Все время, пока пели, нас снимали большими кинокамерами. Сначала издали, а потом подошли к хору почти вплотную. Некоторых ребят снимали, чуть ни в упор. Представляю, что они чувствовали и как пели, когда их снимали.

Потом стало скучно. С трибуны подолгу говорили какие-то люди. А мы стояли и стояли, почти недвижно. Так же стояли и часовые у знамени. Одному из них тоже стало скучно, и он начал нам подмигивать и даже строить рожицы. Мы начали кривляться в ответ. Откуда-то сзади тут же послышался сердитый шепот Софьи Ефремовны:

– Прекратите немедленно. На вас смотрят сотни людей. Стойте смирно.

Ее, конечно же, послушались и на солдат перестали обращать внимание. Вскоре с интересом посмотрели смену караула у знамени. Вот только нас никто не менял. Еле дождались следующей смены караула, но смотреть уже было не интересно.

Наконец, перед хором появилась Софья Ефремовна и дала команду “приготовиться”. Мы облегченно вздохнули. Снова исполнили гимны и посмотрели вынос знамен. И вот дали занавес. Едва он закрылся, мы начали прыгать с наших подставок – ждать своей очереди уже было невозможно. Как только выдержали, простояв на них почти три часа.

– Молодцы, ребята, – похвалила руководитель хора, забыв даже о наших шалостях. Домой мы тогда вернулись очень поздно.

За год мы привыкли к девочкам, которые, как и мы, стойко переносили все, что выпадало на долю хористов. И вот мы в очередной раз начали готовиться к школьной олимпиаде. Снова часами пели “Марш нахимовцев”, шлифуя многоголосное пение, но, как и год назад, Софья Ефремовна была недовольна:

– Ну не подходят здесь женские голоса. Песню менять поздно. Новую не успеем. Даже не знаю, что делать. Опять провалимся, – пожаловалась она пианистке.

Состав хора был сформирован лишь за три дня до районной олимпиады. В него вошли все мальчики и лишь десять девочек. Как же были огорчены наши девчонки, когда прочли список участников олимпиады! В хоре девочек уже было гораздо больше, чем мальчиков. И теперь толпа девочек ринулась на сцену, и они все там горько плакали, а Софья Ефремовна с пианисткой целых полчаса их утешали.

Всех, кроме участников олимпиады, отпустили, а мы заняли свои места на сцене и продолжили репетиции.

– Нет, это не выход. Все равно слышно, – сказала Софья Ефремовна пианистке и задумалась, – Так. Сейчас поют одни мальчики. Девочки не поют, а только слушают, – объявила она. Мы спели и по радостному выражению лица руководителя хора увидели, что это то, что надо.