- -
- 100%
- +
– Не волнуйтесь, – успокоил нас Герой, – Она у меня не настоящая.
– Как так? – удивился я.
– Латунная. Блестит, как золото, а не золото. Потерялась, и ладно. Другую надену. У меня их еще штук пять, – пояснил он.
А я вдруг почувствовал себя жестоко обманутым. Похоже, этот фальшивый герой вовсе не Герой, а заурядный шарлатан. За весь вечер ни слова о войне – ни он, ни отец, как сговорились. Может, этот тип и на фронте не был. Познакомились с отцом на станции и решили выпить за знакомство. А в оправдание загула и для пущей важности этот мошенник фальшивую звезду Героя нацепил. Хорошо, еще одну повесил, а мог бы и две, а то и все пять.
Через полчаса поисков Сашка все же отыскал закатившуюся под шкаф звездочку. Герой обрадовался и стал собираться домой, но мне он уже был не интересен.
Лишь через несколько лет узнал, что все Герои носят муляжи, но тогда испытал такое разочарование, что вновь потерял веру в рассказы отца…
Но польза от встречи с Героем все же была: по его совету отец написал запрос в центральный архив министерства обороны.
И вот однажды батя пришел с работы навеселе и тут же вручил мне какой-то документ на бланке:
– Вот, сынок, читай вслух. А то вы мне не верили, – возмущенно горячился он, но, судя по всему, был чрезвычайно доволен собой.
Это был ответ из военного архива, куда отец обратился с просьбой подтвердить срок его нахождения в действующей армии. Архив подтвердил фронтовые год и три месяца отца, а также известил, что в архиве хранится орден «Красного Знамени», которым он награжден еще в начале 1943 года, но так и не получил.
– Мать, это как раз тот орден, – попытался отец что-то напомнить матери.
– Какой тот? – удивленно спросила она.
– Да мне тогда после госпиталя отпуск предоставили, а оказалось, ехать некуда. Тебя как раз в Сталинград направили. Адреса у меня еще не было. Родители в оккупации. Вот и решил навестить тещу в Кораблино. Приехал, а она мне, ну-ка, Афанасий, где твой орден «Красного Знамени», покажи. Не знаю, говорю, ничего, откуда у вас такая новость. По радио, говорит, передавали, все данные твои. Не знаю, говорю, нет ордена. А на заметку взял, – бодро и весело рассказал отец…
Вскоре его вызвали в обком партии, где вручили орден. Об этом событии рассказали по радио и написали в газетах. Заголовок и содержание одной из статей «Награда нашла героя через шестнадцать лет» помню до сих пор.
В статье излагалось, как старшина пехотной роты, бывший десантник, списанный по ранению, умелыми действиями вывел свою роту, которой командовал как старший по званию, в тыл врага. Потеряв ранеными всего три человека, рота полностью уничтожила впятеро превосходившие силы противника. Сам герой уничтожил в том бою два вражеских танка и одиннадцать фашистов. Благодаря его инициативе, наступление наших войск на том участке прошло более успешно, чем планировалось, хотя могло бы закончиться плачевно.
– Ну, батя, теперь верю, что ты действительно мог стать Героем Советского Союза, – сказал отцу под впечатлением от прочитанного.
– Так ты что, мне не веришь, сынок?.. Ну и ну… Ты же сам видел моего однополчанина, с которым мы Днепр форсировали, – обиделся батя.
– Видеть-то, видел, – согласился я, – Но ни ты, ни он так ничего тогда и не рассказали. А здесь целая статья в газете.
– Эти газетчики напишут, – вдруг удивил отец, – Со мной даже не поговорили. Списали данные из наградных документов, и сами что-то прибавили. Вот и написали совсем не так, как было.
– Ну, ты даешь, батя! Разве могут в газетах писать неправду?
– Сколько угодно, сынок… Статьи пишут люди. Как надо, так и напишут. Любого могут героем сделать, а могут наоборот… В принципе, вроде бы все верно, а на самом деле, – махнул рукой отец и пошел готовить ужин.
Конечно же, меня, в мои пятнадцать лет, интересовали подробности. К тому же тогда я впервые услышал, что написанное в газетах и даже в наградных документах не всегда совпадает с истиной. Рассказ отца о тех событиях стал для меня потрясением.
Но вытаскивать из него информацию пришлось буквально по крупицам – разговорить отца на военные темы можно было лишь, когда он приходил не совсем трезвым, и при этом удавалось избежать праведного гнева матери. Только в таком состоянии батя хоть и без энтузиазма, но отвечал на вопросы, иначе его ответ всегда был одним и тем же:
– Зачем тебе это, сынок? Читай книги – там о войне все написано, как надо.
– О тебе же там не написано, – резонно возражал ему.
– О себе я как-нибудь сам напишу, сынок, или ты напишешь, когда повзрослеешь и сможешь понять.
– Я уже не ребенок, батя, – возмущался его словам, – Что же такое я должен понять, чего сейчас не понимаю?.. Да и как напишу, если ты ничего не рассказываешь?
Батя в ответ лишь смеялся, закуривал очередную папиросу и уходил по своим делам…
Но в ту осень пятьдесят девятого года отец месяца два, а то и больше, «обмывал» с приятелями свой орден, и это, как ни странно, сходило ему с рук – мама делала вид, что не сердилась.
Воспользовавшись ситуацией, вопрос за вопросом, я узнавал у отца то, что он, как и все фронтовики, безнадежно хотел забыть – весь тот кошмар, который ему довелось пережить на фронте, сохранив при этом не только жизнь, но и разум.
– Батя, а как это тебе, старшине, доверили командовать ротой? – задал ему однажды провокационный вопрос.
– А кому же еще? – мгновенно отреагировал отец, – Я когда в роту прибыл, ни одного офицера не было. Меня и назначили старшиной роты, как старшего по званию. Правда, в роте было человек двадцать, не больше. Сильно их потрепали немцы.
– Это всего-то… А как же вы справились с батальоном?
– Это уже потом было, сынок, когда нас пополнили и отправили на передовую. А тогда не только рота, а вся часть была на отдыхе, километрах в ста от передовой… Меня, правда, сразу загрузили выше крыши.
– Чем это, батя? Вы же на отдыхе.
– Какой там на фронте отдых, сынок. Бойцам, конечно, после передовой дали отоспаться и отмыться… А потом снова подготовка к боевым действиям… Вызвал меня комбат и спросил, каким оружием воевал в десанте. Оказалось, в часть только-только стали поступать автоматы. Давай, говорит, срочно переучивай бойцов. Только этим занялся, тут пополнение начало прибывать. У старшины в такое время работы хоть отбавляй, а я еще и за ротного. Так что не до отдыха было.
– А что, офицеров в том пополнении не было?
– Не было, сынок. Офицеров готовить дольше, чем бойцов, а на передовой они – главная мишень. Долго не живут, – запыхтел папироской отец и замолчал, что-то вспоминая, – А так пополнение понравилось: ребята хоть и молодые, но уже повоевали. Все, как и я, после госпиталей. Да и автоматчики среди них были, – добавил он после минутной паузы и завершил свой рассказ, сославшись на позднее время и усталость…
– Батя, а как вам удалось пробраться к немцам в тыл? – через неделю спровоцировал отца на очередной разговор.
– Как удалось, – проворчал отец, закуривая папиросу, – Сам бы хотел узнать, – удивил он неожиданным ответом, так не вязавшимся с газетной статьей.
– В газете написано, что ты вывел свою роту в тыл врага, – напомнил ему.
– Мало ли что напишут в газете, – снова возмутился отец, – Честно говоря, сынок, я до того на передовой не был ни разу.
– Как так? – удивился я.
– Нас сбрасывали сразу за линию фронта – либо к партизанам, либо в окружение для усиления… В сорок втором чуть, было, в харьковский котел ни угодил, – неожиданно проговорился отец.
– В какой котел? – тут же зацепился я.
– Да здесь, под Харьковом, сынок, немцы окружили наши войска. На выручку им десант бросили. Один наш полк улетел в полном составе… Мы уже в самолетах сидели, когда вылет отменили. Там такая мясорубка началась, им никто бы не помог. А тот полк еще в воздухе немцы расстреляли, – снова загрустил отец и, как обычно, ушел от дальнейших разговоров…
– Батя, так как же вы все-таки линию фронта прошли? – вернулся я к тому же вопросу, что и неделю назад.
– Да не знаю, сынок, – как и в прошлый раз, ответил отец и, помолчав, продолжил, – Честно сказать, просто не знал, где она эта линия фронта. Вот и заблудился.
– Как заблудился? – удивился я.
– Так и заблудился, как в лесу… Только мы тогда получили новое оружие, начали учебные стрельбы, нас, командиров рот, к комбату. Все, говорит, ребята, отдых отменяется, завтра на рассвете в бой… В общем, поставил боевую задачу и роздал карты. Там, говорит, каждому из вас указан маршрут следования, исходная позиция для атаки и рубеж, где закрепиться… Пока рассказывал, вроде бы все понятно было. Непривычно, правда. Я на таких совещаниях еще не бывал. Там одни офицеры и я, единственный старшина.
– Ну и что. Ты же командир роты.
– Командир-то, командир. А вот знаний у меня, сынок, кот наплакал. Я же до армии всего семь классов кончил. В картах ничего не смыслил. Мне бы сказать об этом комбату, а я промолчал. Вот, скажет, десантник, а карт не знаешь.
– Ну, батя, ты даешь.
– Да тогда, сынок, ничего удивительного в том не было. Многие даже семилетку не кончили… Ладно, думаю, если что, у других ротных спрошу. На том и порешил… А вечером нас погрузили на машины и повезли. Часа два ехали. Выгрузились в чистом поле. Темно, ничего не видно, а впереди погромыхивает и сверкает, как при грозе, – передовая. Шофер, с которым ехал, сказал, что до передовой еще километров пятнадцать. Идти надо по дороге, а километров через десять будет поворот налево. Не перепутайте, говорит, а то к немцам придете… Как накаркал… Построил роту, поспрашивал бывалых бойцов. Места, говорят, знакомые, недавно здесь от немца драпали, не заблудимся. Ну, и пошли. Часа через два стали искать поворот. Нет поворота. А на передовой, как нарочно, все стихло. Ни немцы не стреляют, ни наши. Еще через час поняли, поворот прозевали. Назад возвращаться, вроде бы не с руки. Потом бойцы тропку обнаружили. Вроде влево ведет. Кто-то даже сказал, что помнит ее. Ну, по ней и двинули.
– Молодцы, – ироничным тоном «похвалил» отца.
– Да кто ж знал, сынок, что роту выгрузят отдельно. Думал, выйдем к передовой со всеми… В общем, поняли, что заблудились. А до начала артподготовки около часа осталось. Ну, думаю, влип… А сержанты, не дрейфь, старшина, артподготовка начнется, добежим, куда надо, да и рассвет скоро, сориентируемся.
– Да уж, – разволновался я так, словно от этого зависела моя жизнь.
Да, собственно, так оно и было: случись что тогда с отцом, не было бы ни меня, ни моих братьев…
А отец продолжил рассказ:
– В общем, еще километра три прошли, а впереди никого. Светать начало. И тут бойцы боевого охранения доложили – впереди немцы. Ну, думаю, слава богу, добрались. Тут и выяснилось, что мы у немцев в тылу, а прямо перед нами какая-то их часть на отдыхе. Вот, думаю, влипли. Мне не привыкать по тылам ходить, а вот в бойцах не был уверен. Тут особая подготовка нужна.
– Какая, батя?
– Десантная, сынок. Чтобы малыми силами нанести противнику максимальный урон.
– Надо же.
– А ты как думал. Мы во вражеском тылу так и действовали. Налетали, как снег на голову, делали свое дело и исчезали. И теперь надо было сделать то же самое. Вот только бойцы… Обычная пехота… В общем, отошли на безопасное расстояние. Собрал взводных, разъяснил обстановку. Что будем делать, спросил. Воевать, ответили все, как один.
– А что они еще могли ответить?
– Это понятно, сынок. Я их так спросил, для порядка, чтоб боевой дух поддержать. И так все было ясно. К бою готовились, а не на прогулку… В общем, взял с собой самого опытного сержанта, и в разведку… Подползли к немцам. Видим, разрушенная колхозная ферма. От сараев остались одни фундаменты, да трубы. Немцы туда сена натаскали и улеглись спать вповалку. А некоторые сидя спали, привалившись к чему-нибудь. Утренний сон, самый крепкий… Выявили все посты. Да часовые и не прятались. Уверенно себя чувствовали в своем тылу. Прохаживались так, чтобы не уснуть… А потом смотрю, мама дорогая, в силосных ямах два танка стоят. Замаскировались – одни башни торчат. Танкистов не видно. Скорее всего, в танках спали. Обе пушки в одну сторону направлены. Значит, в том направлении наши… Прикинули с сержантом, сколько немцев. Мороз по коже – раз в пять больше нашего и все с автоматами.
– А вас сколько было?
– Пять взводов. Недоукомплектованных, правда. В каком человек двадцать, в каком на пару-тройку больше. А автоматы только у трети бойцов. Ну, еще два пулемета и противотанковое ружье. Вот и все наше вооружение.
– А у остальных?
– Трехлинейки со штыком и гранаты.
– Да-а-а… Не густо.
– Не успели мы, сынок, автоматы получить на всех, да и патронов выдали всего на один диск, чтобы не тратили без толку с непривычки.
– Надо же. И что дальше, батя?
– Ну, что… Рассредоточились, заняли позиции… Минут за двадцать до начала артподготовки сняли посты, подобрались поближе к немцам и приготовились к бою.
– Как сняли?
– Как в кино, сынок.
– Так вы что, их убили?!
– А что с ними делать? – нахмурился отец, – Стоишь на посту, не зевай. Тут уж кто кого. У часовых автоматы, а мы с одними ножами, чтобы не выстрелить случайно. Один выстрел и все немцы на ногах – тревога. Нам бы тогда туго пришлось… А посты сняли, удалось вплотную подойти… Я с тремя бойцами подобрался к танкам. Подготовили мы связки гранат и противотанковое ружье. Спрашиваю бойца, стрелял ли по танкам. Оказалось, только по мишеням. Пришлось самому к ружью встать.
– А ты стрелял?
– Было однажды… Бойца с таким же ружьем убило, а на нас танк прет… Попал прямо в смотровую щель… Отдача у этого ружья сильная, сынок. С непривычки плечо потом долго ныло, – сказал отец и замолчал, вспоминая, очевидно, тот эпизод с танком, который пер тогда на них, и который надо было остановить, во что бы то ни стало…
– А что дальше? – прервал я длинную паузу.
– Дальше был ад, сынок… Вспоминать тошно… В общем, только услышал первый залп, выстрелил по корме танка. Попал удачно – вспыхнул сразу. А со вторым не получилось. Пока перезаряжал, он выскочил из укрытия, развернулся и рубанул из всех пулеметов. Тогда-то наших троих и ранило. Все же подбил и его, а ребята гранатами добили.
– Батя, а когда ты одиннадцать фашистов уничтожил?
– Выдумки это, сынок. В танках, конечно, были танкисты, но кто их считал… Пока стрелял по танкам, бойцы забросали гранатами и расстреляли всю пехоту. Не сражение это было, сынок, а бойня. Некоторые даже проснуться не успели, а кто успел, укрыться не смог, не то что сопротивляться. Через минуту от того батальона в живых остались только тяжелораненые и с десяток сдавшихся в плен.
– Вы что, стреляли в спящих?! И вам их не жалко? – возмущенно спросил отца.
– Если бы они не спали, уничтожили бы нас всех до одного без всякой жалости. Их было намного больше, и все как один вооружены автоматами… И еще эти танки… Это война, сынок. Мы тогда хоть раненых не добили и тех, кто сдался, не шлепнули. В десанте мы пленных не брали. Там в живых не оставляли никого, – открыл мне жуткую правду войны отец.
– Что и пленных, и раненых убивали? – ужаснулся я.
– Всех. Такой был приказ, – хмуро ответил отец, вспоминая, очевидно то, что казалось нормой тогда, и что казалось диким, спустя пятнадцать лет по окончании той страшной войны.
– Но вы же коммунисты, батя! А так поступали только фашисты! Это же негуманно убивать сдавшегося или раненого солдата, – возмутился я вопиющей несправедливостью.
– Гуманно, когда враг на твоей земле мертв, – сказал мне тогда, как отрезал, отец и, нахмурившись, ушел курить, оставив наедине со своими мыслями.
Позже отец рассказывал об еще более удивительных вещах, которые казались мне просто невозможными. Оказывается, среди десантников были даже добровольцы расстреливать пленных. И никто не считал их выродками, потому что они не были маньяками-садистами, а просто таким жутким образом мстили врагу за боль, которая у каждого из них была своя.
Подобные рассказы, которые слышал не только от отца, но и от других фронтовиков, допрашиваемых с пристрастием, буквально перевернули мое мировоззрение. Годам к шестнадцати уже самостоятельно сделал вывод, что есть официальная правда, а есть реальность, которая может отличаться от нее радикальным образом.
Я постоянно допытывался у отца, как случилось, что он не получил тот орден вовремя. Ведь его карьера могла быть более успешной. Он отвечал, что был ранен, а потому ничего не знал о награде. Но я чувствовал, что отец что-то скрывает и ему неприятны эти воспоминания.
Однажды он все же «раскололся»… В тот день батя пришел с работы часа на два раньше. Хорошо, матери не было дома – от отца откровенно разило перегаром.
– Батя, ты что, выпил? – спросил его.
– Выпил, сынок, – не стал отпираться отец, – За спасение души убиенного раба божья, – выдал витиеватую фразу коммунист-атеист.
– Что случилось? – спросил, почувствовав необычное состояние отца.
– Уходить надо с этой работы, сынок, а куда, не знаю… Специальности нет никакой… До срочной работал в Рубежном на красильной фабрике. А с тех пор только война и война. На фронте ты хоть с врагом на равных – кто кого опередит. Да и с бандитами… А вот в тюрьме работать, не дай бог, – сказал он и замолчал.
– Уходи, раз не нравится, – бодро посоветовал ему.
– Не все так просто, сынок. Нравится, не нравится… Я же хоть и во внутренних войсках, но военнослужащий. Что прикажут, то и должен делать. Да и вас у меня на шее – с матерью аж четверо… Ладно, чего бы выпить, – засуетился он, собирая на стол.
Вскоре вкусно запахло, и отец пригласил меня к столу:
– Давай по рюмочке, сынок, – предложил он.
Я посмотрел на бутылку и рассмеялся. В прозрачной поллитровке колыхалась светло-голубая жидкость, а на этикетке красовался черный череп со скрещенными костями и крупными буквами написано: «Яд!»
– Немножко можно, – подбодрил отец, – Это так, запугивают. Хоть и денатурированный, а спирт. Мне его от ревматизма прописали. Так что если мать учует, скажу, растирался.
Он налил мне граммов тридцать, а себе полстакана.
– Не много, отец?
– В самый раз. Под мое пакостное настроение. Ладно, давай, не чокаясь.
Мы выпили. Отец налил себе еще полстакана:
– Знаешь, сынок, как перед атакой – можно выпить литр водки, и ни в одном глазу. А после атаки валишься, как подкошенный. Сутки можешь проспать.
Отец пил и пил, а я мучился в догадках, что же у него такого случилось на работе. Наконец он «созрел»:
– Расстреляли, сынок, сегодня зэка, которого я разрабатывал, – сообщил он свою «новость».
– За что?! – вздрогнул я, как от удара.
– За убийство, сынок.
– Ну, а ты здесь причем?
– Да не убивал он никого. А вот доказать ничего не смог – все улики против него. Всеми силами хотел ему помочь. Но, как всегда, команда сверху: следствие свернуть, все материалы в суд. А суд на основании улик приговорил его к высшей мере.
– Батя, а разве сейчас расстреливают? Говорят, приговоренных отправляют на урановые рудники. Они там сами от радиации умирают.
– Болтовня, сынок. Там техника какая. К ней разве преступника приставишь, да еще приговоренного… Расстреливают, сынок… Как в кино… Только по-настоящему… Стоит живой человек. Зачитали приговор. Залп, и труп вместо человека… Как же он на меня смотрел… Ни на кого не смотрел. Только на меня.
– А ты, с какой стати там был, батя? – ужаснулся я.
– Протокол оформлял, сынок. Положено так. Они думают, раз фронтовик, значит, к смерти привычный… Удивились, когда отказался. Это приказ, говорят. Или уходи из органов. Только вот куда, не сказали… Как же он на меня смотрел. Как на последнюю надежду.
– Да от тебя, батя, ничего не зависело. Не убивайся ты так.
– Знаю, сынок… Со мной уже было такое на фронте… Так же вот боец мой на меня смотрел, когда нас с ним расстреливали. Я-то заранее знал, что нам всем крышка, а ребята до конца верили.
– Кто это вас расстреливал? Когда?
– Немцы, сынок… А приговор нам вынесли наши отцы-командиры… Шкуру свою спасали.
– Что-то я не понял, батя. Расскажи подробнее, – попросил его.
Отец выпил еще порцию денатурата, который его, похоже, как и перед боем, совершенно не брал, и начал свой рассказ:
– Если бы в нашей роте был хоть один офицер, сынок, мы бы не заблудились. Только вот тогда при нашем наступлении тот батальон, который мы расстреляли, уничтожил бы нас с фланга. И не только нас. Вся операция пошла бы кувырком.
– Как это?
– Тот батальон с танками туда специально перебросили. Немцы догадались, где мы будем наступать. Вот только опоздали они чуть-чуть. Да и мы с тыла, как снег на голову.
– А откуда это известно?
– Мне потом в штабе дивизии растолковали. Они там всю операцию по косточкам разобрали. Наших командиров допрашивали, потом меня, что да как, и даже пленных немцев… Большой был скандал… Выходило так, что если бы мы действовали по плану, вместо наступления получили бы полный разгром.
– Выходит, вы тогда всех спасли?
– Выходит, так, сынок… Но видно не всех выручили, раз расследование назначили. С кого-то погоны сняли бы наверняка, а то, глядишь, и шлепнули, как врага народа… Война.
– За что шлепнули?
– За бездарный план наступательной операции. Это мне уже в штабе дивизии сказали. А сначала меня самого чуть ни шлепнули.
– За что?
– За невыполнение приказа, сынок. Мы же не попали, куда надо было по приказу.
– Так хорошо, что не попали!
– Хорошо-то хорошо, но тогда об этом никто не знал… Только вышли из боя, закрепились на новом рубеже, меня тут же к комполка. Где это ты, говорит, околачивался со своей ротой? Найти вас не могли. Ну, доложил, как все было. А он не поверил, ни про немцев в засаде, ни про танки, а особенно, когда доложил о наших потерях. У всех, говорит, не меньше тридцати процентов состава, а у вас всего трое раненых. Значит, так воевали. Расстреляю, говорит, за неисполнение приказа.
– Что же он не понял, что вы всех спасли?
– Да мы сами этого не поняли, сынок… А приказ я действительно не выполнил. Это факт… Меня тут же на машину и в штаб дивизии… Приказали сдать оружие (у меня тогда, как у ротного, еще и пистолет был) и на допрос к майору из особого отдела… Ну, я тому майору все честно изложил, как было. Покажи, говорит, на карте… А как я покажу… Он рассмеялся – вижу, говорит, не врешь. Снова на машину и туда, где мы немцев покрошили. А там уже трофейная команда работает. Майор все обошел, а на наших позициях кое-где даже гильзы пересчитал, и все занес в какую-то схемку, а под конец еще у трофейщиков бумажку взял – те уже посчитали убитых… Тебя, говорит, старшина, не наказывать, а награждать надо, а вот твоих командиров к стенке за бездарное планирование операции.
– Хоть один понял… А дальше что?
– Вернулись в штаб, майор доложил комдиву. Тот меня вызвал. Так ты, говорит, со своей ротой два танка уничтожил и целый батальон, да еще без потерь – удачно же ты заблудился, старшина… В общем, вернули оружие и отпустили… А после обеда снова вызвали в штаб к тому же майору. Он мне все подробно и растолковал. В штабе уже во всем разобрались. Всю картину боя восстановили. Сверли, говорит, старшина, дырочку под орден.
– Так это тебе тот майор про орден сказал?
– Не только… Комдив кроме ордена пообещал даже офицерское звание. В войну это было проще. Тем более на фронте… Зато в полку ждал сюрприз так сюрприз.
– Представляю, батя.
– Вряд ли, сынок… Это после войны всем кажется, что воевали героические люди, кристально честные личности. Ангелы… Нет, сынок. Люди все те же. Только вот сволочь на фронте еще опаснее, чем где-либо, а человек порядочный еще больше незащищен. Его-то такой и толкает во все опасные дела. Выживет – герой, а погибнет – не я же.
– К чему это ты, батя?
– Ты сам подумай, сынок… Так вот… Только вернулся в роту, вызвали к комполка… Сидит в блиндаже, злой, как собака. Видно, крепко его взгрел комдив… Ты, говорит, старшина, оказывается, в разведке больше моего понимаешь, так что завтра у тебя есть возможность отличиться… Стою, молчу… А он тут такое ляпнул, – отец вылил остатки денатурата в стакан, выпил и замолчал, вспомнив, очевидно, очень неприятные моменты того разговора…
– Что же он такое сказал? – прервал я затянувшуюся паузу.
– Не поверишь, сынок… Сам не ждал, тем более от коммуниста… Лучше бы, говорит, ты вывел роту, куда положено. Перебили бы вас немцы, и проблем у меня сейчас не было… И чего, говорит, не шлепнул тебя за неисполнение приказа… Танками вашими захотел похвалиться перед комдивом… Вот и похвалился… Иди, говорит, старшина с глаз долой, приказ получишь от комбата. Надеюсь, десантник, больше с тобой не увидимся.
– Вот сволочь! – не выдержал я вопиющей несправедливости.