Odnoklassniki.ru. Неотправленные письма другу. Книга третья

Мы с братом успели дойти до дома, когда подошла вторая волна. Бабушка тут же схватила на руки нашего младшего Володю и бросилась через огороды по дорожке, по которой мы только что пришли, но там, где мы шли посуху, ей пришлось брести по пояс в воде. Мы же чуть замешкались в доме, и когда хотели, было, броситься в воду вслед за ней, почувствовали, что опоздали. Мы видели, что бабушка уже вышла на сухое возвышенное место. Между нами было метров пятьдесят, но теперь не просто разливающейся воды, а стремительно несущегося потока с массой каких-то бревен, клоков соломы и вообще непонятно чего.

Теперь мы были на острове, площадь которого быстро убывала. Бабушка крикнула, чтобы мы прикопали вход в погреб и лезли на крышу дома.

Мы быстро прикопали погреб, установили лестницу, и вдруг увидели, что по ней на крышу веранды быстро взобрался наш кот. Тут же отправили к нему собаку. Это оказалось не так уж легко, но вдвоем справились. После этого догадались открыть курятник. Выскочившие куры в панике заметались по двору. И тут увидели третью волну. Вода начала быстро заливать двор. Бегая по колено в воде, мы с братом хватали обезумевших кур и подбрасывали вверх. В воздухе те, похоже, приходили в себя, взлетали и садились, куда надо.

Вскоре и мы поднялись на крышу. Оставалось только наблюдать. А картина вокруг становилась все страшней и страшней. Мимо нас проплывали трупы свиней, коров и прочей живности. Плыли вырванные с корнем деревья. Неожиданно всплыл наш мост, и стремительный поток понес его, разбивая на бревна.

Дома на другом берегу уже были залиты по окна, а вскоре бурлящий поток выдавил стекла углового дома. Через минуту дом медленно осел на одну сторону, потом как бы опрокинулся набок и развалился. Его останки, ускоряясь, понеслись вслед за бревнами моста.

А поток навалился на следующий дом. Минут через пятнадцать и с ним было покончено. Еще через полчаса развалился третий. А на крыше четвертого дома, что прямо против нашего, сидели соседи и кричали от страха. Мы с ужасом ждали, что произойдет.

Но было заметно, что поток потерял силу. И хотя вода проникла внутрь помещений, хата все еще стояла. Быстро темнело. Из низких туч снова хлынул дождь.

Вскоре промокли до нитки. Наступила ночь. Все заслонила кромешная тьма. Только со всех сторон все еще шумел водный поток.

Часа через два дождь, наконец, кончился. Мы дрожали крупной дрожью. Хотелось есть. Поскуливала собака. Тихо сидели только куры и кот.

Поток постепенно затих. Возможно, спала вода. Наш дом стоял на самом возвышенном месте. Как потом оказалось, только он и остался сухим.

Я решил спуститься с крыши, но брат боялся остаться в одиночестве в абсолютной темноте. Тогда предложил попробовать ему. И это не подходило.

Нащупав лестницу, стал осторожно спускаться. Неожиданно лестница поехала, и я вместе с ней с размаху шлепнулся в жидкую кашу. Сверху закричал испуганный брат. Поднявшись, успокоил брата. Жижи было по колено.

Нащупал входную дверь, открыл ее и осторожно пробрался на кухню, где лежали спички. Зажег керосиновую лампу. Благо, она всегда была наготове. Посмотрел на себя в зеркало и ужаснулся. С лампой вышел на двор и поставил ее на лавочку. В грязной жиже с трудом отыскал лестницу. Вскоре мы с братом оказались в хате. Переоделись в сухую одежду и, наконец, согрелись.

Вышли на двор и попытались спустить собаку. Это оказалось не по силам. Вернулись, немного поели и уснули, даже не погасив лампу. Утром нас разбудила бабушка, добравшаяся на какой-то лодчонке.

Реже снился аварийный пуск боевой ракеты. Это случилось то ли весной, то ли осенью. Помню только, что было прохладно. Я спешил на мотовоз, чтобы добраться на стартовую площадку. Со мной были несколько бойцов из моего расчета. У всех были изолирующие противогазы.

С некоторых пор о пусках ракет шахтного базирования стали предупреждать заранее и требовали, чтобы на весь период пусков военнослужащие имели с собой противогазы. За этим строго следили патрульные, но как всегда нарушителей хватало. Приказ о постоянном ношении противогазов не воспринимался всерьез и многими считался дополнительным поводом для придирок.

Мотовоз уже подходил к станции «Песчаная», а мы прошли лишь треть пути. Пришлось ускориться, чтобы не опоздать. В это время раздался рокот двигателей стартующей ракеты. Бойцы, было, остановились, чтобы посмотреть, но я поторопил их, потому что мотовоз уже встал у платформы.

Неожиданно гул двигателей как обрезало. Выходившие из мотовоза люди остановились, и уже все без исключения смотрели в небо. Я оглянулся и увидел знакомую картину аварийного пуска. На землю падали две ступени развалившейся ракеты. Но смотреть было некогда, и мы рысью понеслись к мотовозу.

А народ уже смотрел на зрелище не с интересом, а с возрастающей тревогой. Мы же, наконец, забрались в мотовоз и тоже посмотрели в сторону, куда упали обломки ракеты.

То, что увидели, было необыкновенно зрелищно, но одновременно пугающе. Два огромных оранжевых облака ядовитых компонентов ракетного топлива, образовавшихся на небольшой высоте в районе разрушения ступеней, стремительно перемещались в сторону железнодорожного полотна между станцией и стартовой площадкой, куда мы должны ехать.

Неожиданно мотовоз дал гудок и тронулся в опасный путь. Прыгать было поздно. Оставалось ждать и надеяться. В нашем кубрике противогазы оказались только у нас. Остальная публика уже бросала на нас недобрые взгляды. И все мы с ужасом наблюдали за приближающимся облаком от разрушившейся первой ступени ракеты.

И вот часть его уже прошла прямо над поездом, но было видно, что из облака прямо на землю выпадает нечто вроде дождя. И этот «дождь» высокотоксичных компонентов топлива уже «прибивал пыль» метрах в ста от нас. Все, как завороженные, смотрели на гибельный туман, который грозил вот-вот поглотить наш поезд…

И я понял, что медлить нельзя:

– Плотно закрыть окна и двери! – скомандовал бойцам, – Вынуть носовые платки, свернуть вчетверо, намочить водой из фляжек. Дышать через платки! – выдал им в принципе бесполезные инструкции. Но они заставили людей хоть что-то делать. Все, включая офицеров и штатских, дружно принялись исполнять мои команды.

– Приготовить противогазы и гаечные ключи, – тихо сказал своим бойцам, – Противогазы надеть по команде. Отбивайтесь ключами. Это единственный шанс спастись.

Дождь уже шел метрах в пятидесяти от нас. Главное, вовремя надеть противогазы – не раньше, не позже. Наденешь вовремя, нападать, похоже, будет некому.

И вот мы проскочили опасную зону. Но с треском распахнулась дверь и в вагон ввалилась охваченная паникой толпа. В одно мгновение по проходу пронеслись озверевшие от ужаса люди, яростно пиная друг друга кулаками и тяжелыми ботинками.

На всякий случай решил проверить освободившиеся вагоны. Мы с бойцами успели дойти до входа в предпоследний вагон. Пострадавших не обнаружили, но в те два вагона не пошли, почувствовав характерный запашок от взаимодействия материалов вагона с сильнейшим ракетным окислителем.

Когда мотовоз остановился, и мы вышли из вагона, нашим взорам предстало ужасное зрелище. Похоже, машинист принял единственно правильное решение. Было видно, что ветер понес развернувшееся в полнеба ядовитое облако прямо на жилую площадку, откуда мы только что уехали.

Мы быстро добрались до пятидесятого сооружения, но оно оказалось надежно запертым изнутри. Подошли к бронеокнам бункера и увидели, что оттуда на нас с удивлением смотрят наши коллеги. Жестами попросил открыть входную гермодверь, но они категорически отказались, жестами показывая наверх и отрицательно качая глупыми головами.

Мы постояли под окном бункера, ожидая, пока затворники придут в себя. И лишь когда похлопал рукой по висящему на плече противогазу и многозначительно покрутил пальцем у виска, до них, наконец, дошло.

Мы находились вне бункера, а они отказали нам в спасении наших жизней. А если бы действительно была необходимость?

Мы находились снаружи и были живы, а значит, опасности не было. Осознав последнее, нам, наконец, открыли.

– Я с тобой в разведку не пойду, – сказал Лопаткину, открывшему дверь бункера, – Да и вообще со всей вашей камарильей… А если бы мы погибли под вашими бронированными окнами?

– Не погибли же… Ты видел, какое облако над нами прошло?!

– Что над вами прошло?! Ты туда посмотри, предатель!.. Мы прямо под облаком проехали. Даже последние вагоны зацепило. А вы и пальцем не пошевелили, чтоб нас спасти, – и показал ему на облако.

Лопаткин, вдруг увидевший реальную картину катастрофы, тут же побежал в помещение. Вскоре обитатели бункера уже были на нулевой отметке и вместе с нами наблюдали за развитием событий.

К счастью, ветер переменился, облако постепенно переместилось в нежилую зону и рассеялось в пустыне.

Лишь на следующий день узнал, что творилось на площадке. Когда облако двинулось в сторону жилой зоны, опасность ситуации осознали лишь некоторые из офицеров. Бросив все, многие позорно бежали, не предупредив никого. Штатские, глядя на военных, тоже сообразили, в чем дело. Начался общий драп, в котором каждый выживал автономно.

А в части объявили тревогу. По тревоге, как положено, бойцы и офицеры с оружием и полной выкладкой построились на плацу. А дальше – обязательные доклады о готовности, объявление маршрута движения и порядка следования подразделений. Наконец, вся часть походной колонной организованно двинулась в степь.

Но, едва офицеры и бойцы осознали реальную опасность, побросав оружие и амуницию, все драпанули от облака, кто, куда счел нужным, и кто, как мог. В ревущей толпе, в которую превратились стройные колонны, витал дух панического страха перед безжалостным, смертельно опасным противником, которому невозможно противостоять. Спастись от мгновенной смерти можно было только тем, кто имел индивидуальные средства защиты – противогазы, но они, в панике брошенные вместе с оружием, уже были не у всех.

И никто не объяснил, что армейский противогаз в такой ситуации бесполезен. Спасти мог только изолирующий противогаз. Но бойцы этого не знали, и за армейские противогазы развернулись безжалостные сражения, где побеждала сила, удесятеренная страхом. Бойцы стройбата, которым противогазы вообще не выдавали, отлавливали бегущих ракетчиков и на ходу силой отбирали спасительные средства защиты. Шла бескомпромиссная борьба за жизнь обреченных на гибель людей.

И, наконец, командование просто забыло о бойцах караула, которые так и остались на своих постах, не имея права их покинуть без команды…

Облако накрыло полностью лишь техническую площадку. Обычно в такое время людей на площадке немного, но они все-таки оставались. Однако, никто не догадался не только их эвакуировать, но даже оповестить об опасности. В МИКе обошлись тем, что выключили приточную вентиляцию, включив на полную мощность вытяжную. В результате МИК превратился в громадный вакуумный насос, интенсивно всасывающий отравленный воздух через все щели и отверстия в здании. Почувствовав характерный запах, люди быстро сориентировались, вскрыли кладовые, отыскали и задействовали изолирующие противогазы.

Многие, у кого был транспорт, тут же умчались в безопасную зону.

И только по счастливой случайности, облако не накрыло несколько сотен убегавших от него беспомощных людей. Из-за внезапного изменения направления ветра оно прошло в стороне, иначе многочисленных жертв избежать бы не удалось…

Но чаще всего в состоянии депрессии мне снился мой самый большой кошмар – сон о трагических событиях, которые случились в административном корпусе МИКа. Эти кровавые события оставили неизгладимый след в моей генетической памяти – очевидно, в одном ряду с эпизодом казни несчастного человека, жившего в средневековье.

Я был начальником патруля, в задачу которого входил контроль участка между казарменной зоной и технической площадкой. Именно на этом участке произошло несколько нападений на женщин, возвращавшихся из МИКа в гостиницу. А потому маршрут считался ответственным.

Мы с бойцами находились в районе КПП технической площадки, когда со стороны МИКа послышалась короткая автоматная очередь. Через время другая, затем третья, четвертая…

Мы бросились к КПП, чтобы узнать, что происходит. Но контролеры сами были в недоумении. В это время подъехала машина со знакомыми представителями промышленности. Через минуту мы уже были у административного корпуса.

В вестибюле, прямо у вертушек проходной с оружием наизготовку стояли несколько бойцов и молодой растерянный лейтенантик – начальник караула. Раскинув руки и широко раскрыв глаза, лежал раненый в живот окровавленный боец. По всем признакам он был мертв. А корпус сотрясали автоматные очереди, гремевшие, казалось, отовсюду.

– Что происходит? – спросил лейтенанта.

– Меня теперь посадят. Мне конец. Мне не оправдаться. Меня посадят, – едва не плача, скороговоркой причитал лейтенант.

Своим растерянным видом и причитаниями он напомнил деревенского тракториста Васю, который когда-то научил меня работать на тракторе.

Тот точно так же плакал и причитал, когда от искры из выхлопной трубы его трактора сгорели четыре гектара пшеничного поля. Тогда он, получив ожоги рук и лица, спас свой заглохший трактор, чудом вырвав его буквально из огня.

Но его опыт жизни в глухой деревне смоленской области подсказывал, что всю вину за плохую подготовку этой древности, этого ископаемого трактора спишут на него. Его посадят. Ему искалечат его молодую жизнь…

Тогда в нашей деревне Васю не дали в обиду. Из Васи даже сделали героя, которым он, по сути, и был.

И мне вдруг захотелось в память о том Васе сделать все возможное, чтобы помочь молодому растерянному лейтенанту, так на него похожему.

– Спокойно, лейтенант. Не посадят. Забудь. Действуй, – первым делом ободрил лейтенанта, – Кто это его? – показал на лежащего бойца.

– Не знаю, – уже бодрей ответил лейтенант, почувствовав поддержку.

– Кто стреляет? Сколько их? – попробовал я оценить обстановку.

– Бойцы караула. Пытаются его окружить и поймать.

– Он один? Вооружен?

– Автомат. Отобрал у караульного. Караульный убит.

– Дай команду прекратить огонь. Пусть уточнят, где преступник. Действуй!

Лейтенант все мгновенно исполнил. Стрельба прекратилась. Вскоре доложили, что преступник обнаружен в коридоре последнего этажа.

А потом мы с начальником караула долго бежали вверх по лестницам административного корпуса МИКа. Неожиданно совсем близко раздались две автоматные очереди. Мы же, наконец, выскочили на площадку верхнего этажа. Перед нами длинный коридор. На площадке залегли два бойца, и стоял, не пригибаясь, решительного вида сержант.

– Кто стрелял? – спросил я сержанта.

– Да этот, тра-та-та.

– В вас?

– Нет. Не пойму, куда, тра-та-та, – ответил сержант, добавляя всякий раз в свой доклад нецензурные слова.

Я хорошо знал этот тупиковый коридор, потому что там нам обычно выделяли комнату для изучения закрытой документации.

«Странно. Он в ловушке. Второй выход закрыт. Там куча сейфов. Похоже, прячется за ними. Тогда куда стрелял? Может, пытается разбить дверь? Но там его ждут», – размышлял я.

– Командиру части доложили о происшествии? – спросил лейтенанта.

– Нет, никому не докладывал, – неожиданно для меня ответил тот, – Когда бы я это сделал? – попытался он тут же оправдываться.

– Пусть сержант немедленно доложит. Он кто у тебя? – спросил его.

– Помощник.

– Тем более. Телефон на первом этаже. Спустись и доложи дежурному по части, – обратился к сержанту и дал ему все инструкции, что и как докладывать, – Главное скажи, что начальник караула уже обнаружил вооруженного преступника и пытается лично его обезвредить. Обо мне ни слова. Меня здесь нет, и не было никогда, – предупредил всех.

Я понимал, как это важно для того, чтобы молодой лейтенант, как когда-то Вася, вместо наказуемого лица стал героем дня.

Снова две очереди и опять непонятно куда. «Что же он там делает?» – размышлял я.

Вернулся сержант. Сообщил, что все доложил, как надо. А еще принес ужасное известие о том, что преступник убил не только двух бойцов, но и вдоволь настрелялся на первом этаже. Сначала убил молоденькую телефонистку, а потом стрелял во всех, кто попадался на пути. Убито и ранено несколько штатских.

Скорую помощь раненым уже вызвали. И еще сержанту сказали, что в комнатах нашего этажа забаррикадировались люди. Они звонили и просили помощи. Преступник пытается выстрелами разбить замки обитых железом дверей. Медлить нельзя.

– Погаси свет в коридоре, – приказал бойцу, наблюдавшему за коридором.

Боец, буквально поняв мою команду, попытался сунуться в коридор, где он, очевидно, увидел выключатель.

Мгновенно раздалась очередь, свистнули пули, посыпались куски штукатурки и еще чего-то.

– Ну, ты даешь, – «похвалил» бойца. Двумя выстрелами из пистолета тут же раздробил выключатель, свет погас, – Вот как надо, – сказал тому.

Слабый свет был виден только где-то в средине коридора. Очевидно, из какой-то двери со стеклом.

Снова две очереди в никуда, но в полумраке коридора четко разглядел вспышки выстрелов. Стало понятно, где находился преступник.

– Дай автомат, – попросил бойца.

Тот вопросительно посмотрел на начальника. Лейтенант кивнул. Мы с бойцом обменялись оружием.

Не знаю, что заставило меня тогда совершить тот рискованный поступок, который мог бы стоить жизни. Даже самому себе, похоже, так никогда и не отвечу.

Я не испытывал страха. Рассудок был холоден, как всегда, когда чувствовал опасность. И меньше всего думал о погибших, раненых и о людях, ждущих помощи, впрочем, как и о возможных последствиях.

Я, как охотник, ждал, когда этот зверь выдаст себя. А что это зверь, а не человек, уже не сомневался.

И вот снова очередь противника в замок двери. Одним шагом мгновенно оказался на огневой позиции в проеме коридора.

Дальше – как в замедленных кадрах кино. Вторая и последующие панические очереди противника явно адресованы мне. «Вижу вспышки, значит пули не мои», – мелькает в голове. Жутковатый посвист пуль уже не пугает. И, как учил Липинский, короткими очередями от бедра прицельно стреляю по вспышкам. Внезапно все стихает. «Кажется, убил», – пронзает мозг внезапное озарение, – «Я – убийца…» Бессильно опускаю автомат…

– Он сам застрелился! – как сквозь пелену слышу голос лейтенанта, пулей пролетевшего мимо меня к сейфам.

Преодолев минутную слабость, подхожу и вижу лежащего на полу окровавленного бойца без ботинка. Его снятый ботинок и отброшенный роковым выстрелом автомат лежат в стороне. Боец стонет и корчится в агонии. Запах крови и пороховых газов…

Подбежали бойцы. Машинально отдал бойцу автомат и взял пистолет. Увидел, что по коридору уже бегут люди с носилками.

– Пойдем отсюда, – предложил лейтенанту.

Мы спустились вниз. Внизу, рядом с трупом бойца уже лежали еще несколько. Несмотря на свой детский опыт и школу нашего хирурга Бори Ранькова в тот раз почему-то не мог смотреть на убитых.

– Давай выйдем на улицу, – попросил лейтенанта.

Мне хотелось бежать, как можно быстрее и дальше. Я чувствовал себя преступником.

– Слушай, я обязан тебе. Не понимаю, почему ты хочешь остаться в стороне? Я бы один ничего не смог. Как мне тебя благодарить? – тарахтел лейтенант, а я уже не мог слышать его отвратительного голоса. «И совсем он не похож на Васю», – вдруг подумал я.

– Дай два патрона. Застрелиться хочется, – неожиданно для него выдал свое сокровенное желание, которое в тот момент действительно бродило в воспаленной голове.

– Да ты что, с ума сошел?

– Может, и сошел. Ладно, дай два патрона, оружие сдавать надо после дежурства. Как отчитаюсь за патроны?

Он дал два патрона, мы пожали друг другу руки, так и не познакомившись. Мне этого уже просто не хотелось. Я забрал своих бойцов, которых оставил внизу, и мы ушли.

По дороге бойцы возбужденно рассказывали подробности происшествия, которые успели узнать или увидеть. Я слушал невнимательно, да и какое все это имело значение, если из-за глупости какого-то придурка одни люди, отправившиеся, как всегда, на работу, внезапно погибли, другие искалечены, а сколько близких им несчастных людей стали еще несчастней.

А душа разрывалась от боли. Пусть я не убил этого ублюдка, но сам сдуру захлопнул мышеловку, не оставив ему выбора. И он застрелился по моей вине! Конечно, его бы все равно расстреляли за содеянное, но тогда хотя бы я был не причем. Что я наделал? Во имя чего стал вершителем его судьбы? Кто я такой, в конце концов, чтобы стрелять в людей? И чем теперь лучше его? Мы оба – преступники. Мы оба посягали на самое святое – на человеческую жизнь. Он был результативен, а я – нет, но ведь посягал…

В моих снах это событие зачастую трансформировалось радикальным образом. Появлялись окровавленные стонущие раненые с жуткими пулевыми ранениями. Их видели мои бойцы, но не видел я. Появлялись люди, которых там не видел, или которые вообще там не могли быть. В одном сне могли сплетаться воедино совсем разные события, разделенные пространством и временем. Объединившись, они еще больнее терзали мою измученную душу.