Последние из Энары. Книга 1

Глава 1. ПАДЕНИЕ

Затысячу световых лет от Земли, в тисках умирающей солнечной системы, теплиласьпоследняя искра жизни. Система была обречена: первое солнце, родное и теплое,давно потухло, обратившись в холодного белого карлика — призрака былоговеличия. Второе — искусственное, созданное в отчаянной попытке древнихэнараицев, — отбрасывало на четыре безжизненные планеты призрачное рубиновоесияние. Оно не согревало, а лишь освещало агонию, как прожектор над смертнымодром.

Жизнь уцелела лишь на двух спутниках газового гиганта,что вечно купался в этом кровавом свете. Один из них, словно слеза изумруда воправе из тьмы, звался Энарой.

Энараицы были народом-отголоском, живым напоминанием омире, где сила служила созиданию. Внешне они почти не отличались от людейдалекой голубой планеты, но их глаза выдавали иное происхождение. В полумракеродного мира они светились: у простолюдинов — ярко-синим, словно кусочкиполярного льда, а у королевских кровей — пронзительно-зеленым, холодным ичистым свечением изумруда. Это была не просто метка — это была видимая душа,источник их могущества. Им не нужны были лампы; в ночи они видели так же ясно,как и днем, читая тепловые следы и потоки энергии.

Но истинным наследием предков стала Стихия —врожденная сила, что пронизывала плоть и дух, определяя судьбу каждого спервого вздоха. Общество здесь строилось не на богатстве, а на даре.

Силачи, чьи мускулы впитывали крепость камня,возводили циклопические твердыни единым усилием воли. Связисты ткали незримуюпаутину телепатии, сплетая миллионы сознаний в единый Разум-Совет. Заступникиодним взмахом руки воздвигали невидимые стены, способные остановить лавину илисдержать удар звездолета. Следопыты стирали само понятие расстояния: ихмысленный взор прокладывал туннели в пространстве, позволяя переносить и себя,и других. А Воины повелевали самой материей — огонь рождался в их ладонях, водасобиралась из пара, а земля по приказу сжималась в смертоносные снаряды.

Но мир изменился, когда за вторым спутником Энарыобнаружили Некрус. Это была не планета, а чужой корабль-разведчик, посланныйневедомой силой. Живая и голодная планета-паразит. Её поверхность напоминалазастывшую рану — она поглощала свет и вместо него излучала багровое свечение,словно подавая сигнал тем, кто прятался в глубоком космосе. Это свечениеубивало всё живое.

Враги не посылали армий. Они действовали как зараза.Некрус начала высасывать из Энары жизнь. Сначала засохли Великие Леса-Сады, гдераньше деревья звенели на ветру. Потом пересохли реки, а озера превратились всоленые пустыни. Но страшнее всего оказалось другое: дети энарайцев сталирождаться слабыми. Древняя сила угасала в них. Силачи едва поднимали камень, аВоины могли высечь лишь слабые искры. Великая нация вымирала.

В царстве Понара, где когда-то росли радужные цветы итекли реки нектара, теперь осталась только потрескавшаяся соль под багровымнебом. В хрустальном дворце, стены которого покрывались влагой, хотя водывокруг уже не было, жили король Аргон и королева Ксея. Их сыну Андеруисполнилось шесть лет. У него были черные волосы и глаза, в которых изредкавспыхивали зеленые искры — знак того, что сила в нем еще теплится, но никак непроснется. Мальчик помнил запах цветов. Это воспоминание было для него больнеелюбой раны.

В царстве Домна, земле тысячи озер, от былой красотыостались только бледные отражения на стенах дворца да белые соляные разводы надне каменных чаш. В зале, где когда-то били фонтаны, теперь стояла тишина.Здесь правили король Парон и королева Эвен. Их дочь, годовалая принцесса Элая,была их последней надеждой. Волосы девочки были черны, как космос, а глаза ужесияли ярким зеленым светом — в ней чувствовалась огромная сила. Она еще неумела говорить, но стоило ей засмеяться, как кристаллы в стенах начиналимерцать.

В ночь Великого Равновесия, когда багровое солнцеНекруса впервые встало на небе рядом с холодным белым карликом, Совет собралсяв подземном святилище — единственном месте, куда еще не проникал мертвящийсвет. Там совершили древний обряд «Священного Сплетения». Жрецы, чьи рукисветились голубым, соединили нити астральной энергии над спящими детьми. ДушиАндера и Элаи — последние чистые родники королевской крови — связали нерушимымиузами. Их союз должен был стать началом возрождения. Но не здесь. Не в этоммире, который уже стал могилой.

— Они должны уйти, — голос короля Аргона звучал какскрежет камня о камень. — Пока Некрус не высосал из них самую возможностьдышать.

— Куда? — прошептала королева Эвен, прижимая к грудидочь.

— Туда, где светило не знает алчности, — ответилверховный жрец, указывая рукой в свод, где в искусственной проекции мерцаладалекая, одинокая голубая точка. — Они зовут её… Земля.

Когдабагровый свет добрался до шпилей кристального дворца, две серебристые капсулыбесшумно закрылись. В одной лежал Андер, сжимая в кулаке амулет со львом — гербПонары. Его глаза смотрели в темноту, полные детского испуга и непонимания. Нашее тускло мерцал браслет-маскировщик, готовясь укрыть мальчика от чужих глаз.

Вдругой капсуле спала Элая, укутанная в мягкое сияние. Кулон на её груди и браслетАндера были созданы древними мастерами Энары. Эти вещи умели скрывать биоритмыхозяев и сдерживать их силу — до тех пор, пока дети не повзрослеют и ненаучатся управлять даром сами. Или пока энергия в амулетах не иссякнет.

Корабль«Последний Вздох» дрогнул и рванул прочь от гибнущей планеты. Он не летел — онпадал в пустоту, стремясь к едва заметной голубой точке в черном космосе.Позади, словно прощальный салют, вспыхнули и погасли последние щиты Энары.Планета осталась одна.

Втишине, которую нарушал только гул двигателей, в голове шестилетнего Андерапрозвучал голос отца — последнее телепатическое послание:

—Запоминай, сын. Ты — кровь Понары. Твой амулет — это твоя маска и твой ключ. Тыдолжен выжить. Найти её. Защитить. Пока не придет время. Это наш последнийдолг. Это твоя судьба.

Связьоборвалась. Осталась только дрожь капсулы, холод и далекая голубая звезда, ккоторой они неслись. Чтобы стать чужими в чужом мире. Чтобы однажды, можетбыть, вспомнить, кто они на самом деле.

Ночь в провинциальном городке была темной и тихой.Александр вел свою старую «Ладу-Приору» по пустынной трассе, ведущей к реке.Рядом дремала Маша, укутавшись в плед. В салоне пахло домашним хлебом иусталостью после долгого дня у родственников. Они возвращались в свой дом впригороде — отставной майор полиции и школьная учительница, обычная семейнаяпара.

Первым делом замолчало радио. Оно просто захрипело иотключилось. В ту же секунду погасла приборная панель. Машина на мгновениеослепла и качнулась.

— Саш? — испуганно проснулась Маша.

— Не знаю, — ответил Александр, сильнее сжимая руль.

А потом началось это.

Небо на юго-востоке, за лесом, вдруг осветилось. Невспышкой молнии, а ровным холодным сиянием, будто там включили гигантский прожектор.Свет был бело-голубым, беззвучным и каким-то чужим. Он осветил поле так ярко,что на мгновение стали видны каждый куст и каждая ветка на деревьях.

— Господи... — выдохнула Маша, вцепившись в двернуюручку.

Александр ударил по тормозам. Машину занесло на мокройдороге, но он справился и съехал на обочину. Сердце колотилось где-то в горле.Это была не авария. Не гроза. Что-то другое.

И пока они сидели, не в силах пошевелиться, там же, наюго-востоке, вспыхнуло снова. На этот раз — ярко-красным шаром, который на мигзавис в небе, а потом рухнул за горизонт, оставив после себя багровый след.

Два взрыва. Два сигнала.

— Саш, поехали, пожалуйста, — голос Маши дрожал, вглазах стояли слезы. — Мало ли что... Может, военные учения...

— А если там люди? — спросил он тихо, но таким тоном,который она знала слишком хорошо. Тон, каким он говорил, когда собирался назадержание. Тон, после которого спорить бесполезно. — Что, если кто-торазбился? Или что-то серьезное.

Он открыл дверь. Ледяной воздух января ударил в лицо,заставив вздрогнуть. Из темноты над полем тянуло странным запахом — озоном игарью, как после мощного короткого замыкания, смешанным с чем-тосладковато-металлическим.

— Звони в 112, — бросил он через плечо, уже вылезая измашины. — А я гляну.

Он не пошёл, он побежал, пригнувшись, словно на линииогня, по краю замёрзшего поля. Старый, верный фонарь выхватывал из тьмы кочки иколеи. И увидел.

Не воронку. Шрам. Длинную, дымящуюся полосу выжженнойи перепаханной земли, будто по полю прошёл раскалённый бороной до адскихглубин. И в конце этого шрама гладкая, серебристая капсула, размером с детскуюванночку, вся покрытая узорчатым инеем и дымящаяся лёгким паром. Она непоходила ни на что земное — линии были слишком плавными, материал отливалстранным, глубинным блеском. Никаких опознавательных знаков. Никаких номеров. Лишьтишина.

Сердце Александра ёкнуло знакомым толчком — не страх,а та самая профессиональная мобилизация, когда разум отступает, давая дорогутелу и долгу. Всё лишнее отсекалось. Оставалась цель: дойти, проверить, помочь.

Он подбежал, отыскал на корпусе едва заметнуюлинию-шов. Надавил. С глухим, похожим на вздох шипящим звуком крышка отъехала.

Из клубов холодного, неестественно белого пара на негосмотрели два огромных, полных абсолютного, животного ужаса глаза. Тёмно-карие.Мальчик. Лет шести. Черноволосый, в странном лёгком комбинезоне, похожем наодежду пилота или скафандр. Он сжался в комок, дрожал, но не плакал. Молча. Еговзгляд, дикий и потерянный, метнулся за спину Александра, в чёрную пустотуполя, с безумной, слепой надеждой.

— Эй, дружок... Всё, вылезай, сейчас, — Александрпопытался сделать голос мягким, протянул руку, но сам звук слов, видимо, былчужим и пугающим.

Мальчик выпрыгнул из капсулы с ловкостью, неожиданнойдля такого маленького тела, и сразу рванул прочь. Не к дороге, не кспасительным огням — вдоль глубокой борозды, туда, где догорал след второгопадения. Он что-то искал. Бежал, спотыкаясь о мерзлые кочки, вглядываясь вкаждый темный силуэт, в каждую вмятину на потревоженной земле. И молчал. В этоммолчании чувствовалась цель, перед которой всё остальное теряло смысл.

— Стой! Куда?! Там опасно! — крикнул Александр,бросаясь следом.

Сапоги хрустели по ледяной корке. Он догнал мальчикабыстро, схватил за плечо. Тот рванулся с такой силой, что едва не сбил мужчинус ног — откуда у ребенка эта мощь? Александр обхватил его со спины, прижал ксебе, крепко, но бережно, пытаясь передать хоть каплю своего тепла, унятьмелкую дрожь, что била худенькое тело.

— Тихо... Всё позади. Никто тебя не тронет. Ты вбезопасности, слышишь?

Мальчик замер. Дышал часто, рвано, толчками — горячеедыхание било Александру в грудь. Он не понимал слов, но, кажется, понялглавное: эти руки не причинят боли. Они держат не чтобы удержать, а чтобыспасти.

— Как тебя зовут, солнышко? — подоспела запыхавшаясяМаша.

Она сдернула с себя большой пуховый платок и бережно,словно боясь разбить, укутала мальчика с головой. В глазах у нее стояли слезы —не от страха, а от того внезапного, всепоглощающего материнского чувства,которое не спрашивает «почему» и «откуда». Оно просто сжимает сердце при видебеззащитного существа, дрожащего под холодными звездами.

Мальчик молчал. Он только смотрел — пристально,изучающе, не по-детски глубоко. Так смотрят те, кто успел заглянуть туда, кудане следовало. Те, кто видел, как рушатся миры.

Где-то вдали завыли сирены. Звук ворвался в ночь,разорвал ее на клочья и принес странное облегчение — теперь Александр был неодин. Синие огни залили поле, превращая фантастический кошмар в рабочийпротокол. Подъехал наряд, знакомые лица из местного отдела. Они оцепляли место,водили лучами фонарей по дымящейся земле, и в их глазах читалось не служебноеспокойствие, а растерянность, граничащая с суеверным страхом. Слишком это было странно.Слишком необъяснимо для обычной ночи в провинциальном городке.

Александр стоял чуть поодаль, всё еще держа мальчикана руках. Ребенок, закутанный в Машин пуховый платок, больше не дрожал, но телоего оставалось напряженным — тонкая струна, готовая лопнуть в любую минуту. Онмолча следил за тем, как люди в форме ходят вокруг его капсулы, трогают ее,фотографируют. В темно-карих глазах не было детского испуга или растерянности.Там жил холодный, аналитический взгляд — слишком взрослый, слишком уставший дляшести лет. Мальчик не плакал. Он оценивал. Просчитывал. Ждал.

К ним осторожно, стараясь не спугнуть ребенка, подошелИгорь. Бывший подчиненный, а теперь начальник смены. Лицо у него было не простоозадаченным — серым, тяжелым, как небо перед грозой.

Игорь видел этот взгляд. Знал, что за ним последует.Потёр переносицу, устало выдохнул.

— Саш, тут логика простая. Капсула не могла прилететьодна. След тянется дальше, в ту сторону. — Он кивнул в темноту, куда такотчаянно рвался мальчик. — Ребята уже пошли прочесывать с фонарями. Если тамеще кто-то...

Он не договорил. Рация хрипло ожила, голос на томконце с трудом пробивался сквозь ветер:

— Игорь, тут... в кустах, метров триста. Вторая.Сильно разбита. Внутри... ребенок. Девочка, совсем маленькая. Дышит.

Игорь прикрыл глаза — на секунду, словно принимая насебя груз этой находки. Потом посмотрел на Александра.

— Нашли. Вторая капсула. Девочка. Годовалая. Жива.

Сердце Александра будто сжали ледяными пальцами. Онпосмотрел на мальчика, и вдруг всё сложилось: тот отчаянный рывок не к дороге,не к людям, а вдоль борозды. Лицо, обшаривающее темноту в поисках чего-тоневидимого. Он искал не вещи. Он искал её.

— И что с ней будет? — Голос сорвался на хриплыйшепот. Вопрос был пустым — ответ он знал сам. Они оба знали.

— Скорая заберет. Дом малютки в областном центре.Потом — система, — Игорь сказал это без прикрас, глядя прямо в глаза. — Нослушай меня как друга, не как опера. Тебе одного хватает. Одного мы еще можемпротолкнуть через опеку, пока неразбериха, пока все смотрят на тот лес и натого... кто сбежал. Сделаем вид, что стандартный протокол для одного найденногоребенка. Но двое — это сигнал. Это внимание, комиссии, вопросы. Москваочухается и скажет: «А, у вас там двое необычных детей с места падения? Везитеобоих к нам». Ты этого хочешь для них? Для неё?

В груди у Александра что-то оборвалось — тяжело,глухо, бесповоротно. Он посмотрел на мальчика, который приник к нему — то лидоверчиво, то ли просто обессилев. И мысленно увидел другую: крошечную, вразбитой капсуле, которую вот-вот увезут в никуда.

Он дал себе слово молча: того, кого смог удержать, онспасет. А для той, второй... останется только надеяться. Надеяться, что системане совсем бездушна.

И еще одно он понял отчетливо: связь между ними нужноразорвать. Здесь и сейчас. Для их же безопасности. Лучше пусть мальчик считает,что девочка погибла. Чистый старт — меньше боли, меньше опасных поисков, меньшериска, что их обоих найдут те, кто охотится за ними. И те, кто сбежал. И те, ктогонится следом.

— Её увезут в область, а его... мы заберём? —переспросила Маша. Голос дрожал, но в нём уже прорезалась та же стальнаярешимость, что и у мужа.

— Да, — твердо сказал Александр, глядя в глаза Игорю.— Я беру его. Сегодня. Сейчас.

— Тогда слушай план. — Игорь понизил голос почти дошепота. — Тебе надо уехать до того, как вторую капсулу начнут грузить иоформлять. Чтобы он не увидел. Чтобы в протоколах они прошли как два разных, несвязанных между собой случая. Действуй через Татьяну. Я со своей стороны замнувсё, что смогу. Бумаги оформят как на обычного подкидыша, найденного у дороги.Не здесь. В километре отсюда. Понял? Твоя история — вы ехали, увиделипотерявшегося ребенка у обочины. Всё.

В этот момент со стороны леса донесся нарастающий рокотмощных двигателей. На дорогу, разбрызгивая грязь, вынырнули три черныхмикроавтобуса без опознавательных знаков. Из них вышли люди в темнойэкипировке. Движения — быстрые, четкие, без единого лишнего жеста. Они даже невзглянули на группу у капсулы. Их взгляды были прикованы к лесу. Охотники вышлина тропу.

— Видишь? — тихо сказал Игорь. — Им не до нас. У нихсвоя дичь. У нас — своя. И она требует скорости.

Александр кивнул, крепче прижимая к себе мальчика.Только что он принял первое решение в этой новой, страшной войне. Разделитьсилы, чтобы сохранить хоть часть. Он спасет этого солдатика, заброшенного начужую планету. А за того, другого, маленького солдатика, он теперь будет неститихую, вечную вину.

Маша уже звонила его сестре Тане — торопливо, сбивчивообъясняла ситуацию. «Да, у дороги... Да, один... Испуганный, молчит...»

Александр же смотрел, как черные фигуры растворяются впредрассветном лесу, и думал о том, что где-то там, в этой же темноте, бродиткто-то еще. Тот, кто прилетел убивать.

А мальчик в его руках вдруг поднял голову и уставилсяв ту же сторону, в чащу. Не на людей, а глубже, туда, откуда доносилсяприглушённый лай собак. Его глаза, такие тёмные и бездонные, на миг, показалосьАлександру, сузились. В них промелькнуло не детское любопытство, а оценкаугрозы. Или это просто померещилось в синем свете мигалок?

Но когда Александр моргнул, в глазах ребёнка сновабыла только ночь. И тихое, всепонимающее отчаяние, смешанное с усталостью,наконец, начало брать верх. Его веки медленно сомкнулись.

— Саша, скорая для вида подъедет через пять минут, —Игорь говорил быстро, по-деловому. — Садись с ним в свою машину. Сейчас. Маша,ты с ними. Я здесь останусь, всё подгоню. Татьяна встретит вас у больницы.

Александр не спорил. Он, всё ещё держа на руках почтиспящего мальчика, двинулся к своей «Ладе». Маша бежала рядом, накрывая их обоихплатком, словно пытаясь укрыть от всего мира, от этой ночи, от невидимых глаз.Они усадили ребёнка на заднее сиденье, Маша забралась рядом, чтобы он могприлечь. Глаза ребёнка были закрыты, но дыхание ещё не стало ровным — короткое,прерывистое, будто он всё ещё бежал во сне.

В зеркало заднего вида Александр видел, как вдали, вполе, зажглись новые фары — скорая, подъехавшая к месту второй находки. Егопальцы судорожно сжали руль. Он уезжал. Он оставлял её. Глотая ком в горле, онповернул ключ зажигания. Мотор заурчал, заглушая тихий всхлип Маши.

Они выехали на трассу и взяли курс на город, оставивпозади синие огни, черные силуэты и глубокий шрам на поле. В салоне стоялагробовая тишина, нарушаемая лишь гулом двигателя. Рассвет, грязно-серый ихолодный, выползал из-за края неба, но не приносил утешения.

В приемном покое районной больницы их ждала Таня —хрупкая женщина с умными, усталыми глазами за очками и папкой документов вруках. Она уже договорилась с дежурным врачом — спокойным, профессиональнымтоном, со ссылками на инструкции.

— Временная опека по заявлению, — объясняла она братушепотом, пока врач осматривал мальчика. — Основания: ребенок найден в состояниипсихологического шока, привязался к очевидцам, резкая смена обстановки можетусугубить травму. Место находки — участок трассы в семи километрах от тогополя. Все чисто.

Александр кивал, почти не слыша слов. Он смотрел, какврач, качая головой, записывает в карту: «…физическое состояниеудовлетворительное, признаки истощения и шока… речь отсутствует…» Мальчиктерпел все процедуры молча, его взгляд был прикован к одной точке на стене —далекий, пустой, отсутствующий. Он выдавал им ту версию себя, которую они хотеливидеть: травмированного, потерянного ребенка. И лишь изредка, когда думал, чтона него не смотрят, его глаза метались к закрытой двери, будто ждали, что онавот-вот откроется.

Но дверь открылась лишь для того, чтобы впуститьТатьяну с подписанными бумагами. Это было почти чудо — бюрократическая ловкостьи человеческая солидарность, возможные только в маленьком городе, где все другдруга знают. Ребенок, теперь уже официально Андрей, был передан под временнуюопеку Александра и Марии Ивановых.

Когда они выводили его из больницы, утро уже вступилов свои права. На стоянке, залитой бледным зимним солнцем, стояла их «Лада» и…пустое место, где час назад могла бы стоять вторая скорая. Ее уже не было.Девочку увезли.

Мальчик — Андрей — на мгновение замер на ступеньках,вглядываясь в даль. Его лицо оставалось непроницаемым, но маленькая рука в рукеМаши вдруг судорожно сжалась. Он почувствовал. Чувствовал, что что-то важное,последнее, что связывало его с прошлой жизнью, исчезло. Словно оборваласьневидимая нить.

Александр увидел это. И его сердце, уже истерзанное заэту ночь, сжалось еще сильнее. Он положил руку на плечо мальчика.

— Поехали домой, сынок, — сказал он, и это слововырвалось само — естественно и страшно. — Все позади.

Они поехали. К маленькому дому в пригороде, к печке, кпирогам, к новой жизни, построенной на фундаменте тихой лжи и великой, жгучейнадежды. Александр смотрел в зеркало на бледное личико на заднем сиденье идавал новую клятву. Он вырастит из него сильного человека. А однажды,когда-нибудь, найдет в себе силы рассказать ему всю правду. И попроситьпрощения.

А в опустевшем поле под холодным утром люди в черномуже грузили в закрытый фургон первую, нетронутую капсулу. Вторая, разбитая, ужебыла внутри. В лесу лаяли собаки, а с вертолета, зависшего в сером небе, наземлю передавали тепловые карты. Охота на того, кто сбежал, началась всерьез.

И в доме малютки на окраине областного центра, встерильной тишине медицинского бокса, крошечная девочка с глазами цвета ночногоокеана наконец заснула, сжимая в кулачке чужую, грубую простыню. Ее кулон,тусклый и холодный, лежал на груди. Ее судьба была вписана в журнал учета.Строка № 347. Имя: Лина. Происхождение: неизвестно.

Две капсулы. Две судьбы. Одна тайна. И война, чтопришла за ними издалека, только сделала свой первый, невидимый виток на новойземле.

Четыре года, проведенные в уютном деревенском доме,пахнущем пирогами и свежим деревом, изменили Андера только внешне. Русский языкон освоил в совершенстве, но легкий гортанный акцент никуда не делся — он делалречь мальчика чуть певучей, необычной. Для всех вокруг он стал Андреем: длясоседей, для учителей, для приемных родителей, которых успел полюбить всейдушой.

Но внутри, глубоко в сердце, он оставался Андером —наследником погибшего мира. Это делало его не по годам серьезным и собранным.Он схватывал всё на лету, особенно то, чему учил его Александр: приемырукопашного боя, обращение с оружием, терпение и выдержку. Старый майоргордился приемным сыном, но иногда ловил на себе его взгляд — такой далекий ивзрослый, что становилось не по себе.

Самым важным их общим делом стала охота. Не радидобычи — ради тишины. Ради умения замирать, слушать, ждать. Ради тогосостояния, когда мир сужается до одного звука, одного движения.

— Смотри, Андрюха, — шептал Александр, сидя с ним взасаде на опушке леса. Рассвет только начинался, иней на траве слабо розовел. —Ружье — это продолжение руки. А рука — продолжение глаза. Не дергайся. Дыши ровно.

Андрей кивал и запоминал каждое слово. Он чувствовал:отец учит не просто стрелять. Он учит выживать.

— Сердце колотится? — спрашивал Александр, видя, какнапряжен мальчик.

— Да, — тихо отвечал Андрей.

— Успокой его. Дыши глубже, медленнее. Представь, чтоты камень.

Андрей закрывал глаза. И делал то, чему его никто неучил на Земле. Он уходил в себя, туда, где ровно и сильно билось его сердце. Иприказывал ему замедлиться. И сердце слушалось.

Тише. Успокойся. Замедли ритм.

Это был не гипноз. Это была воля. Воля принца,привыкшего повелевать не только внешним миром, но и каждой клеткой своего тела.И сердце послушно сбавляло обороты, удары становились глухими, мощными иредкими, как барабанная дробь перед атакой.

— Готов? — едва слышно спросил Александр, удивлённыйвнезапной ледяной собранностью сына.

Андрей лишь кивнул. Мир пропал. Осталась только мушка,плавно набегающая на силуэт птицы. Его палец мягко нажал на спуск.

Выстрел прозвучал не грохотом, а чётким, яснымхлопком. Куропатка взметнулась было с земли и замертво рухнула в снег.

— Чисто! — восхищённо выдохнул Александр, хлопая егопо плечу. — Молодец, сынок! Прямо в цель. Откуда в тебе такая...сосредоточенность?