Четвертый. История одного сыска
- -
- 100%
- +
На площадке показался художник в серой блузе. Солнце освещало его львиную голову, он был красив, как Антиной.
Сердце Патмосова сжалось.
Он предпочел бы видеть на его месте типичного злодея.
– Сюда! Сюда! – говорил звучным голосом Санин. – Ко мне, в мастерскую! С кем имею честь? Дурак-слуга сказал, что ко мне собиралась барыня.
Патмосов поднялся наверх и не решился пожать протянутую ему руку.
Он взял в одну руку фуражку, а другой вынул носовой платок.
– Полковник Снегирев. Вчера правда моя жена к вам собиралась и денщика послала, но жара, мигрень… знаете? И вот я вместо нее. А что до барыни, так, может, к вам еще кто собирался?
– Нет, нет, – поспешно ответил Санин, – избави Бог! Сюда! – Он отпахнул тяжелую портьеру, и они вошли в громадную мастерскую в два света, со стеклянной крышей.
Санин размашисто двинул мягкое кресло, поставил подле него курительный прибор и сказал:
– Садитесь, курите и говорите, чем могу служить, а я помалюю!
Он сел на табурет перед мольбертом и взял из вазы кисть.
Патмосов опустился в кресло и заговорил непринужденным тоном:
– У вас тут целый музей! Даже внизу: и зверинец, и коллекция палок. Прекрасные палки!
– Да, есть! – небрежно ответил Санин.
– Одна, которая с топором, – продолжал болтать Патмосов, в то же время следя за лицом Санина. – Недорогая, но незаменимая. Если ей стукнуть! Я знаю случай, когда одним ударом такой палки разбили голову, как орех. Вам, вероятно, случается бродить по пустынным местам?
Патмосов увидел, как омрачилось лицо художника и как дрогнула кисть в его руке.
– Палка дрянь, – сказал он после минутного молчания, – я велел ее убрать, а этот дурак все ее ставит.
Патмосов взял из ящика папироску с толстым, длинным мундштуком и спросил:
– Вы всегда курите эти папиросы?
– Всегда, – уже с некоторым раздражением ответил Санин, – а что?
Патмосов закурил и, стараясь казаться равнодушным, сказал:
– Приметные очень. Если бы вы совершили преступление, по одним этим папиросам вас могли бы найти и обличить!
Рука у Санина задрожала, и он быстро откинулся от мольберта.
– Я бы унес с собой свои папиросы, – сказал он с деланным смехом.
– А окурки? – тихо произнес Патмосов и замолчал.
Санин резко двинулся на табурете и, отвернув лицо, будто роясь в красках, сказал:
– Будьте добры объяснить мне цель вашего визита. Признаюсь, наш разговор начинает меня утомлять.
Патмосову стало жаль этого человека.
– Я хотел просить вас написать мне картину.
– Я картин не пишу, – глухо ответил Санин. – Я портретист.
– Здесь главным образом лица. Если позволите, я расскажу ее содержание.
Патмосов видел, как сбежала краска с лица Санина, и слышал его прерывистое дыхание.
– Расскажите, – глухо произнес он.
– О, в двух словах! – сказал Патмосов. – Ночь; дорожка вдоль оврага; на ней двое. Один энергичный, сильный, молодой, другой – пожилых лет, дряхлый, с хитрым, развратным лицом. И этот сильный поражает его в голову палкой, на конце которой…
Санин вдруг вскочил, и лицо его исказилось бешенством.
– Ты не офицер, ты – агент! – закричал он и бросился на Патмосова.
Тот успел отскочить за кресло.
– Что же, вы хотите и меня убить? – сказал он спокойно.
Санин остановился, схватился за голову руками и со стоном повалился.
Патмосов с глубоким состраданием смотрел на совсем недавно еще гордого и сильного человека, у которого теперь вздрагивали, как у ребенка, плечи.
– Арестуйте меня, – наконец глухо сказал Санин, – да! Я убил этого мерзавца, той палкой.
– Я не буду вас арестовывать, – ответил Патмосов, – поезжайте завтра в Царское, явитесь к следователю сами с повинной.
Санин поднял голову и с удивлением взглянул на Патмосова.
Тот угадал его мысль.
– Если бы вы убежали, я нашел бы вашу корреспондентку…
При этих словах Санин опять вскочил как бешеный.
– Откуда вам это известно?
– Из этих писем, – Патмосов показал три письма.
– Ее письма! Но я их все взял! – наивно воскликнул Санин.
– Не все! Дергачев был хитрее и три письма держал у себя в бумажнике.
– О, мерзавец! – проговорил Санин. – Он бы снова нас мучил!
Он помолчал, потом встал, прошел по мастерской, вернулся и сказал:
– Я вам все расскажу! Все! Судите!…
Патмосов молча кивнул.
Санин начал свой рассказ, сперва волнуясь, потом спокойнее, и его прекрасное лицо оживилось воспоминаниями любви.
XXI
– Это началось четыре года тому назад. Да! Четыре года будет семнадцатого августа. Ее муж заказал мне с нее портрет, и я к ним приезжал для сеансов. Ее муж носит старинную аристократическую фамилию, богат несметно, красив, несмотря на свои шестьдесят четыре года, и благороден на редкость. Ей всего двадцать шесть лет, и он ее мужем является только номинально. Она – дочь его боевого товарища, осталась сиротою, и он не придумал лучшей формы опеки, как жениться на ней, и относится к ней как отец. Буквально. Она платит ему привязанностью и ухаживанием. И вдруг – я на дороге! Я со своей любовью!… Да, так началась наша любовь.
Санин закурил папиросу, бросил ее, взял новую и заговорил снова:
– Должно было случиться то, что случилось. Она забеременела. Да! Это было наше счастье и наш ужас. Счастье – увенчать любовь свою живым плодом, ужас – открыться. Не для меня! Я всегда молил ее об этом, но для нее. Она была убеждена, что ее муж не перенесет этого открытия. Приводил ее в ужас и скандал, который мог разразиться в обществе. Она – женщина своего круга, своих понятий. Я понимал ее и разделял ее страхи. И тут нам выпала вдруг удача. Генерал уехал в Англию, оттуда в Америку на семь месяцев. Он звал с собою жену, но она уклонилась и назначила ему свидание в Париже… Это было удачей. Она уединилась и родила прекрасного мальчугана.
Лицо Санина озарилось широкой, светлой улыбкой.
– И началось наше новое счастье. Счастье отца и матери. Я его поместил в надежные руки, а потом решил, едва отнимут его от кормилицы, перевезти к себе. И все пошло прахом!
Он тяжело перевел дух и продолжал:
– Это случилось совсем недавно. Всего с месяц. Она приехала ко мне в безумном ужасе и показала письмо от какого-то негодяя. Негодяй писал, что знает про ее связь, знает, что у нее есть ребенок и где он и что он все это огласит, если она не заплатит ему пять тысяч рублей. За эту сумму он продавал ее письма. Письма ко мне! Я бросился в спальню, где в ящике стола держал ее письма. Их не было! Да, только тогда я понял, как надо беречь тайны. Надо сжигать все! Записку, ленточку, всякий знак. Надо держать себя с любовницей, как с зачумленной. А я, болван, берег ее каждое письмо как святыню!
Он ударил себя по лбу и сжал кулаки.
– Очевидно, их украл мой слуга. И едва уехала Вера, как я набросился на слугу. Я его встряхивал, как мешок, швырял, как кошку, я готов был пытать его огнем и железом. Он ревел, ползал на коленях и во всем сознался. Через других слуг-негодяев он узнал, что один мерзавец платит хорошие деньги за господские письма. Мой каналья был не дурак. Несомненно, он знал нашу тайну и отправился к этому Дергачеву. Да! И продал меня за триста рублей.
Он помолчал, потом продолжал:
– Слугу я выгнал, а сам поехал к Дергачеву в Павловск и вызвал его на вокзал. Там я объяснился с ним. Я предложил ему две тысячи.
Он вскочил, сел, снова вскочил, и лицо его теперь горело злобою.
– Тут и начались пытки! Он торговался и после каждого свиданья слал ей письма с угрозами, а она ехала ко мне и писала ко мне умоляющие письма. Это был месяц сплошных мук. Я все же выторговал тысячу. Он согласился отдать мне письма за четыре тысячи.
Санин горько усмехнулся.
– Значит, за тысячу он припрятал три письма! Ловко! Да? – и он продолжал: – Двадцать шестого числа я собрал всякими способами три тысячи рублей и известил его, что двадцать седьмого куплю свои письма. Я бегал, искал, но нашел еще только сто рублей. И я поехал.
Патмосов кивнул.
– Мы условились встретиться в десять часов вечера. Я ждал его, он не шел. Одно это ожидание уже обозлило. Наконец он пришел…
Санин перевел дух.
– И тут началось! Я сказал, что остальные четыреста я отдам ему завтра. Он ответил, как хам: "Тогда и письма" и хотел уйти. Я удержал его и стал упрашивать. Мы начали спорить. Он дразнил меня: то вынимал пакет из кармана пальто, то прятал его назад. И ничего бы не было, – сказал Санин, – если бы не пустяк.
Он тяжело перевел дух.
– Я взял его за пальто, за борт, а он вдруг заорал: "Вы хотите убить меня!" и толкнул. Во мне словно пружина лопнула. Все завертелось, закружилось, и, когда я очнулся, он лежал на земле. Я нагнулся. Кровь! Тогда я понял, что сделал. По моей палке текла кровь. Ко мне вдруг вернулось спокойствие. Я нагнулся к нему и выдернул у него из кармана пакет. Потом отошел, старательно вытер и вычистил палку и пошел на музыку. Повидал двух-трех человек и пешком вернулся в Царское, где живу у своего приятеля. Вот! – окончил он. – На другое утро я послал ей письма.
Он замолчал и опустился в кресло, закуривая пятнадцатую по счету папиросу.
XXII
Патмосов первый прервал молчание.
– Вы должны теперь открыться следователю, – сказал он, – сейчас у него трое в подозрении, и из них двое совсем невинны.
– Но как? Я тогда должен рассказать все? Открыть ее имя! Я не могу! – воскликнул Санин.
– Слушайте. Я помогу вам. Идите к следователю, расскажите ему факт убийства, а причину придумайте, какую хотите. Он любил женщин, был развратник.
– А эти письма? – сказал Санин. – По которым вы додумались?
Патмосов вынул их из кармана и решительно протянул Санину.
– Возьмите их и уничтожьте!
Санин жадно схватил их и воскликнул:
– О, теперь я спокоен! Берите меня!
– Нет, нет, вы сами!
– Согласен.
Патмосов сказал адрес и поднялся с кресла. Волнение душило его. Спокойствие Санина было трогательнее его недавнего отчаяния.
– Я иду! Вам надо приготовиться.
– Я теперь Голиаф! – засмеялся Санин. – В одиннадцать у него в камере!
Патмосов выбежал из мастерской.
Он вернулся домой и тотчас позвал к себе хозяйку, продиктовал ей друг за другом два любовных письма и записку с назначением свидания, подписав их все буквою "В".
– Все!
Молодая женщина встала.
– А теперь вы эти записки покажете мужу, – смеясь, сказала она.
– Да, да! Вы рискуете, – в тон ей ответил Патмосов и потом серьезно сказал: – Вы спасаете честь женщины, как люди понимают ее, и спокойствие семьи.
XXIII
На другой день Патмосов ехал в Царское Село к Ястребову, который успел послать ему четыре телеграммы.
– Что же вы, дорогой мой, так запропали? Я истомился, ожидая вас.
– Занят был, все этим же делом, – ответил Патмосов и, вынув из бумажника три письма, положил их на стол. – Вот письма, которые я брал. Они ни к чему.
– Я же говорил, – сказал Ястребов, – у него любовниц тысяча! Уберите, Севастьян Лукич.
Он кинул письмоводителю письма и снова спросил Патмосова:
– Ну, что же вы сделали за это время?
– Нашел убийцу, – ответил с улыбкой Патмосов.
Ястребов даже привскочил, и глаза его засверкали.
– Я говорил! Ну, рассказывайте, какие улики? Который из трех?
– Четвертый, – ответил Патмосов. Ястребов упал в кресло и захлопал глазами.
– Вы шутите?
– Нет, серьезно! Где же он?
– Он… – Патмосов поглядел на часы. На них было без двух минут одиннадцать. – Он сейчас будет здесь, у вас.
– Господина следователя можно видеть? – раздался звучный голос.
– Пожалуйте! – крикнул Патмосов, вставая. – Пришел! – сказал он тихо Ястребову.
Тот поднялся с кресла.
– Вот и я! – и на пороге камеры показалась мощная фигура Санина.
Патмосов горячо пожал ему руку и поспешил выйти.
XXIV
Слух о том, что Санин, этот милейший человек, даровитый художник, оказался убийцей, произвел в Петербурге сенсацию.
Зал суда был битком набит дамами высшего света.
Санин держал себя на суде с благородною простотою.
Он объяснил, как убил Дергачева, и рассказал о мотивах этого убийства.
Дело вышло из-за женщины, которую называть Санин не хотел.
Присяжные признали его виновным в убийстве в запальчивости и заслуживающим снисхождения.
Суд приговорил его к четырем годам каторжных работ.
Лукерья и Резцов судились за кражу и были осуждены: она – на два месяца, а он, как рецидивист, на поселение.
Трехин получил наследство и закутил так, что через месяц очутился в больнице.
Марья Васильевна стала выезжать и в скором времени обзавелась новым покровителем.
Что касается молодого Савельева, то пережитые им позор и страх совершенно образумили его. Он разорвал свои прежние знакомства, поступил к отцу на фабрику, где принялся основательно изучать дело.
Векселя исчезли, и надо предполагать, что они вместе с письмами попали к Вере Андреевне и сгорели в камине.
Остается сказать про Веру Андреевну.
Через два года после осуждения Санина она овдовела и со своим сыном Сережей поехала в Сибирь – к тому, кто так дорого заплатил за ее спокойствие. Когда Санин отбыл срок каторги, они поженились и поселились в Иркутске, где Санин опять стал зарабатывать сумасшедшие деньги.