На изломе
- -
- 100%
- +
Царь обернулся к нему.
– Допрежь всего всем воеводствам строгие наказы разослать, чтобы держали себя с великим бережением и друг другу помощь бы оказывали, а не супротивничали бы да не сварились бы.
– Так, боярин! – одобрил царь.
– А потом и сидеть себе в упокое, – продолжал боярин, – немыслимо, чтобы вор этот до Москвы дошел.
– Вестимо, немыслимо, – подтвердили все.
– Одно только, в людях смятение, государь, – вставил Троекуров.
– Государь, – сказал патриарх, – по моему разумению малому, надо проклясть этого самого Разина всенародно. Объявить на него анафему, и тогда, верь, народ отшатнется от него и будет он совсем один!
– Это так! – сказал повеселевший царь. – Проклясть его всенародно. Истинно он от дьявола.
– Проклясть! Отлучить! – подхватили бояре, и на думе решили отлучить Стеньку от церкви и наречь ему анафему.
Уже дума собиралась расходиться, когда встал Иоаким и заговорил:
– Милостивцы, прислушайте мое слово!
Царь воззрился на него.
– В народе нонче опять непокойно, опять мятежные думы в головах и на языках сквернословие, а тут же у нас ко всему соблазн великий. Народу якобы на потеху и радость.
Терентий побледнел, и сердце его сжалось предчувствием злого.
– Про что говоришь, отче? – спросил царь. – Не возьму в толк!
– Говорю, государь, про смутьянство, что вслух поносят нас, иереев, и тебя, царское величество, и царевен, и царевичей. Говорю про староверок упорствующих, Феодосью и сестру ее Евдокию. Всем соблазн!..
Царь нахмурился:
– Что же они делают? Али мало им, что в клетях по монастырям сидят?
– Всем, государь, соблазн, – заговорил с жаром Иоаким, – теперь возьми эту Евдокию…
Князь Урусов опустил голову.
– Что она творит? Господи Владыко! Теперь ей наказали мы беспременно в церкви нашего чина службу стоять. Так что ж? Не идет! Ноги, слышь, не служат. Ну, ее на рогожу и волоком тащут, а она-то ругается. А народ видит это и соблазняется.
Царь кивнул.
– Ну а та? Морозова?
– И того хуже! Теперь, слышишь, со старицей Меланьей что ни день видится, письма от нее подметные. Где та старица, ищем и сыскать не можем. А она, боярыня, у себя в железах сидит и поет гласом великим на всю обитель. А то сквернословит! Ей говорят: тихо! А она еще громче. Народ прямо под окнами толпой стоит. В пору палками гнать…
Царь гневно нахмурился:
– Ох, эти мне две супротивницы! Ну что с ними сделаю? Услать их надо куда от Москвы далее, в крепкие железа заковать, за запоры посадить.
Терентий не вытерпел и вдруг сказал:
– За что, государь?
Терентий был белее вешнего снега.
– Веруют так они и за то страждут, – твердо ответил он, – а в чем провинились пуще того? Сделали дело татебное? Воровством, знахарством промышляли? Убийством жили? Гляди, сколько убогих и скорбных приютила у себя боярыня. Не гнушалась в чумное время ходить за больными. Нищих оделяла. Что свеча горела перед Господом! Смилуйся, царь, над нею!
И Терентий вдруг, к общему соблазну, упал в ноги царю.
Царь встал, пылая гневом.
– Что говоришь, безумный! – закричал он. – А супротив меня она не шла? Не поносила меня и святых отцов? Не сказывала, что я по-бесовски верую, а она истинно? Али это не в упрек ныне, своему царю перечить?
Патриарх подал едва заметный знак.
– Как веруешь? Как крестишься? – завопил вдруг Иоаким, бросаясь к Терентию.
Все замерли. Терентий медленно встал и вопросительно взглянул на царя.
Царь отвернулся и глухо повторил:
– Как?
– Так! – звонко и решительно ответил Терентий, подымая два пальца.
Тяжкий вздох пронесся по Грановитой палате.
– Опомнись, князь! – закричал испуганно Шереметев.
Царь махнул рукой.
– Не маленький он!
И, обратившись к Теряеву, грозно сказал:
– Род ваш немало оказал услуг мне и всегда прямил, не то бы огнем спалил я тебя за отступничество! Теперь же иди с глаз моих и жди дома моего решения. Иди!..
Терентий низко поклонился царю и пошел из палаты. Лицо его было светло и радостно.
– Сподобился! – шептал он, ликуя.
Старый князь сидел погруженный в размышления, собираясь идти ко сну, когда в горницу вошел любимец его Антон и остановился в дверях.
– Чего тебе? – спросил князь.
– Государь, Антропка приехал. До твоей милости!
– Какой такой Антропка?
– Запамятовал, государь! Антропка – это стремянный князя Павла!.. Приехал он…
– А-а! Ну что ж? От Аннушки весть какая! Что ж, зови!
Антон вышел и через минуту вошел со стремянным князя Тугаева. Антропка стал на колена и стукнулся лбом об пол.
Князь милостиво кивнул ему.
– Ну, вставай! Сказывай, с чем прислан, откелева? Что князь Павел? Что дочушка?
Антропка встал и нерешительно почесал затылок.
– Ну, чего ж ты?
Князь взглянул на него пристально и вздрогнул.
– Али беда какая? Что? Говори…
– Князь-то наш… – начал Антропка.
– Что с ним?
– Приказал долго жить…
Теряев откинулся и широко перекрестился.
– Царство ему небесное! Что с ним приключилось?..
– Утоп! – тихо ответил Антропка.
Князь побледнел.
– А дочь? Едет?
– А княгиня до тебя послала меня. Скажи, гыт, что я постриг приняла и…
– Что? – не своим голосом закричал старый князь и бросился к теремной лесенке. – Ольга, подь сюда!..
– Ты врешь, холоп? – закричал он на перетрусившего стремянного.
– А вот и грамотка от нее, и волосы ее тут! – сказал он, протягивая вынутую из-за пазухи тряпицу.
Князь жадно схватил ее, развернул, отбросил толстую косу, что змеей упала на пол, и, сломав печать, стал разбирать грамоту.
– Пошел вон! – через минуту проговорил он Антропке.
Тот мигом скрылся.
Князь читал исповедь измученной души.
Грамота, видимо, была написана кем-то иным, монастырским четким почерком, и только подпись Анны свидетельствовала верность послания.
Она писала про свой грех, открывала страшную тайну мужа, его смерть и оканчивала послание: «И мне, грешной, ноне только молитвы и за свою, и за него душеньку. Господь милосерден и простит грешника, а я за его молельщица навеки!»
Грамотка была подписана: «Анна, в иночестве Измарагда».
Князь сжал голову руками и бессильно опустил ее на стол.
В это время в горницу вошел встревоженный Петр.
– Али знаешь, батюшка? – спросил он, входя.
Князь поднял на него мутный взор.
– Чего?
– Терентия государь с глаз согнал. Он в думе старовером объявился!
Князь встал, вытянул руки и зашатался.
– За что, Господи! – пробормотал он.
Петр успел подхватить его и осторожно опустил на лавку.
– Лекаря зови! – крикнул он, выбежав в сени, холопам. В сенях он увидел дворянского сына Никитина.
– От царя? – быстро спросил он.
– К князю Терентию, – ответил Никитин.
– С чем?
У Петра замерло сердце.
– В степи, в город Бирюч на воеводство приказано ехать!
Петр широко перекрестился и вздохнул.
– Слава богу! Вестимо, воеводство этакое – та же ссылка, но хоть без порухи на честь…
XI
Исступленные
Железное здоровье князя Теряева не сломилось от тяжких ударов судьбы, и он оправился на другой же день и тотчас послал за Петром.
– Мы-то в опале? – спросил он, лежа на лавке.
Петр покачал головой:
– Не должно быть. Государь меня жаловал все время, тебя уважает; быть не может, чтобы гнев свой и на нас обратил. Да и то! Другого бы, слышь, заточил, в приказ взяли бы, а тут ишь, всего в Бирюч послали, да и то без порухи на честь, ако бы воеводою. И опять, посланцем вчерась Никитин был, так-то ли мне низенько поклонился! – И Петр даже улыбнулся.
Старый князь кивнул ему и сказал:
– Иди, а Терентия пошли до меня! Ты посиди тут же, – обратился он к жене, которая всю ночь не сомкнула очей, берегла покой мужа и теперь сидела подле него, как верная подруга. Она в ответ только всхлипнула.
В горницу на смену Петру вошел Терентий. Он весь осунулся, но лицо его, раньше хмурое, теперь светилось тихой радостью.
Он покрестился на образа и земно поклонился отцу с матерью, потом поднялся и ясным взором взглянул на отца. Тот с укоризной покачал головой.
– Что сделал? А! Что натворил бед-то! А еще думный! Еще в бояре метил. Опозорил и меня, старика, и род наш! Ну, что молчишь?
Терентий ничего не отвечал и только смотрел на отца ясным взором.
Старый князь вгляделся в лицо его, и тысячи мыслей промелькнули в его голове.
Чем не молодец, чем не красавец? И умом взял, и дородством, и саном! И породнился с Голицыными. Кажись, все для счастья, и вот!.. Когда в поход ехали, царь ему, еще юноше, семью свою поручил; сорока лет нет еще парню, а уже в думе сидел, и вдруг все прахом! На тебе, в староверцы пошел! За Морозову заступиться вздумал! Ох, обошли его, малого! Опоили зельем каким-либо.
Он приподнялся на локте и ласково заговорил с сыном:
– Тереха, очнись! Очнись, милый! И я, и мать тебя молим о том. Чего тебе? Скажи: лукавый попутал, ударь царю челом; я наверх съезжу, Петр просить станет, Катерину к царице пошлем… Милый, а? Брось гордыню эту.
Терентий покачал головой:
– Не проси, батюшка! Я проститься пришел, а не за тем вовсе. Не могу отступиться я…
– Это бы отчего? – с усмешкой спросил князь.
Терентий вздрогнул. Бледное лицо его покрылось румянцем, глаза вспыхнули.
– Потому, батюшка, что в том воля Божья и зарок мой. Коли бы тебе говорили: не прями царю, отложись! Ты бы на муку, может, за царя пошел… а мне говорят: отложись от своего Христа. Нешто можно? Твой царь земной и тленный, мой – вечный. Его ли покину? И теперь ли малодушествовать буду? Гляди, батюшка, боярыня и сестра ее венец мученический приемлют, а я смалодушествую? Негоже! Рад бы пострадать с воплем и стоном, а не просто в ссылку идти!..
– Вот ты как! – воскликнул отец. – И против меня, и против царя! Так будь же ты…
– Милостивец мой, светик! – завопила, бросаясь к нему, жена. – Не договаривай! Не говори, сокол! Тереша, иди! Уходи! Господь с тобой! Подожди там. Я благословлю тебя!..
Терентий упал на колени. Князь опустился на лавку и тяжело переводил дух, видимо борясь с собой.
Наконец он осилил гнев свой и сказал:
– Поезжай с Богом! Жену-то берешь сейчас?
– Нет, – тихо ответил Терентий, – опосля. Как реки вскроются…
– Ну-ну! – И старик отвернулся к стене, а мать стала горячо и трепетно прощаться со своим сыном-первенцем. Он обнял ее и тихо плакал.
Терентий сказал правду. По всем городам и весям с жестокостью преследовались староверы, и число мнимых мучеников за веру возрастало с каждым днем.
В Москве взоры всего народа были обращены на Морозову и ее сестру. Странницы, знавшие их, инокини, покинувшие палаты Морозовой, теперь сновали по всей Москве и разглашали славу подвигов их во имя Христа.
– Не может быть так более, – говорил патриарх царю. Царь соглашался с ним.
– Быть по-твоему, – отвечал он, – испытай и еще единожды, а там твори с нею по своему владычеству.
Суд! Новое испытание!
Морозова сидела в сырой, холодной каменной келье в подворье Печерского монастыря.
Скованная по рукам и ногам, прикованная к скамье цепью, надетой на шею, она сидела, устремив пламенный взор к узкому окошечку, из которого виден был край неба, усеянного звездами, и вполголоса на память перечитывала послание ей от Аввакума, которое недавно отняли у нее.
– «Не ведаю, как назвать тебя, ластовица сладкогласная! Ум мой не обымет подвига твоего и страдания»… Миленький, – с умилением шептала она, – сам-то великий страстотерпец и такие мне льстивые слова глаголет!.. «Подумаю, да лишь руками взмахну. Как так, государыня, изволила в такие высокие степени вступить и в бесчестие ринуться?.. Поистине подобно сыну Божию». Ну, уж это он негоже, не надо так. – И, пропустив мысленно несколько строк льстивых сравнений, она с одушевлением вспомнила: – «Мучься же за Христа хорошенько, не оглядывайся назад. Спаси тебя Бог! Не тужи о безделицах века сего. И того полно: побоярила, надобно попасть в небесное боярство…» Так, миленький, так! Довелось бы только истинное страдание принять!..
И словно в ответ на ее мысли, загремел засов и в келью вошел дьяк с двумя прислужниками.
– А ну, Варвара, на расправу! Пошевеливайся! – сказал он, грубо смеясь.
– Недужна я!
– Знаем недуги твои! Эй, берите ее да волоком!
Прислужники ухватили скамью с боярыней и потащили ее на двор. Была уже глухая ночь, все спали. Только несколько стрельцов стояло у широких пошевней.
– Вали ее со скамьей заедино! – приказал дьяк, и ее бросили на сено в сани.
– В Чудов!
И, скрипя полозьями, сани быстро понеслись к Чудову монастырю. Морозова молча улыбалась и смотрела на темное небо. Звезды, казалось, ласково светили и благословляли пострадать. Она шептала хвалы Богу и давала страстные обеты не поступиться страха ради ничем из своих верований.
А в Чудовом монастыре снова заседал синклит, уже во главе с самим патриархом.
Присутствовали те же митрополиты Павел и Иоаким и, кроме того, несколько думных бояр и приказных воевод.
– Ныне вразумим! – говорил патриарх и громко приказал дьяку: – Веди!
Ее ввели в рубище, окованную, с цепью на шее. Она вошла, строптиво оглядела всех и, усмехнувшись, села на пол.
Патриарх вспыхнул гневом, но сдержался.
– Дивлюсь тебе, – сказал он кротко, – как ты возлюбила цепь эту и не хочешь с нею расстаться!
Она радостно улыбнулась:
– Воистину возлюбила! И не только просто люблю, но еще не довольно насладилась вожделенного зрения сих оков. Как могу не возлюбить их! Такая я грешница – и для Божьей благодати сподобилась видеть на себе, а вместе и носить Павловы узы, да еще за любовь Единородного Сына Божьего!
– Безумные речи, – пробормотал Иоаким.
Патриарх заговорил кротко и нежно:
– Ты есть овца заблудшая! Покайся, пока не поздно! Не выводи из последнего терпения царя твоего и владыку и меня, духовника твоего!
– Христос мой владыка, а духовником ты моим не был и не будешь, ибо никонианец ты и еретик!
– Опомнись, глупая! – закричал Павел.
– На дыбу бы ее, – проворчал дьяк Иванов.
– Ах, миленькие! Дайте пострадать Христа ради! – И Морозова протянула с мольбой скованные руки.
– Оставь безумие! – увещевал ее патриарх. – В последний раз говорю тебе: исповедайся и приобщись у нас!
– Некому мне исповедоваться и не от кого причаститься!
– Попов много на Москве!
– Много попов, да нет истинного!
– Я сам потружусь для тебя, – сказал патриарх.
Морозова засмеялась:
– Сам! Эко сказал. А чем ты других лучше? Еще когда ты был крутицким митрополитом, носил клобучок старенький, еще был ты мил. А ныне небесного царя своего презрел, надел римский клобук да и молвишь: сам! А сам хуже дьявола! Тьфу!
Все повскакали со своих мест в негодовании.
– Оставьте! – сказал патриарх. – Не в разуме она! Вот я ее елеем помажу!
И, облачившись, он захотел сотворить помазание, но Морозова вдруг вскочила, стала в грозную оборонительную позу и, потрясая цепями, завопила:
– Не губи меня, грешницу, отступным своим маслом! Для чего я носила эти оковы, чего ради страждала? Год их ношу, а ты хочешь одним часом весь мой труд погубить! Отойди! Отступись!
– С нами крестная сила! – осеняясь, сказал патриарх. – Сколько в ней ярости и упорства. Отступаюсь от нее.
И он гневно подал знак, чтобы увели прочь Морозову.
Ее упорство раздражало всех и пуще всех самого царя.
На другой день она была свезена в ямской двор и там пытана.
XII
Последнее прощание
Страшное, тесное и темное помещение для колодников было переполнено мужчинами и женщинами, приведенными сюда за приверженность к старой вере.
Морозова едва оправилась от усталости после переезда, тотчас заговорила радостным, бодрящим голосом:
– Братцы и сестрицы возлюбленные, довелась нам ныне радость великая за своего Господа Христа пострадать, как некогда страдали святые апостолы…
– Сестрица! Федосьюшка! – раздался в темноте крик.
Морозова вздрогнула.
– Княгиня-свет! И ты тут? – отозвалась она.
В тюрьме зашевелились, раздались голоса, соболезнующие возгласы, и скоро Морозова в полутьме, бряцая цепями, обнималась со своей сестрой.
– Сподобил Бог свидеться напоследях! – говорили они.
– Давно тебя взяли сюда?
– В ночь!
– И меня тоже…
– Ранее патриарх допытывал, да ишь не разжалобил.
– И меня соблазняли.
– Господь нам Свой венец уготовил. Ни в един же час пропасть с душою после года испытания.
– Морозова! – крикнул, входя, стрелецкий сотник.
– Я, миленький!..
– Иди!
– Не моготна.
– Ах, чтоб тебя… – выругался стрелец. – Эй, Ивашка, Петр, Ефрем, волоките ослушницу!
Стрельцы вошли, подхватили Морозову под руки и поволокли. Она волоклась и говорила, обращаясь к заключенным:
– Любезные мои сострадальники! терпите, светы мои, мужески и обо мне молитеся!..
– Бог на помощь тебе, сестрица! – отвечали голоса.
В застенке, помимо попов и монахов, находились для увещевания, слежения и опроса присланные царем князья Одоевский с Воротынским и Василий Волынский.
– Чего ухмыляешься? – закричал на нее Одоевский. – Ты в царской опале, скорбеть должна!
– Я перед царем не согрешила!
– Чего говорить с ней, ослушницей, – произнес Волынский, – виску ей!
Палачи бросились на нее, сорвали одежды по пояс и, закрутив назад руки, вздернули ее на дыбу.
– Это ли по-христиански? – сказала она.
Князь Воротынский смутился. «Почто терзаем?» – подумал он, вспоминая былую красоту Морозовой, и со слезами в голосе стал говорить боярыне:
– Милая, покайся! Повинись перед царем! Ведь все это у тебя наговоренное. Аввакум этот треклятущий! Да Киприан юродивый, да Федор. Опомнись, мать! Опустите ее!
Морозову опустили. Она очнулась от полузабытья и заговорила голосом пророчицы:
– Не велико наше благородие телесное, и слава человеческая суетна на земле. Все тленно и мимопроходяще! Слушайте, что я скажу вам: помыслите о Христе. Кто Он, что Он? Вон, Его жиды на кресте распяти! Что же наше мучение? Ничто! И вы покайтесь! Бросьте ересь, Никон…
– Вздергай ее, бей! Замолчи, треклятущая! – закричал испуганный дьяк Иосиф.
И ее тотчас снова вздернули и, встряхивая, держали на виске более получаса, «так что руки ремнем до жил протерли», потом жгли огнем и все время увещевали смириться и в заблуждениях покаяться. Она же не смирялась и только корила своих палачей.
– Ну что? – спрашивал царь время от времени у нарочно посланных.
– Упорствует, государь!..
В девять часов, после вечерни, царь послал Петра. Петр прискакал в приказ, видел страшную пытку и смутился духом.
Что это? Некогда вельможная, пышная боярыня, женщина красы неописанной, жития строгого, висит на дыбе, как колодница, с вывернутыми руками, обнаженными грудями, простоволосая; тело ее сожжено и дымится, из ран каплет кровь, а бояре еще пытают ее… за что?..
У него помутилось в голове. Он вышел на двор, и следом за ним вышел старик Воротынский.
– Oox! – протяжно вздохнул он.
– Князь, – порывисто заговорил Петр, – прикажи ты снять ее Бога для! Для чего мучить так! Силушки глядеть нет…
Князь кивнул.
– Истинно! Наши монахи да попы злы больно и царя ожесточают. Не в своем уме она. Порченая! – тихо сказал он. – А какой я знал ее! Пышная, великолепная! Взглянешь – царь-баба, глаза разгораются, а ныне… истинно, последние времена пришли! В небе звезда хвостатая. К чему? В церквах звоны идут. Вон, бают, вор Стенька Разин города друг за дружкой берет. Близится час судный! Ох, близится! Ну, я пойду! Скажи царю, что упорствует! А только я кончу пытать ее.
– Вестимо! Доброй ночи, князь!
– И тебе!
Петр погнал коня и невольно задумался.
«В чем-нибудь есть неправда. Вон Терентий возрадовался, когда в опалу попал; эта упорствует; сотнями их истязают и жгут… кто прав?..»
– Ну что? – спросил его царь.
– Упорствует! – тихо ответил Петр. Царь топнул ногой.
– Конец! Сжечь их всех! И ее, и Авдотью эту, и всех! Петр, скачи в приказ, вели срубы на болоте ставить! Жечь их!
Петр вздрогнул, но не посмел ослушаться и тотчас поскакал назад.
Плотники немедля пошли на болото и начали складывать сруб для двух сестер, а тем временем царь собрал снова думу, не решаясь сам подтвердить приговора…
Терентий не мог уехать из Москвы, не повидавшись в последний раз с Морозовой, но в то же время, как опальный, он и сам должен был скрываться днем.
Вечером он помчался в Печерский монастырь и тотчас подкупил стрелецкого голову, но тот, взяв деньги, развел руками и сказал:
– Только видеть ее нельзя, князь!
– Почему?
– Взята на увещевание в Чудовский монастырь. Слышь, там и сам патриарх будет.
– Давно?
– Да с полчаса времени!
Терентий вскочил на коня и погнал в Чудов монастырь.
Монастырь был заперт, но князь назвал себя, и его впустили во двор.
– Чего тебе? – спросил привратник.
– Где боярыня Морозова?
Привратник перекрестился.
– С нами, Господи! Чего тебе до еретички этой?
– Не твое дело? Где она?
– Она-то? В трапезной! Там ее увещевают и отец патриарх, и митрополиты, и весь синклит.
Терентий поднял голову. Окна трапезной были освещены; в глубине мелькали длинные тени.
– Что за человек? Чего тебе? – услышал он грубый оклик и оглянулся. Подле него стоял стрелец.
– Я князь Теряев, – гордо ответил Терентий, – ты сам зачем здесь?
Стрелец смутился и сдернул свою шапку с головы.
– Я-то? Я сюда из Печор Морозову привез, – и, переведя дух, тихо прибавил: – Ругаются над ней, страстотерпицей…
Князь быстро взглянул на него и тихо спросил:
– Как крестишься?
Стрелец испуганно посмотрел на него.
– Не бойсь, милый! Я крещусь так и уже мзду принял!
– И я так! – радостно ответил стрелец.
– Слушай! Так сделай мне, чтобы с ней повидаться. Она мне что мать родная, что сестра духовная! Свет мой! – Голос Терентия дрогнул.
Стрелец покачал головой.
– Сейчас никак невозможно. Подожди тут, полковник сказывал, коли она не смирится, везти ее в ямскую. Надо думать, что не смирится она, страстотерпица, до конца крест понесет!..
Терентий задрожал.
– Пытать?..
– Беспременно, – ответил стрелец и прибавил: – Так вот там легче увидеть ее. В тюрьме! Там народу всякого много. Я проведу тебя, а теперь укройся!..
Терентий отошел в глубь двора и всю ночь провел в ожидании страдалицы. Почти в шесть часов утра с шумом, бряцаньем цепей вынесли Морозову, уложили в сани и помчали на ямской двор. Князь поехал за нею следом.
Но уже забрезжил день, и ему, опальному, впору было самому укрыться. Мрачный, измученный, он вернулся к себе и стал молиться, за молитвой его сломил сон, и он уснул, стоя на коленях перед аналоем…
Только на следующую ночь он увиделся с Морозовой и успел проститься с нею, после чего поехал в ссылку на свое воеводство…
Царя успели отговорить от страшного решения. Сруб остался без употребления. Морозову сослали сперва в Новодевичий монастырь, потом перевели в Москву, в слободу Домовники, потом увезли в Боровск и там заточили в острог, в земляную яму.
XIII
В поход
В думе опять было сидение.
Тревога охватывала всех.
Господи! За что такие напасти на государство валятся! Сначала мор, чума страшная, голод, бунты московские, ересь староверческая, пытки и казни, казни и пытки, а теперь еще беда нагрянула. Стенька Разин, вор и разбойник, по Руси кровь проливает!
Взял Астрахань, Царицын, Камышин, Саратов, идет по Волге вверх, у Симбирска стоит, возьмет Симбирск, Казань, а там уже чистый путь на Москву!
Слышь, города без боя сдаются. Пенза его, Тамбов евойный, Алатырь, Корсунь, Арзамас, Саранск, Цивильск, Чебоксары, Ядринск, Козьмодемьянск – все ему отдалось!
Идет с ним сила несметная: и чуваш, и мордвин, и калмык. Из-под самой Москвы холопы да посадские бегут…
Что делать?
– Намедни двух воров с письмами поймали на Красной площади, – сказал Одоевский.
– Сделали что?
– А как след быть: на пожаре казнили, а руки отрубили и выставили.
– Теперь он на Симбирск идет, а кто в Симбирске?
– Милославский, Иван Богданович, – ответил дьяк.
– Муж добрый! – сказал Нащокин. – Не своим родичам чета.
– И пишет он, – заговорил Воротынский вставая, – что от Казани помощи ему не шлют и слать не хотят, а силы у него малые!
– А на Казани кто воеводствует?
– Урусов князь, Петр Семенович, – ответил снова дьяк.
– А кто ж князь Барятинский?
– Воинский голова!