Потеря чести. Трагическая история

VII

В этот день Пафнутьев не видал Патмосова и на другой день приехал к обеду с коробкой конфет и кучею новостей.

Дружная семья села за стол, и никто бы не подумал, видя за столом Патмосова, что этот добродушный господин, отец, с которым так легко и свободно все шутят и разговаривают, – гроза темного Петербурга, воров, мошенников и убийц.

Обед кончился. Патмосов увлек Пафнутьева в свой кабинет и, когда горничная подала им кофе, запер за ней дверь и сказал:

– Ну, что? Колычев вчера выиграл?

– Вы откуда знаете? – удивился Пафнутьев. – Колоссально! Опять в железнодорожном! Все ждали раздачи и валили деньги, а он бил и бил! На мой взгляд, он вчера унес тысяч двадцать. Бил, как хотел, и что особенно умно с его стороны, так то, что он бросил игру, прометавши талию, и уехал!

– В чем же тут ум?

– Как в чем? На второй мог отдать все назад и своих прибавить!

Патмосов понял и кивнул.

– Скажи мне, посещая клуб, ты все‑таки делаешь что‑нибудь – следишь?

Пафнутьев засмеялся.

– А то как же иначе! – ответил он. – Это уже само собою. Я, к примеру сказать, знаю все игрецкие плутни, все мошеннические приемы, многие шулерские и, наконец, почти всех шулеров в лицо знаю.

– Владислава Казимировича знаешь?

– Это Калиновского? Как же! Но какой же он, Алексей Романович, шулер! Смелый игрок, и только!

Патмосов засмеялся.

– Так, так. Это видно, что ты всех шулеров знаешь. А Свищева?

– Не понимаю! – обидчиво пожал плечами Пафнутьев. – Вы это нарочно. Крупный коммерсант…

– Чем торгует?

– То есть он больше по комиссиям, – замялся Пафнутьев.

– Так! Ну, а кого же ты знаешь?

– Бадейникова! Вот это шулер!

Патмосов засмеялся.

– Милый, да ты такого знаешь, которого даже уличные мальчишки знают! Это тот, которого судили по подозрению в грабеже и убийстве?

– Да, он самый!

– Ну, знания! Да ведь тогда на суде выяснилось, что он за гусь! Ха – ха – ха!

Пафнутьев смутился.

– Ну, вот что, – серьезно сказал ему Патмосов, – сегодня опять поезжай в клуб и скажи, как играл Колычев, а за Свищевым и этим Калиновским последи внимательно и запомни, с кем они дружат, шепчутся. Понял?

– Понял, – сказал Пафнутьев и растерянно прибавил: – Да неужели они…

– Самые настоящие, мой милый! – сказал Патмосов. – А теперь иди к дамам. Я спать буду!..

VIII

У Патмосова явилось новое дело, которому он отдался всей душой. Он теперь пропадал по целым дням и то и дело уезжал из Петербурга.

Но Колычева он не выпускал из виду ни на один вечер.

За его игрою следил Пафнутьев и давал Патмосову подробные отчеты.

Патмосов слушал, бранил и хвалил Пафнутьева, наставлял его в дальнейшем и на вопросы, что он хочет делать и чего ждет, обыкновенно отвечал:

– Когда наступит момент, я возьмусь за дело. А теперь подождем!

В следующий раз, как и в первый, Пафнутьев приехал к Патмосову озабоченный и сказал:

– Колычев опять всех обыграл!

– Где и как?

– Теперь в купеческом. Бил целую талию, потом бросил и уехал. Тысяч четырнадцать набил!

– Ну, а за теми смотрел?

– Смотрел, но что же? Они оба были, и Свищев, и Калиновский, но вели себя безукоризненно. Свищев, когда уехал Колычев, проиграл тысячи две.

– Они сидели за столом, когда метал Колычев?

– Подле него!

– Ставили?

– Не заметил. Впрочем, Калиновский говорил потом, что проигрался в его метке.

– Говорил! Ох, Сеня, Сеня! Сколько времени тебя учить, что все видеть и слышать самому надо! Сегодня поедешь, и завтра, и послезавтра, – только следи за ними. Понял?

Пафнутьев молча кивнул, а потом не выдержал:

– Вы здесь сидите, а я все время играю, и вы не верите, что это вполне порядочные люди.

– Дурак ты, Сеня! – просто сказал Патмосов.

Прошло три дня, и Пафнутьев восторженно сказал Патмосову:

– Вы правы! Они оба очень подозрительны. За игрою Колычева они ничего не ставят, а только говорят, что проиграли.

Патмосов кивнул.

– Вчера на улице я видел их с Бадейниковым. Они о чем‑то говорили очень оживленно.

– Ну, ну! А с Колычевым?

– Незнакомы!

Патмосов улыбнулся.

– Теперь вот что, друг! Как только Колычев выиграет и поедет из клуба, последи за ним. Понял?

Пафнутьев уже ничего не возражал и на другой день приехал взволнованный.

– Вы словно через стены видите!

– А что?

– Я вчера поехал за Колычевым, он опять выиграл. Днем в купеческом, вечером в железнодорожном. Ну, поехал за ним, а он в» Ярославец»! Я туда. Он сел в зале, а потом, я смотрю, явился Калиновский. Они поздоровались и прошли в кабинет.

– Ну, ну! Теперь начинаешь понимать?

– Да! Что‑то есть между ними. Неужели Колычев…

– То‑то! А какой он теперь по виду?

– Совсем другой. Раньше он проигрывал, но был ровен, улыбался, иногда был веселый и всегда милый. А теперь – нервный, угрюмый, осунулся. Совсем другой!

Патмосов вздохнул.

– Нелегко это порядочному человеку.

– Что прикажете дальше делать?

– Дальше? – Патмосов помолчал и потом сказал: – Следи за ним до той поры, пока он из клуба не поедет прямо домой. Как это выследишь, сейчас же мне сообщи. Немедля!

– А если вы в отъезде?

– Ты всегда знаешь, куда я еду. Телеграфируй тотчас!

– А если что особое увижу?

– Ну, это до личного свидания отложишь!

Пафнутьев уехал, и Патмосов снова отдался своему новому делу, на время забыв о Колычеве.

Но через три дня Пафнутьев приехал к нему не в обычный час.

– Много необыкновенного!

– Ну? Они рассорились?

Пафнутьев опять удивился.

– Да! Но откуда вы все это знаете?

– Милый, этого надо было ждать, и только за этим я и поручил тебе следить.

– Да, да! Видимо, рассорились!

– Что же ты видел?

– Третьего дня, вечером, я увидел его в купеческом. Он метал и всех бил.

– Ну?

– А за столом не было ни Калиновского, ни Свищева, ни Бадейникова. Он был один!.. Наметал тысяч восемь и встал. Я за ним. Было уже двенадцать часов. Он только что вышел, как к подъезду подкатил Калиновский и прямо к нему. Они отошли, а я будто галошу уронил. Ищу и слышу. Калиновский сразу ему: «Ты, значит, без нас играл, как ты смел!«А он: «Я за свое счастье сыграть хотел». Калиновский снова: «Мы тебе в собранье назначили!» – «А я не захотел». – «Едем теперь!«Колычев сначала не хотел, потом поехал. Патмосов заинтересовался.

– Это третьего дня было? Так! Ну, а вчера?

– Вчера я был в железнодорожном. Смотрю, они все, а Колычева нет. Я и стал за ними следить. Вижу, волнуются. Пришли в буфет и заняли столик. Я занял рядом. Всего нельзя слышать, но обрывки доносятся. Калиновский сказал: «Он опять где‑нибудь за себя играет». – «Теперь его не удержать», – сказал Бадейников. Они совсем стали говорить шепотом. Потом Свищев вскочил и направился к выходу. «В купеческий!» – крикнул ему Калиновский. Я ушел, вернулся, они все сидели. Я занял комнату, через которую надо идти в буфет, и взял газету. Почти с час просидел. Вдруг идет Свищев, один и совсем расстроенный. Взошел в буфет, а оттуда они все уже трое. Я совсем спрятался. Они приостановились, и Калиновский сказал: «Изменил негодяй!» – «Тем хуже ему!» – сказал Бадейников, да так, что мне стало страшно.

Патмосов кивнул и решительно встал с дивана.

– Спасибо тебе! Ну, теперь мне надо действовать. Будем спасать его!

IX

На далеких Пороховых, среди крошечных домиков обывателей, стоит хорошенький серый домик с мезонином и балкончиком, с садиком и верандой, некоего Аникова, Ефрема Степановича, прогоревшего помещика, как его называют соседи.

В домике этом живет он один со своей служанкой, рябой Авдотьей, бабой лет тридцати двух, лихой и бойкой.

На какие средства живет этот Аников, никто не знает, и все думают, что он доживает последние остатки от своего благополучия.

Но живет он прилично и независимо, в некотором роде изображая барина среди окружающей его бедноты.

Едет он в город и из города всегда с целыми корзинками всякого добра. Нередко к нему приезжают господа, большею частью статские, и, видимо, по делам, так как бывают у него не больше часа, двух.

Живет Аников замкнуто, и те, которые изредка, посещают его, говорят, что у него есть комната всегда на запоре, куда даже не заглядывает его Авдотья.

Вообще Аников на Пороховых окружен некоторой таинственностью, хотя внешностью своей не представляет ничего примечательного.

Сухой, высокого роста, с длинной черной бородой, тронутой сединой, с лысой головой и мелкими, плутоватыми чертами лица, он ничем не выделяется из толпы и кажется самым ординарным человеком, а между тем этот Аников – человек в некотором роде исключительный, и таланты его не из обыкновенных.

Было часа три, обеденное время на Пороховых, когда к дому Аникова подъехал Патмосов и позвонил у его двери.

Рябая Авдотья открыла двери и впустила Патмосова в жарко натопленную прихожую.

– Барин дома?

Авдотья, вероятно предупрежденная, тотчас ответила: «Пожалуйте, ждут!» – и приготовилась помочь Патмосову снять шубу, когда на пороге показался сам хозяин и радушно сказал:

– Жду, жду! Собирался ехать, но получил письмо и остался ради дорогого гостя! Милости просим!

– Ну, что, совсем бросил?

– Совсем. Теперь помогаю только.

– Фабрика? – усмехнулся Патмосов.

Аников засмеялся.

– Именно. Пожалуйте ко мне. Я вам пуншику приготовил. С холоду это превосходно! – и Аников провел его по маленькому коридорчику, толкнул дверь и ввел в большую, жарко натопленную, светлую комнату с окном, устроенным под самым потолком.

– Это чтобы не подглядывали, – сказал он. Патмосов стал с любопытством осматриваться.

В комнате стоял широкий диван, два кресла и стол между ними, за которым теперь Аников хлопотал с пуншем. В углу стоял шкаф вроде буфета, а по двум стенкам большие сосновые столы, на которых грудами были навалены игральные карты без бандероли и в бандероли, а тут же рядом и самые бандероли, искусно вскрытые.

– И впрямь у тебя тут фабрика, – сказал Патмосов.

– Живу с этого! – вздохнул Аников. – Пожалуйте!

– Ну, покажи мне все! – сказал ему Патмосов.

Аников оживился.

– Для вас с удовольствием! Вот извольте видеть, – он подошел к столу и взял пачку карт, – это для подбора колоды. Здесь у меня ровно три дюжины колод вскрыто. Все одного крапа. Видите? Вот из них‑то я и подбираю.

– Как?

– Принцип один. По крапу. Извольте видеть, здесь крап звездочками. Смотрите на уголки. Вот на уголке одна звездочка, а вот две, а вот три, четыре, а вот одна и половинка. Поняли?

– Пока ничего!

– А очень просто. Здесь у меня три дюжины карт, то есть тридцать шесть в колоде. Это собственно для экарте готовятся и для макао. Теперь, изволите видеть, для экарте что нужно? Одна масть! Так? Я вот и подбираю. Пусть у всех червей будет одна звездочка в уголку, а бубен – две, у трефей – три, а у пик – одна и половинка. Хорошо – с! Сажусь, делю все карты по мастям и начинаю просматривать крап, просматривать и откладывать. Вот и все. Вы приехали. Вам нужно для экарте. Пожалуйте, вот колода и ключ к ней! Хе – хе – хе!

– А для макао?

– Там я жир мечу и девятки с восьмерками. Те еще легче. Жир, положим, звездочка в уголке, девятка – две, а восьмерка – три!

– И дорого платят?

– Дешевле как за пятьдесят рублей нет. Судите сами, одни карты мне с извозчиком двадцать рублей стоят, а из них много, если три колоды сделаешь. Да забота. В день талию сделаешь, да и будет! А для банка так я по триста рублей беру. Помилуйте! Там каждая карта отмечена. Для такой колоды я по восемь дюжин порчу, а работаю иной раз недели по две! Только теперь мало их спрашивают, – вздохнул он, – делаю из любви больше! Вот, не угодно ли поглядеть! – он подбежал к шкафу – буфету, отпер и распахнул одну дверцу. – Вот мой товар!

В шкафу на трех полках лежали запечатанные в бандероль карты, и под каждой колодой видна была записка.

– Талии и ключ к ним! На всякую игру!

– Химик! – усмехнулся Патмосов. – Ну, теперь помогай мне!

Лицо Аникова приняло выражение деловитой внимательности, отчего сморщилось, словно он собирался чихнуть.

– Видишь, ты мне открыл свою фабрику – поверил! И я тебе поверю.

Патмосов подробно рассказал ему историю Колычева. Аников слушал, кивал и вставлял свои замечания.

– Очень просто. Они ему только подменяли! Свищева знаю и Калиновского! Кто ж Бадейникова не знает!.. Так…

Патмосов окончил и спросил:

– Что же ты думаешь? Как они ему отомстить могут?

– По – всякому, Алексей Романович! К примеру скажем, подложат ему талию, да сами и обличат его. В карман ему могут карты засунуть. Мало ли как! По – моему, ему теперь вовсе карты оставить надо. С огнем играть будет!

Патмосов задумался.

– Я помогу ему!

Аников улыбнулся.

– Простите, Алексей Романович, только вы ему тут не в помощь. Можете вы их накрыть, обличить и прочая. А как вы им помешаете его опорочить, не пойму! Нет, пусть он вовсе бросит дело или помирится с ними!

– Ну, хорошо, – нетерпеливо перебил его Патмосов, – теперь ты мне вот в чем помоги. Сведи меня с этим Свищевым и прочими.

– То есть как это?

– Извести, что я, ну, хоть московский шулер, одесский, что ли, и хочу в их компанию.

– Да ведь вас в лицо знают, кто вы такие!

– Эх! А еще умный, – засмеялся Патмосов, – ты ведь меня знал, а целый вечер за графа Косовского принимал.

Аников тоже засмеялся и махнул рукою.

– И то поглупел! Что же, я это могу. Я письмо напишу, а вы им его передайте.

Он тотчас сел к столу, достал бумагу и взял перо.

– Как вас назвать‑то?

– Яков Павлович Абрамов, крымский помещик!..

– Так и напишем! – и он стал писать, диктуя себе письмо вслух. – «Никаша или Поляк, вот рекомендую вам в компанию дельного человека. Называет себя Яковом Павловичем Абрамовым, имеет деньги и все знает, я с ним двадцать лет назад в Москве работал, а теперь он ко мне заявился, а я его к вам. Фабрикант с Пороховых»… Вот! Готово! А в случае, ежели откроетесь, так я скажу, что не вам письмо дал, а вы его, значит, похитили.

– Говори, что хочешь! – засмеялся Патмосов, беря от Аникова письмо. – Ну, спасибо тебе! Услуга за мной!

– Помилуйте! Что вы мне тогда сделали, я вовек не забуду! – сказал с чувством Аников.

Патмосов простился с ним и поехал домой, по дороге думая о катастрофе, которая может разразиться над Колычевым.

X

«Товарищество на паях», как назвал свою компанию Калиновский, совершенно растерялось, обозлилось и испугалось.

Колычев им изменил.

Это факт.

Сначала он стал играть потихоньку от них за свое счастье.

Они назначали игру в купеческом, он ехал в железнодорожный; они – в железнодорожном, он ехал в купеческий. И главное, ему везло!

Везло, и он объявил им, что больше им не товарищ.

Все к одному! Им было завидно, что ему так повезло, что он уже отыгрался и даже в выигрыше; было беспокойно, что он знает их тайну и их всех, и, наконец, самое главное, что они потеряли такого банкомета.

С деньгами, положением, пользующегося общим уважением.

Где найти такого еще!

Они сидели в клубном буфете, вполголоса обсуждая свое положение, когда к их столу подошел полный господин с седою бородкою, лихо закрученными усами и спросил:

– Кто, господа, из вас Свищев, кто Калиновский?

– Я! Я! – отозвались оба.

– Так вот вам от моего приятеля. Я здесь посижу! – он подал письмо, указал на свой столик в углу буфетной, отошел к нему, заказал себе кофе и стал наблюдать.

Три головы склонились над письмом, которое вскрыл и читал Свищев. Потом все трое оглянулись на этого господина и опять, сдвинув головы, стали негромко говорить, потом Калиновский встал и решительным шагом направился к этому господину.

Патмосов встал ему навстречу и протянул руку.

Калиновский горячо пожал ее, сел к столику и сразу начал:

– Нечего и говорить, вы наш! Приняты единогласно! Ха – ха – ха! Пойдемте знакомиться!

Патмосов встал и под руку с Калиновским подошел к столу, где сидели Свищев и Бадейников.

– Рекомендую, крымский помещик Яков Павлович Абрамов! Прошу любить и жаловать!

Все радушно пожали ему руку и приветствовали как нового товарища.

– Давно к нам пожаловали? Откуда?

– Так слонялся, – ответил Патмосов, – был в Москве. Игра большая, но никого не знаю. Попробовал на счастье и продулся.

– Нам на счастье нельзя играть. Мы от него отказались сами, – суеверно заметил Свищев.

– Это вы совершенно верно заметили, – сказал Патмосов и беспечно продолжал: – А приехал сюда с месяц – и вас первыми заприметил.

– Это как?

– А в купеческом один блондин ответ давал, так вы ему талийку!.. – и Патмосов сделал выразительный жест.

– Тсс!.. – остановил его Свищев.

– Господа! – сказал Бадейников. – Я предлагаю новое знакомство вспрыснуть и для него проехать… ну, хоть в» Ярославец». Там и поговорим!

Патмосов тотчас согласился, и все дружной компанией двинулись к выходу, а через пятнадцать минут уже входили в отдельный кабинет ресторана.

XI

Калиновский распоряжался. Он заказал водку с закуской, а потом ужин и вино.

И он, и его товарищи, видимо, были оживлены, и в лице крымского помещика видели посланную им судьбою помощь.

– Вот вы говорили про того блондина, – сказал Свищев, чокнувшись с Патмосовым, – так мы вам скажем, что обогатили его, честь ему вернули, деньги, а он, мерзавец, после этого и надул!

– Скажите пожалуйста! Украл?

– Нет, этого не удалось, – сказал Калиновский, – просто отказался от компании и за свое счастье играть стал.

– Скажи, за свой страх! – вставил Бадейников.

– Это мы увидим! Я этого так ему не оставлю! Да – с! – и Свищев хлопнул огромной ладонью по столу.

Сам Свищев, огромный, рыжий, с громадной головой на короткой шее, с грубыми руками, пальцы которых были словно обрублены, производил впечатление разбойника с большой дороги.

Калиновский с манерами выхоленного пана, с певучим голосом, плотный красивый мужчина, являлся типичным шулером, и, наконец, Бадейников, дополнявший компанию, производил впечатление альфонса. Жгучий брюнет, вероятно, одессит, невысокого роста, с деликатными манерами, с кукольным лицом, на котором резко, как нарисованные, выделялись усы и брови.

– Что же ты сделаешь, медведь? – засмеялся он.

– Подведу, назову жуликом, в морду дам! – прорычал Свищев.

Патмосову стало страшно за Колычева. Для него было ясно, что этого Свищева можно напоить, потом раздразнить, и он полезет на всякий скандал, как бык на красное.

– Ха – ха – ха! – засмеялся Калиновский. – Друзья, его и подводить не надо. Сам влетит! Вы думаете, счастья надолго? А?

Бадейников с улыбкою кивнул, а Патмосов сказал:

– Известно!

И Калиновский разгорячился.

– Я уверяю вас, – сказал он, перегибаясь через стол, – что этот Колычев под конец именно за свой страх на фокус пустится, и тогда… – Он сделал паузу. – Всем только следить надо!

Он опрокинул в рот рюмку водки.

– Именно! – мягко сказал Бадейников. – Только следить!

Лакей внес ужин. Разговор на время прекратился. Патмосов затронул другую тему.

– А Ефрем Степанович преотлично устроился, – заметил он.

– Еще бы! Чего ему? Сиди и работай, – подтвердил Свищев.

– Единственный у нас. Я думаю, на всю Россию! – сказал Калиновский. – Из Москвы приезжают. Одно слово, артист!

– А хорошо он работал? – спросил Бадейников у Патмосова.

– Умел! – ответил он и стал врать: – Мы с ним в Москве работали, в Нижнем, по Волге, на водах. Главное, штос и стуколка!

Свищев вздохнул.

– Тогда, говорят, дела были. Теперь что! Дрянь! Арапа этого развелось, что блох. Ей – Богу!

Патмосов знал, что» арапом» зовется игрок, приходящий без денег.

– Всегда они были! – сказал он. Бадейников засмеялся.

– А вот мы теперь и с них шерсть снимем!

– Как?

– Хотите с нами в компанию, расскажем! – решительно предложил Калиновский.

– Я для этого и ехал! – сказал Патмосов.

– Руку! – закричал Свищев, протягивая свою лапу. – Вот, Костя, и банкомет! А! – торжествовал он. – Бадейников! Требуй вина. Вспрыснем!

Ужин кончился. Лакей подал вино и кофе. Свищев захмелел и начал шуметь.

– А какое дело? – спросил Патмосов.

– Я клуб открываю, – скромно сказал Бадейников, – нашел уже основателей. Вот вы, здесь есть литератор Пирон…

– Водевили пишет! Тру – ля – ля! Опять, хронику! В» Листке», – вставил Свищев.

– Да! Потом редактор один, Сморчков, и отставной генерал. Откроем, и пойдет наше дело!

– У – ух! Вихрем! – жмурясь, проревел Свищев.

– Так вы наш? – сказал Калиновский. – За дружеский союз! Ура!

Они чокнулись.

– Теперь о деле, – серьезным тоном начал Калиновский, – вы отныне наш банкомет. Вас, понятно, учить нечему. Будете в ровной дележке. Мы откладываем двадцать процентов, а остальное поровну. Завтра начнем!

– Согласен! – сказал Патмосов. – Только не завтра.

– А что?

– Одно, завтра – пятница, а я в такой день – ни – ни! Второе, не знаю еще публики. Надо походить, оглядеться.

– Ну, ну! Недельку всегда переждать можно.

– А мы тем временем с тем прохвостом расправимся, – упрямо твердил Свищев. – Попомнит он нас! Да! Это ему так не пройдет. Нет, голубчик! Влетишь!..

У Патмосова от этих слов сжималось сердце.

Завтра же он будет у Колычева!

Ужин окончился. Друзья подхватили пьяного Свищева. Патмосов, пользуясь этим, выскользнул от них и уехал домой.

XII

Пафнутьев приехал утром не столько с докладом, сколько из любопытства.

– Ну, что? – встретил его вопросом Патмосов.

– Опять выиграл и опять был один!

– Играл в железнодорожном?

– Да!

– Много выиграл?

– Теперь уже очень много. Вчера тысяч шесть, да раньше, почти две недели. Какой, больше!

– Я думаю, он отыгрался, – решил Патмосов.

– Наверное! – с убеждением сказал Пафнутьев. Патмосов отказался от завтрака и поехал из дома. Он отправился в Южный банк.

– Михаил Андреевич в правлении? – спросил он.

– Так точно! – ответил швейцар, снимая с него шубу. – Пожалуйте наверх!

Патмосов поднялся во второй этаж и подал курьеру свою карточку.

Через несколько минут он вошел в роскошный кабинет директора Южного банка.

Колычев – сын поднялся к нему навстречу.

Патмосов вгляделся в его бледное, осунувшееся лицо и поразился его болезненному виду.

– Пожалуйста! – Колычев указал Патмосову на кресло, сел сам и придвинул к Патмосову ящик с сигарами.

Патмосов твердо взглянул ему в глаза и решительно приступил к делу:

– Я приехал из личного к вам расположения с просьбою прекратить игру в карты!

Колычев, видимо, не ожидал разговора на подобную тему и в изумлении откинулся.

– Но, позвольте, – начал он с обидною вежливостью, – на каком основании вы…

Патмосов поднял руку, перебивая его:

– Как расположенный к вам человек. У вас семья, отец, у вас положение, незапятнанное имя…