- -
- 100%
- +
– Так! Вас к следователю вызовут.
– А куда хотите, лишь бы схватить того мерзавца, то есть Кругликова.
– Ну, теперь он не уйдет, – с улыбкой сказал начальник сыскной полиции. – Много через неделю вы его увидите здесь. А теперь повторите, как вы назвали убитую.
– Вдова купца первой гильдии Анастасия Петровна Коровина, тридцати двух лет, из Саратова.
– Так. Нет ли у вас ее фотографии?
– Как же – с… с собой принес. Извольте! – и Семечкин подал начальнику фотографическую карточку.
Тот увидел жизнерадостное молодое лицо типичной русской красавицы и воскликнул:
– Отлично! Ну, а того как звать?
– Курский мещанин Антон Степанович Кругликов.
– Вы записали, Август Семенович?
– Все.
Начальник встал, давая понять Семечкину, что прием окончился.
– Идите к себе домой и ждите. Вы увидите, как мы его живо сцапаем. Да! И сами не уезжайте… ни – ни! Вы еще нам пригодитесь.
– Никуда – с… будьте без сомнения, – сказал Семечкин, кланяясь и на цыпочках уходя из кабинета.
Начальник радостно потер руки и сказал помощнику:
– Вот удача‑то! А? Сразу все открылось – и жертва, и преступник. Увлек, завел, убил и ограбил. Ну – с, Август Семенович, будем действовать. Наши молодцы здесь?
– Кажется, здесь еще. Сейчас! – помощник выскочил в коридор узнать, не ушли ли Чухарев с Калмыковым, и тотчас же вернулся в кабинет начальника, – Здесь.
– Так, – сказал начальник и нахмурился. Потом он встряхнул головой и решительно заговорил: – Пусть идут в адресный стол и узнают, где жили этот Кругликов и Коровина. Потом один пойдет по указанным адресам и разузнает все про их жизнь. Пусть возьмет фотографию. А другой пусть пройдет по участкам, где они были прописаны, и тоже наведет справки. Затем пошлите телеграмму с допросом, что за птица этот Кругликов. В Курск пошлите, затем в Саратов – откуда он взялся и куда выехал, затем в Москву, не жил ли такой, и по всем большим городам. Поняли? И делайте это сейчас, не медля.
– Слушаю – с, – сказал помощник и, выйдя из кабинета, тотчас приказал позвать к себе Чухарева и Калмыкова.
Те оба сразу ожили, едва услыхали сообщение помощника.
– Теперь уж он от нас не уйдет. Мы живо, – воскликнул Чухарев. – Я, Август Семенович, сразу почувствовал что‑то, едва увидел этого Семечкина.
– И я, – мрачно сказал Калмыков.
– Ну, хорошо! Вот вам инструкции – и с Богом, – сказал им помощник начальника и углубился в составление телеграмм.
Чухарев и Калмыков прямо направились в адресный стол. Они прошли в справочное отделение и, как свои люди, начали перебрасывать карточки. Чухарев искал Кругликова, а Калмыков – Коровину.
– Есть! – сказал Калмыков.
– И я нашел, – отозвался Чухарев и, вынув бумажку, взял карандаш и начал делать выписки. «Приехал 10 октября, прописан по Литейному проспекту, в д. № 51, меблированные комнаты. Жил до 1 ноября. Прописан в Толмазовом переулке, в д. № 3, меблированные комнаты. Жил до 25 ноября. Прописан – Невский пр., дом № 54, меблированные комнаты. Жил до 5 декабря. Выехал». Больше справок не было. Хотя после каждой справки значилась отметка: «Выехал из города». – Так, – сказал Чухарев, – а у тебя?
Калмыков показал свою выписку, и она оказалась с теми же адресами.
– Значит, вместе. Ну, тем легче, выходит. Ты теперь по участкам, а я – по адресам, – и Чухарев, встряхнув руку сотоварища по делу, вышел из помещения адресного стола.
Он решил идти по порядку выписки и посетить сперва дом № 51 по Литейному проспекту.
Меблированные комнаты Галушкина занимали в этом доме четыре квартиры. Чухарев прошел к самому хозяину и спросил о Кругликове и Коровиной.
– Как же… у меня жили. Снимали двадцатый номер. Переехали. Позвольте! – Галушкин взял со стола книгу, посмотрел в нее и сказал: – Въехали вечером девятого октября с вечерним поездом. Оба вместе, как муж и жена. Я даже так поначалу подумал. А уехали, как есть, тридцать первого числа. Он сказывал, что к себе, в Сибирь куда‑то.
– В Сибирь он потом пойдет, – с усмешкой сказал Чухарев, записав показания. – Ну, а как они жили?
– Да и это сейчас объясним, – сказал Галушкин и позвонил.
Вошел слуга.
– Позови мне Машу! – распорядился Галушкин и, когда слуга вышел, объяснил Чухареву: – Это – горничная из того коридора.
В комнату вошла миловидная девушка.
– Вот, Маша, – обратился к ней хозяин, – расскажи этому господину, как жили Крутиков и Коровина. Помнишь их? Он такой рыжий, с бородой.
– Очень хорошо помню, – ответила девушка. – По – хорошему жили… как муж с женой. Она раз мне даже сказывала, что бумаги у них не все еще выправлены, а как выправят, так и поженятся. Все целовались. Больше дома сидели, а как вечер, так и в театре.
– Заходил к ним кто‑нибудь?
– Не помню… кажись, никого. В одиночестве жили.
– И не ссорились?
– Никогда.
– А в чем дело‑то? – спросил Галушкин.
– Ее убили и изрезали на куски. Вот голова ее, – сказал Чухарев, показывая фотографию.
– Ай – ай – ай! – изумился Галушкин, беря снимок. Маша подошла и тоже стала разглядывать его.
– Не признаю, – сказал Галушкин, – да и видел я ее мало – только как приехала.
– Она! – закричала Маша, взглянув на фотографию. – Вот как живая.
Чухарев ушел. Первый успех ободрил его. Он сознавал, что напал на след, и шел по нему, как добрая ищейка.
В Толмазовом переулке меблированные комнаты занимали целый надворный флигель в два этажа. К Чухареву на лестницу вышел сам хозяин, лысый старик в темных очках, и провел его в свободную комнату.
Чухарев объяснил, кто он и зачем пришел.
– Как же!.. Очень хорошо помню. Приехали вечером тридцать первого октября. Хорошо помню. Еще у меня тогда жилец из третьего номера сбежал. Номер четырнадцатый заняли, отличный… два рубля в сутки.
– Как жили? Кто им прислуживал?
– Прислуживала Анютка. Только ее нет теперь – прогнал я ее, подлую. А как жили, я знаю. Я всех жильцов знаю – время есть, я и слежу.
– Дружно жили? Бывали у них кто‑нибудь? Заезжали?
– Дружно, очень. Видно, любовники. Днем спали, потом шли обедать вместе, а вечером в театр или куда. Дел никаких не делали, и никого у них не было. А потом вдруг она хворать начала, да все круче, круче. Он беда как убивался, все мне жаловался. «Боюсь, – говорит, – умрет». Я говорю: «Доктора позовите!«А он: «Нет, – говорит, – я ее лучше домой увезу». И увез. Закутал всю, – шалями покрыл и увез.
– Когда и куда?
– Позвольте… Это было… сейчас после Екатерины… Да, да, двадцать пятого ноября увез. Сказывал, домой – в Красноярск, что ли. «А в Москве, – говорит, – полечу».
Чухарев прошел на Невский проспект, в дом № 54. Там его встретила хозяйка.
– Кругликов? – заговорила она. – Такой рыжий, с бородой? Как же, помню! Он недолго жил – всего неделю или дней десять. Приехал с больной женщиной, и как ввел ее, так они и заперлись. Редко даже прислуга входила. Он то придет, то уйдет, а она все лежит… даже неприятно было. А потом один раз вывел ее, всю закутанную, и увез. «В больницу», – говорит. А там через три дня и сам уехал… один.
– А поклажа была?
– Как же! Чемодан слуга выносил, а с ним сверток с подушкой, сумочка дорожная, да в руке еще картонка.
– Зашитая?
– Да. Будто от платья.
– Справьтесь: когда въехал и выехал? Когда ее выписали?
– Сейчас! – Хозяйка поднялась с кресла, достала книгу, надела очки и стала искать по страницам. – Вот, – и она указала на записку.
Чухарев нагнулся и прочел: «Кругликов, Антон Семенович, мещанин, приехал из Петербурга 25 ноября. Комната № 8, выехал 5 декабря. Коровина, Анастасия Петровна, купеческая вдова, приехала из Петербурга 25 ноября, комната № 8, выехала 1 декабря».
– Благодарю вас, – сказал Чухарев и вышел.
Жар его остыл сразу. Что же дальше? Ну вот, проследил он Кругликова до самого конца, и все. Сперва тот ее, то есть Коровину, вывез, а потом сам уехал. Черт знает что! Ничего и не разобрать!
Сыщик покрутил головой, тихим шагом направился в знакомый ему трактир» Плевна» и, к своей радости, увидал там Калмыкова.
Тот с мрачным, сосредоточенным видом пил пиво. Кругом полупьяные мужчины и веселые женщины оглашали зал смехом, визгом и говором, орган с увлечением гудел» Гейшу», а Калмыков сидел мрачнее тучи.
– И ты тут? – окликнул его Чухарев.
– И я тут.
– Ну, что сделал? – спросил Чухарев, а затем, не дожидаясь ответа, сел к столу, подозвал лакея, заказал ему водку и еду и снова повторил свой вопрос.
– Ничего, – мрачно ответил Калмыков. – Везде прописан по порядку. Паспорта как паспорта. Выписывали везде в отъезд, и все. Ищи ветра в поле! Нет, я откажусь. Решено. Ну их! А ты?..
Чухарев вздохнул, переждал, пока ему подали то, что он заказал, потом выпил водки, закусил и лишь после этого сказал:
– И я тоже. Ходил, ходил, все будто делаю что – а там хлоп, и ничего нет. Был этот самый Кругликов и весь вышел. Не сыскать его, нет!
– Главное – следов нет, – сказал Калмыков.
Чухарев кивнул головой, выпил еще рюмку и стал жадно есть, а Калмыков молча пил свое пиво.
Потом и Чухарев перешел на пиво, и поздно вечером они, взявшись под руку, пошатываясь, направились к своим домам. Встречные хулиганы и жулики узнавали их и с почтением здоровались с ними.
VI
Увлечение и любовь
В буфетной комнате при совете присяжных поверенных в углу за столиком сидели Горянин и его друг Прохоров, тоже присяжный поверенный.
– Да ты изменился, – сказал ему Горянин, продолжая разговор.
– Изменишься! – желчно ответил Прохоров. – От тебя я не скрываюсь. Я влюблен в нее, как гимназист. Одно время она как будто отвечала мне. Помнишь – в театре? Евгения Павловна пошутила насчет свадьбы, и она ничего…
Горянин молча кивнул головой.
– И вдруг, – со злобой в голосе сказал Прохоров, – является этот Чемизов – и все прахом. – Он стукнул по колену сжатым кулаком и замолчал. Его красивое, с тонкими чертами лицо омрачилось, густые брови сдвинулись, серые глаза потемнели. – Скажи мне, Алексей Петрович, – продолжал он, – откуда этот Чемизов? Где ты достал его?
Горянин беспечно пожал плечами.
– Встретился с ним в кружке Полонского. Кого там не бывает! Разговорились, и он вдруг оказался моим товарищем по гимназии. До пятого класса шли вместе, а там он в юнкерское перешел. Вот и все. Где он был по сие время – не знаю, что он и кто он – тоже. Живет хорошо, видимо, обладает средствами, холост и, главное, занимателен…
– Черт знает! – возмутился Прохоров. – Ты вводишь его в свой дом, со всеми знакомишь…
– Ревность? – засмеялся Горянин. – Да отчего же не ввести мне его в дом? Он вполне приличен, интересен, знает массу анекдотов. К тому же в нем есть что‑то таинственное.
– Вот – вот! Елена Семеновна убеждена, что это – необыкновенный человек, – сказал Прохоров.
– Моя Евгения Павловна – тоже, – подхватил Горянин. – Он у нас раза три в неделю бывает. А согласись, – сказал он, смеясь, – тогда, вечером, он всех занял?
– Простой опыт гипнотического внушения, и попался ему дурачок Хрюмин.
– Ну, мы бы и этого не сделали.
– Потому что не фокусники, а если бы и сделали, то не для увеселения публики…
– Ну, ты совсем взбесился! – пожав плечами, воскликнул Горянин и встал. – Пойду в канцелярию, почитаю дело. До свиданья! Заходи!
– Зайду, – Прохоров задержал руку Алексея Петровича, – а про Чемизова этого я наведу справки. А?
– Наводи, коли охота есть, – и Горянин, кивнув головой, вышел.
Прохоров опустил голову и задумался.
С год тому назад он познакомился с Еленой Семеновной Дьяковой и полюбил ее. Она не отклоняла его ухаживания, появлялась с ним и на вечерах у знакомых, и в театре, и на выставках, позволяла касаться интимной стороны жизни и вдруг сразу словно отрезала – с того злополучного вечера у Горянина.
Если бы это случилось сто лет тому назад, Прохоров просто зарезал бы этого Чемизова. А теперь…
Прохоров вздохнул, встал и уныло побрел по коридору.
«Сегодня же увижу ее и объяснюсь», – решил он и вдруг ободрился.
Дома он пообедал, отбыл свои приемные часы, к восьми часам вечера оделся и поехал к Дьяковой. Горничная встретила его и, не растворяя двери, через цепочку сказала:
– Барыни дома нет. Уехали в театр.
– Одна?
По лицу горничной скользнула чуть заметная усмешка.
– С Григорием Владимировичем. Они теперь завсегда с ними ездят.
У Прохорова закружилась голова.
– Кланяйся барыне, скажи, что я был, – проговорил он, стараясь казаться равнодушным, и стал спускаться с лестницы.
На улице он очнулся. Тоска охватила его жгучей болью.
– О, черт! – вслух произнес он. – Не гоняться же мне за нею.
Вдруг он услышал возглас: «Сергей Филиппович! Наше вам!» – и, подняв голову, увидел купца Авдахова, которого однажды защищал в суде.
– Савелий Кузьмич, здравствуйте! – сказал он.
– Вот рад‑то! – воскликнул Авдахов, запахнув дорогую шубу. Его лицо лоснилось, глаза маслились, губы затягивала блаженная улыбка, и только теперь адвокат заметил, что купец немного пьян. – Вот рад‑то, – повторил тот. – Вы куда изволили?
– А никуда, так…
Авдахов восторженно всплеснул руками и завопил:
– Ловлю, коли так, не выпущу. Едем с нами! Уж и угостим же мы вас!.. Сегодня вы – мой… Егор! – крикнул он. – Ходи сюда!
Прохоров оглянулся и увидел, как из широких саней, запряженных парой под синей сеткой, стал выходить крепкий, коренастый мужчина в дорогой шубе и бобровой шапке.
– Егорий! Вот друг, – крикнул Авдахов, – господин Прохоров, адвокат… Меня спас, всему научит. Зови с нами! Это, – сказал он Прохорову, – мой кум, Егор Егорович Семечкин, купец из Саратова. Тоже по хлебной части.
Семечкин протянул руку Сергею Филипповичу и сказал:
– Сделайте честь! Не побрезгуйте!
Прохоров был рад забыться.
– С удовольствием, – согласился он и через минуту сидел в санях против купцов – приятелей.
– В» Самарканд»! – крикнул Авдахов своему кучеру.
Сани двинулись и понеслись по снежным улицам.
А в это время Дьякова переживала давно забытые чувства.
На сцене знаменитый артист в костюме Демона пел свою песню Тамаре, и мягкие звуки ласкающей струей вливались в душу Елены Семеновны. У своего локтя она чувствовала руку Чемизова, и от его прикосновения острая дрожь проходила по всему ее телу.
– «В любви, как в злобе, верь, Тамара, я неизменен…«Не смею сказать: велик, – прошептал Чемизов, когда певец под гром рукоплесканий окончил свою арию.
Дьякова чуть заметно вздрогнула и окинула своего собеседника томным, разнеженным взглядом.
По окончании каждого акта она выходила в фойе и, опираясь на руку Чемизова, прогуливалась там, среди оживленно гудящей толпы.
Чемизов был красив. Его лицо со строгими, правильными чертами, с глубоко сидящими и сверкающими глазами невольно останавливало на себе внимание; какую‑то особую торжественность приобретало оно от гладко выбритых усов и бороды. Он был высок ростом, строен, в безукоризненно чистом белье, и вся его фигура производила впечатление аристократичности. Дьякова шла, опираясь о его руку, и с тщеславным удовольствием замечала, какими взглядами окидывают ее спутника встречающиеся девушки и дамы.
– Когда я смотрю на вас со стороны, – сказала она своему кавалеру, – вы мне кажетесь чем‑то вроде великого магистра масонской ложи.
Чемизов, улыбнувшись, сказал:
– Может быть, это и так.
– В вас есть что‑то недосказанное, – сильнее опираясь на его руку, сказала Елена Семеновна, – словно тайна. И это влечет…
– Вы верите в симпатию и антипатию? – спросил он.
– О да!
– Я сразу почувствовал, что вы станете на моей дороге, едва увидел вас, – тихо продолжал Чемизов. – До этих пор я считал себя свободным, как сокол.
– А теперь? – тихо спросила молодая вдовушка.
– Теперь я связан…
Эти слова, сказанные почти шепотом, были для Дьяковой слаще всей прослушанной музыки. Она взглянула на своего спутника и увидела строго сжатые губы, нахмуренный лоб и сосредоточенно смотрящие пред собою глаза. Что‑то роковое показалось ей в его лице, и она почувствовала власть этого человека над собой. Спектакль окончился.
– Ну, домой! – весело сказала Елена Семеновна.
Чемизов помог ей накинуть ротонду, надеть капор, и они вышли на широкую площадь, залитую электрическим светом.
Был легкий мороз. В воздухе кружились снежинки, тихо спускаясь на одежду и на землю нежными сияющими звездочками.
– Хотите прокатиться? – сказал Чемизов.
– О, с радостью! – ответила Дьякова.
Чемизов выбрал лихача, бережно усадил свою даму в санки, сел рядом, охватил ее талию правой рукой и сказал кучеру:
– По Каменноостровскому на Острова и назад.
Лихач тронул вожжами, и сани понеслись.
Они миновали город и помчались по широкому проспекту. Их сани обгоняли звенящие бубенчиками тройки. Навстречу тоже проносились сани и тройки, и на проспекте чувствовался разгул лихой жизни.
Но вот сани свернули налево, на Каменный остров. Шум проспекта остался позади, и Чемизова и Дьякову вдруг охватила торжественная тишина зимней ночи.
Кучер сдержал широкий бег рысака, и они двигались среди деревьев, опушенных снегом, сверкающих и искрящихся в волшебном лунном свете.
Все было словно сказка. Вокруг них, казалось, был сказочный, заколдованный лес; город с его шумом и жизнь с ее суетой остались далеко – далеко. Они были теперь словно Царь – девица и Иван – царевич на Сером Волке. Нет ничего, только они одни. Сладкая истома охватила Дьякову. Она почувствовала, что рука ее спутника крепче обняла ее, а вслед за тем другая рука проникла за полу ее ротонды, и их руки сплелись в горячем пожатии. К лицу Дьяковой склонилось лицо Чемизова, пред нею, как звезды, сверкнули его глаза. Она откинула голову, и в тот же миг его губы впились в ее и замерли в поцелуе. Небо, сверкающее звездами, казалось, приблизилось к ним. Елена Семеновна на миг потеряла сознание, и острая до боли истома охватила ее.
Но в этот момент кучер дернул вожжами, и сани понеслись в легком беге коня. Они свернули и снова выехали на проспект. Замелькали фонари, зазвенели бубенчики троек. Чемизов отнял свои губы и пожал руку Дьяковой. Она очнулась. Они уже были в городе.
– «Миг один, и нет волшебной сказки, и душа опять полна возможным», – продекламировал Григорий Владимирович.
– Ты любишь меня? – тихо спросила Дьякова.
– Зачем ты спрашиваешь? Ты ведь знаешь, – ответил он.
Елена Семеновна схватила его руку, сжала и замерла в сознании безмерного счастья.
Чемизов довез ее до дома, бережно высадил из саней и дождался, пока швейцар открыл дверь подъезда.
– До завтра… милый! – тихо сказала Дьякова.
– До завтра! – ответил Чемизов.
Дверь подъезда захлопнулась. Григорий Владимирович сел в сани и приказал кучеру:
– На угол Морской и Невского!
Через десять минут он входил в шумный игорный зал одного очень популярного клуба.
– А, Григорий Владимирович! Так и вы играете? – воскликнул Хрюмин, подходя к Чемизову.
– Играю.
– Счастливо?
– Сегодня буду играть счастливо, – уверенно ответил Чемизов.
– Ну, тогда я буду с вами в доле. Вот вам сто рублей.
Чемизов отстранил деньги, говоря:
– Я играю только на свое счастье и на свой страх.
Хрюмин деланно улыбнулся и спрятал деньги. Григорий Владимирович подошел к столу, где велась самая крупная игра, и начал крупными кушами. Счастье улыбалось ему, и он играл с каждым ударом все смелее.
– Место свободно, – сказал наконец банкомет, проиграв последние деньги.
– Я занял, – заявил Чемизов и сел за стол…
А в это время Дьякова лежала в постели, закинув за голову руки и устремив мечтательный взор в окружающую ее темноту. Ее взволнованная страстью грудь порывисто дышала; полуоткрытые губы улыбались и шептали имя Чемизова, доверяя сумраку ночи тайну своего сердца. И казалось ей, что она любит в первый раз – так горячо, так искренно было ее чувство.
А Прохоров в компании Авдахова, Семечкина и еще каких‑то бородачей купцов слушал тоскливую песню цыганки Тани и плакал пьяными слезами.
VII
Свет погас
Начальник сыскной полиции вернулся с утреннего доклада градоначальнику, видимо, довольный и, тотчас позвав к себе помощника, сказал ему:
– Вот, Август Семенович, его превосходительство остался доволен нами, а все‑таки…
– По поводу чего?
– Да по делу о ноге и руке, – нетерпеливо сказал начальник. – Так вот теперь постараться надо. Да! Оказывается, этот генерал Чупрынин имеет огромнейшее знакомство и везде – понимаете ли? – везде рассказывал про своего Милорда и руку всякие ужасы. Графиня Фигли – Мигли сказала его превосходительству, что у нас, в Петербурге, жить страшно. Вообще шум из‑за этого преступления не прекращается. Вы пока что сделайте, чтобы в газетах напечатали успокоительные известия: полиция, дескать, на следу, ну и вообще… – Начальник перевел дух, закурил папироску и спросил: – Ну, а что нового? Узнали что‑нибудь?
Август Семенович развел руками и, помотав головой, ответил:
– Оба в совершенном унынии. Проследили, где останавливались эти Кругликов и Коровина; прописки все верные, Чухарев узнал, что эта Коровина вдруг стала хворать, в последнем местожительстве совсем не выходила. Потом Кругликов ее вывез, а затем сам уехал…
– Позвольте, – сказал начальник, морща лоб и почесывая переносицу, – здесь что‑то есть. Позовите Чухарева!
Помощник вышел и вернулся с агентом. Маленький, в рыжем старом пиджаке Чухарев еще с порога начал кланяться начальнику.
– Расскажите мне о ваших розысках по порядку! – приказал ему начальник.
Чухарев переступил с ноги на ногу, одернул пиджак, кашлянул в руку и начал:
– Как мне изволил приказать Август Семенович, я поначалу отправился в адресный стол…
Вслед за тем Чухарев, оживляясь, рассказал все свои искания, не упуская ни малейшей подробности.
Начальник слушал его, играя разрезным ножом и морща лоб.
– Так! – сказал он. – Приехал, значит, девятого октября, а в конце ноября она стала хворать. После двадцать пятого она совсем слегла, и первого декабря он увез ее, а пятого – и сам уехал. Вот данные.
– Совершенно верно! – в один голос сказали Чухарев и Август Семенович.
– Отлично! – отбрасывая нож и беря папироску, произнес начальник. – Теперь это ясно.
На этот раз и помощник, и Чухарев промолчали.
– Ясно, что он ее отравил, а потом убил, – медленно проговорил начальник.
– Но он ее вывез из номеров, – сказал помощник.
– Вывез и убил, – ответил начальник.
– Где же?
– Вот и надо искать, – не смущаясь, ответил начальник. – Главное у нас есть: приметы и паспорт. Ну – с, а какие ответы по телеграфу?
– Только что получил, – помощник вышел и вернулся с пачкой телеграмм. – Вот что нам сообщают, – и он начал докладывать, по очереди кладя телеграмму за телеграммой на стол перед начальником. – «Москва. В начале сентября, до третьего числа, приехал Кругликов и остановился в» Лоскутной» гостинице, а восьмого октября выехал, дав выписку на Красноярск. Десятого сентября приехала Коровина, остановилась в» Большой Московской» гостинице. Уехала восьмого сентября, дав отметку в Тамбов».
– Отлично! – сказал начальник, проглядывая телеграммы. – Дальше!
– «Саратов. Кругликов приехал в июле, остановился в» Северной» гостинице, уехал первого сентября, отметился в Кишиневе». О Коровиной все то же, что вчера этот Семечкин говорил. Выехала седьмого сентября.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.